Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Отношение к цвету всегда было частью моей внутренней жизни. Помню, металась, когда еще не до конца была мною осознана невозможность существования моего второго брака, несовместимость, которая становилась ужасом, тупиком. В одну из тех ночей увидела сон. Все было сочно-коричневым – какой-то большой коричневый камень, как будто картина в раме, и белые зубья сомкнутой полосой прорезывают коричневый цвет поперек. «Крик камня» – так называлась эта картина во сне. Так цвет мне прояснил, что со мной, в каком состоянии пребывает моя душа.

Цвет, музыка, которая иногда звучит во мне, и что-то еще, то, что я называю эмоциональной теплотой, наполняют воспоминания. Выглядят они просто буквами и словами, но я ощущаю их цвет и тепло, атмосферу, в которой эти воспоминания оживают, становятся объемными и в разной степени дорогими, близкими.

Вечером ложусь спать, в комнате тихо до дальнего звона в ушах. Включаю маленькое радио: с тех пор как живу одна, это мой собеседник каждую ночь. Знаю станции, которые мне нужны, где меня ждут и новости, и размышления и неожиданные встречи, и вдруг знакомые голоса и радость от соприкосновения с ними и тогда возникает (прорывается) поток воспоминаний. Так как-то мне встретился Родион Щедрин, в моей молодости Робик, он говорил из Мюнхена, где теперь живет. Это было давно, но помню неожиданность и радость. На днях слушала о выставке грузинских художников в Голландии, звучала какая-то новая музыка, что-то в ней было знакомое, в тянущихся звуках медленной мелодии, а потом заговорил ее автор – Гия Канчели. По голосу угадала его усталость, слушала разговор и с теплом, и с печалью. Последний раз слышала его тоже по радио, после чудовищной 5-дневной войны России с Грузией. Гия был взволнован, оскорблен, он говорил, что больше в Москву не приедет. Было больно и печально. Вот так живу рядом со своими друзьями прошлого. С кем-то иду по разным дорогам, а с кем-то мысленно совпадаю. В этот раз Гия сказал и о Люле, своей жене, тонкой и мудрой, которую я всегда любила, и тихая радость пришла ко мне от этой встречи.

И так в моих ночных радиовпечатлениях появляются вдруг знакомые голоса. И прошлое соединяется с сегодняшним. И слушаю музыку, какую-то впервые, а какую-то слышала и раньше, в жизни, но не вслушивалась, не вдумывалась, и это новое, ночное впечатление делает ее понятной, открывает глубже. И так все переплетается – и звуки, и голоса, и воспоминания, и мысли, размышления, возмущение, согласие-несогласие и радость узнавания – темнота ночи помогает сосредоточиться, суета уходит и после этих встреч с людьми, с их мыслями, с музыкой, неожиданно для себя засыпаешь.

О многом размышляешь, слушая чужие мысли, знакомясь с ними, соглашаясь или не принимая, и так идет моя ночная жизнь и к утру «вырастаю» с новыми взглядами, новым узнаванием, наполненная самой разной информацией.

Так открылся Пьяцолло, его танго. А было это через Толю Агамирова. В одной из передач «Эхо» сказали, что умер Анатолий Агамиров. Было и неожиданно, и очень больно. Толя был мужественным и энергичным человеком. Знал очень много и обладал прекрасной памятью. Время от времени мы говорили подолгу по телефону обо всем – и о Тбилиси, где он в детстве жил на ул. Махарадзе (около нас) в доме, когда-то принадлежавшем его деду Агамирову, где позже жила семья Филиппа Махарадзе. Я была старше Толи и помнила обо всем, что он рассказывал – Тифлис для нас был общим.

На стене над моей кроватью я повесила пять персидских миниатюр (ксерокопии в рамках) из любимого с детства альбома, изданного в Тбилиси музеем Востока. Яркая танцовщица, девушка с оленем, несколько девушек в национальных нарядах. Смотрю на них и думаю о загадочной Персии, которую знала в детстве, с языком фарси, с великолепными сказками, с персидскими коврами, удивительной миниатюрой. Сегодня это мусульманская страна Иран, во главе которой не шах, а аятолла, где женщины ходят в парандже, где слышно о военных подготовках, агрессии, и ничего неизвестно о культуре как прошлого, так и настоящего времени. Разные лица. Неужели это одна и та же страна? И тот же народ?

Задаю вопросы истории, не ожидая ответа. Неужели исчез теплый, гостеприимный, дружелюбный, щедрый Тбилиси моего детства? Люди те же и в то же время другие. И опять вопрос – что это? Навсегда или период, а те отличительные черты – они кончились, исчезли? И вопросы сыплются один за другим.

Ночью, полной бессонницы и размышлений, которые возникают, рождаются оттого, что я слышу по радио – как беседа Дм. Быкова «Был ли Горький?», или концерт и монолог виолончелиста Миши Майского, и многое разное, и политика, и экономика, и все что слышу, а потому и думаю, чувствую, и это перемежается с физическими ощущениями постоянно болящих ног, и все это вместе становится толчком для мыслей, которые выражаются словами легко, как это не получается высказать вслух, когда мешает какая-то физическая преграда – сам звук, который задерживает ход мыслей. Молча, я, думаю точнее, иная, другая, чем когда говорю, когда не могу ответить собеседнику точно, потому что звук голоса моего задерживает мысль, и я ее теряю, и говорю что-то эмоциональное. А то что хотела сказать – так и не было произнесено. Значит, не смогла вслух донести свою мысль, не была понята и не была истинно той, какая я есть. Ночью мысль идет легко.

Страны и люди

Я много путешествовала, много видела, побывала в разных странах. Но особенно хотелось рассказать о Венгрии.

Страны, как и люди, становятся близкими, понятными, дорогими.

Чувство к Венгрии, а затем и желание его выразить возникло еще в 1969 году, когда я как корреспондент Армянского телеграфного агентства была в Венгрии для освещения в республиканской печати проходивших там Дней армянского искусства – праздника, в котором участвовали артисты из Армении.

Обилие впечатлений переполнило тогда мое сердце и душу. Работать мне приходилось много – днем поездки с армянской делегацией, официальные встречи, ровно в два часа разговор по телефону со стенографистками ТАСС в Москве – передавала подробную информацию для Еревана, затем снова встречи, выставки, официальные мероприятия и вечером концерты, спектакли. Ночью писала текст для передачи на Ереван к следующему дню и в таком ритме прошли первые четыре дня.

Видела вместе с нашей делегацией Дунай, Будапешт с горы Геллерт, остров Маргит, парк Аквинкум, заводы, театры.

Все осталось в памяти; но не хотелось описывать то, что многократно опубликовано. О Венгрии изданы хорошие путеводители, книги, проспекты. В них прекрасные иллюстрации, точные факты, цифры. Читая их, перед глазами проходят века, эпохи, вы познакомитесь с природой, архитектурой, экономикой. Эти издания даже умудряются передать своеобразный колорит и атмосферу городов страны, спокойные воды Балатона, шумный ритм Будапешта. Это чудесно, вечно и каждый раз ново.

Но в ту поездку я увидела прежде всего жителей Венгрии. И люди заслонили для меня все путеводители. Неверно сказать, что люди слились с природой, архитектурой Венгрии – они ее представляли, и я все увидела через людей и через них полюбила ее навсегда.

В том мае 1969 года мне довелось встретиться с десятками самых разных людей. Это были писатели, художники, рабочие, жители деревень, государственные деятели, журналисты, переводчики – с которыми мы жили в те дни общей жизнью. Были такие, которых видела каждый день, знала их выражение лица, глаз, улыбку. Таким был лифтер в гостинице «Саботшаг» (позже «Хунгария»), с лукавой и приветливой улыбкой встречавший и провожавший меня, всегда спешившую. Запомнился юноша-официант, который без моей просьбы на второй же день принес мне обед в номер, поняв, что в час обеда я прикована к телефону, так как именно в этот час я должна была говорить с Москвой.

Но в сердце Венгрия вошла восторгом в тот день, когда я, закончив передачу информации, поехала с шофером Бела, из общества «Венгрия – СССР» догонять нашу делегацию в г. Печ, где был очередной концерт. Мы ехали по прекрасной дороге, в голове у меня были обрывки фраз для следующей информации, мимо пролетали деревни, луга, городки, шпили костелов. Смотрела на все с интересом путешественника. Ехать надо было часа четыре. Молчаливый, основательный Бела знал немного русских слов, оба мы немного знали немецкий и с грехом пополам вели беседу. Он рассказал мне о своей семье – жене и сыне. Я интересовалась, почему в церквях, мимо которых ехали, разные шпили. Он объяснил, где реформаторская церковь, где костел, где молельный дом и так, постепенно, в разговоре под мерный шорох колес, ветра в окошко, голоса Белы, я начинала отходить от своего рабочего ритма, от напряжения. И как-то все потеплело, успокоилось, осветилось яркими красками, пришла тихая радость. По краям дороги, по обе ее стороны, раскинулось зеленое поле с неяркими цветами на высоких стеблях, постепенно оно переходило к холмам. Трава, подгоняемая небольшим ветерком, поднимаясь как на волне, переливалась разными оттенками зеленого и скатывалась куда-то вдаль. Впереди виднелись черепичные крыши.

Страстно захотелось задержать это состояние. Неожиданно для себя попросила остановить машину, сошла и стала ходить по лугу, собирая полевые цветы, сердце колотилось, как от радости встречи. Взволнованная с охапкой цветов я вернулась в машину. Ощущение счастья, единения с природой не оставляло меня. В это мгновение я поняла, что чувствую ритм этой земли, аромат этого поля – они и сейчас во мне живут, как знак откровенья. Бела был тронут моим волнением, и дальше мы ехали молча.

Этот день стал началом моей постоянной тяги к Венгрии. И дальше было много работы. Но усталость исчезла и была нарастающая радость узнавания.

Все переплетается. Вспоминая о той встрече с природой, том ощущении единства с ней и испытанного восторга, сейчас возникло и другое воспоминание. Осенью 1984 года, под вечер, мы ехали на машине Гии (Георгия) Канчели, грузинского композитора, светлый луч современного искусства. Возвращались с песенного фестиваля (который организовал в Ереване мой сын) в Тбилиси и уже почти подъезжая к пригороду, мы увидели огромное стадо овец. Овцы шли по дороге и по лугу вокруг, мягко толкаясь друг в друга, негромко блея. Овец казалось сотни. Мы ждали, когда дорога станет свободной. Вечерний воздух был особенно спокоен, сплошной негромкий фон создавало двигающееся стадо, а над ним звучали голоса пастухов. Они разговаривали друг с другом спокойно, привычно громко с радостными интонациями возвращения, ровным крепким шагом двигаясь вперед, временами привычно подгоняя возгласом овечек. Рядом шли статные кавказские овчарки. И всепоглощающее чувство покоя и гармонии обступило нас. Мы замерли, прикоснувшись к вечности. Не знаю, как точнее назвать ощущение, которое вдруг посещает и все вокруг внезапно озаряется особым светом, особой благодатью, когда все суетное уходит в небытие, напрочь исчезает, мысли устремлены в видимое и впереди и вокруг есть только вечная природа, могучая и прекрасная не просто красота необыкновенная вызывает восторг души, а стоящая за ней, за красотой, истина, настоящее. Да, это соприкосновение с вечным, его касание.

Не сравниваю виденное – это бесполезно, сравниваю свой восторг перед разным, но рожденным одним и тем же.

Точно так же бывало по дороге в Гарни, в Армении, где, поднявшись к арке Чаренца, можно стоять часами, впитывая библейское безмолвие, медленно переводя глаза слева направо или справа налево, полностью охватывая взором видимое чудо, чудо естества, прикасаясь к красоте истины, восторгаясь ею, сливаясь с ней.

Но вернусь в Венгрию. В Национальном оперном театре к дням Армении была приурочена премьера балета «Спартак» Арама Хачатуряна. Меня связывали с ним давние дружеские отношения, в том числе моя работа о его киномузыке. В этот раз я привезла ему ноты «Реквиема» из последнего акта балета. Постановщики балета нашли другое решение – реквиема в спектакле нет. Позвонила Араму Ильичу в гостиницу «Саботшаг». Он очень волновался, сказал, что категорически не может согласиться с трактовкой, которая дана в этой постановке: предрешенную судьбу Спартака, пролог с распятием героя и т.д. Это заинтересовало меня, и в тот же вечер я позвонила балетмейстеру, и была сейчас же приглашена к нему и на такси поехала в старую Буду. Улицу сейчас не помню, номер дома – 30, и помню, как, выйдя из такси в уютную темноту с деревьями, шумящими листвой, я стояла около подъезда у высоких деревянных ворот, ведущих вглубь двора серого каменного дома, и показалось это чем-то очень знакомым. Да, это перекликалось с городом моего детства – Тбилиси. Твердо я поняла уже в квартире, где были гости. Приветливая хозяйка угощала клубникой, мерно покачивалась качалка, тихий говор, теплый вечер и полная раскованность.

Разговор вечером у него дома был интересным. Ласло Шереди был совсем молод, учился в Москве – постановку «Спартака» Григоровича в Большом театре не видел. Хотел решить по-своему, понимая, что дерзает, но верил в успех, в то что спектакль останется в репертуаре театра, рассказал, как было сложно с нотами, как много все работали и как волнуются перед премьерой. И эта встреча имела свой особый оттенок.

Тогда открыла для себя и Имре Варгу – скульптора, чьи работы украшают сегодня и Будапешт, и Ватикан. Позже, в 1972 году, после посещения его выставки на полуострове Тихань я, покоренная образами Радноти, поэта, погибшего в концлагере в годы Второй мировой войны, поэта Ади и других, таких удивительных по поэтической выразительности работ Варги, стала зачитываться венгерской поэзией и находить общее, мне близкое в творчестве Радноти с Паруйром Севаком, поэтом Армении. Каждое из этих имен – целый мир, в который уходишь, погружаешься и возвращаешься уже совсем другой, напоенной и их тонкостью, и глубиной, и печалью, и любовью. Как умеют любить людей великие художники!

А впервые о Венгрии узнала через «Витязя в тигровой шкуре» Руставели, дореволюционное издание 1888 года, где благородные герои и изящные грузинские красавицы были изображены в восхитительных иллюстрациях, подписанных в правом углу по-грузински Зичи. Тогда услышала о Михае Зичи, его работе при дворе русского императора, теперь у меня есть его альбом, присланный друзьями из Будапешта.

Все переплетается. Природа, поэзия, страны, люди.

Давно, с середины 60-х годов, знала Гидашей – Антала и его жену Агнессу Кун. Бывала у них в Москве на Фурмановской улице, позже в гостевой квартире Союза писателей на улице Калинина, потом в гостинице «Украина» в Плотниковом переулке и, конечно, в их доме в Будапеште. Как назвать чувство родства, как объяснить почему, по каким приметам человек становится ближе других, хочется его слушать и говорить самой, догадываться, досказывать мысль, перебивая друг друга и радуясь взаимопониманию, находкам рассуждений собеседника – так было с ним. Получив от Агнеш посмертный томик стихов Гидаша «Весна, тополь седой», начала его просматривать и не могла оторваться. Господи, как точно выражено им наше время, время, с которым мое поколение вошло в жизнь! Как тонко чувствовал он и откликался сердцем, мыслями, сутью. Какая сила, нежность и драматизм. Он видел, так же как и мы, которые в начале жизни встретились с людьми, «ослепительными», одаренными счастьем победы, идеи, веры и полными духовной силы. Помню 30-е годы. Где они? В нас, в нашей памяти, во мне...

Ах, Гидаш, какая боль и какая точность. Какая сильная душа, страдающая, поднявшаяся над обидой. Трагический жизненный путь не отнял мечты, не сделал его слабым. Гидаш передал мне свою боль, угадал ее во мне, и я читала, волнуясь и страдая вместе с ним, вслед за ним, вспоминая детство.

Валуны чувств перекатывались в мою душу, расшевелив, разбудив ее, напомнив о той главной боли, которая во мне живет постоянно, спрятанная под ежедневными заботами, радостями и горестями. И это, такое личное, мне осветилось через венгерского поэта – это была тоже Венгрия. И так соединялось и склеивалось и становилось для меня единым целым все самое разное: люди, факты, события, и так много оказалось общего, близкого, понятного, что это стало частью моей жизни. Я видела землю, которая напоминала мне любимую землю Армении, видела город и людей, чей быт, манера общаться, тепло и естественность, приверженность добрым традициям и бескомплексное приятие нового напоминало мне жителей моей любимой Грузии. И так по крупицам, ассоциациями, знакам памяти и складывалась моя Венгрия. Как быстро рождалось там ответное чувство, распахивались створки души, теплели голоса. Так как и в Тбилиси, жители Будапешта умеют обласкивать друзей, помогая раскрепощаться и радоваться. Как будто воспитаны все на одних, общих любимых книгах, и в памяти общие герои и все любим одну и ту же живопись и тоскуем по «Утраченному времени». Как обрадовала меня работа скульптора Имре Варги по Прусту.

Там, в Будапеште, в мае 1968 года легко возникла дружеская близость с Сашей Каверзневым, корреспондентом телевидения и радио, обаятельным и мягким человеком, так полюбившимся позже зрителям советского телевидения в качестве политического обозревателя, которые оплакивали его раннюю гибель в Афганистане искренне, как потерю родного.

Да, Венгрия объединяла тех, кому была близка. С особой теплотой вспоминаются все те коллеги, с которыми пришлось в разное время встречаться в Будапеште, полюбившие Венгрию, они несли на себе отсвет этого чувства и с удовольствием делились им.

Изобразительное искусство в Венгрии многогранно и безгранично богато. Сент-Андре, городок под Будапештом, как шкатулка с драгоценностями или лакомый десерт (смотря кто что любит), сколько там сюрпризов для любителей изобразительного искусства. С каким теплом сделан посмертный музей Маргит Ковач. Люблю ее творчество. Помню в 1972 году впервые была у нее в мастерской, дома в Будапеште. Маленькая, изящная женщина с большими серьезными глазами жила со старушкой матерью, вокруг нее была какая-то тихая радость – в мастерской на полу стояли, сидели, улыбались веселые кокетливые девушки-венгерки, лукавые грубоватые крестьяне – четверо из них стоят у меня дома на полке вместе с другими дорогими мне глиняными и деревянными фигурками. Никогда не забуду последнюю встречу с Маргит в 1975 году. Мать, к которой она была безгранично привязана, тяжело болела. Маргит страдала. Ее близкий друг – человек особого ума и редкой души, знакомивший меня с Венгрией, сказал там, в мастерской: «Я боюсь она не надолго переживет мать. Для нее это страшная потеря». Показал взглядом на последнюю работу художницы – две переплетенные женские фигуры, одна, сникающая вниз, и другая, поддерживающая ее собой. И действительно, в следующий приезд работы Маргит встретили меня уже в музее в Сент-Андре.

Маленькие почтовые открытки с наивными чистыми образами Ковач, которые я получаю из Будапешта радуют не только приветом от друзей, но и несут с собой частицу портрета Венгрии. А он во мне складывается и из многих зрительных воспоминаний. На столе у меня круглая стеклянная коробка с кожаной крышкой, есть любимая черная блузка с яркой венгерской вышивкой, небольшие вышитые салфетки – зеленая суконная с кожей и яркая из многоцветных шелковых ниток, маленький глиняный белый с синими цветами круглый кувшинчик со стаканчиками для водки, зелено-коричневые керамические тарелки, изысканный кофейный сервиз «Хе-ренд» – на стене подаренный мне карандашный этюд Имре Варги: «Самарканд на базаре», на полке книги, альбомы Варги, Чонтвари, Ковач, Зичи.

Вокруг меня все то, что есть моя жизнь, моя память и привязанности. Мне дорого все, с чем пришлось встретиться – вот кусочек цветной мозаики из раскопок храма Гарни – и возникают перед глазами лестница и стройные колонны светлого камня на фоне коричневых гор по ту сторону ущелья Айриванка, сияющая голубизна неба, ореховые деревья, уютные зеленые лужайки, память спешит дальше, дорогу от Еревана к Гарни помню наизусть, и было время, когда в Москве небо затягивалось на несколько месяцев, я бросала все и на один-два дня летела в Ереван, чтобы подъехать к «арке Чаренца» – это по дороге в Гарни – месту, откуда посмотрев вниз, вокруг и вверх, вздохнув глубоко упоительной чистоты прохладный воздух, и замереть в восторге.

Пишу об этих минутах счастья и перед глазами возникает удивительный кусок земли, вместивший в себя целый мир.

Таких символов вокруг меня немало: маленькая деревянная резная фигурка – память о друге с Гаити. Жерар-Пьер, тоже из рода «ослепительных», высокий его дух и безграничная вера в близкую свободу своей родины светились в его глазах. Это было первое, что запоминалось, а потом уже видны были костыли и больные ноги. Он, приезжая в Москву на съезды компартии из Мексики, оставался лечиться. Жил с женой и детьми в Мексике, работал, много писал к его внутренней силе тянулись самые разные люди. Беседы с ним мне дали очень много, раскрылся особый дух жителей Южной Америки, мир героев Амаду и Карпентьера. В наше последнее свидание в конце 60-х годов он подарил мне деревянную коричневую фигурку и значок, который должен был быть выпущен в дни освобождения Гаити, в дни победы национальной демократии. Жив ли Жерар-Пьер?

Игривые девушки Маргит Ковач стоят рядом с глиняной армянкой скульптора Степаняна, сходные по цвету и пластике. И так можно продолжать долго – но для меня главное, что, переплетаясь, все это живет: будит мысли, воспоминания, греет сердце и освещает жизнь. Вот и воспоминания о друзьях из Венгрии дороги, потому что в каждом из них есть что-то свое особое и в то же время общечеловеческое, то свое, что, высвечивая облик, лицо, протягивает от них нити к людям из совсем других мест земли, сходных своими лучшими чертами, духовностью и добротой. Вспоминаю долгую беседу о молодежи с профессором Иштваном Кираи, где я только задавала вопросы и, не ощущая языкового барьера благодаря редчайшему переводческому таланту его жены Марины Кираи, слушала, вникала, впитывала и соглашалась. Редко так живо бежит мысль, как это было тогда у меня, когда, слушая профессора, училась видеть шире, спокойнее думать о спорах, сомнениях молодежи. Тогда запечатлелась мысль, что в наше послевоенное время во всем мире молодому поколению не уступили дорогу старшие, те кто прошел войну, окреп в ней.

Иштван Кираи, ныне покойный, профессор Университета – его лекции пользовались у студентов большой популярностью. Мягкий, спокойный, активно мыслящий, уважающий собеседника. Мою робость он тактично не замечал и помогал мне в беседе становиться самой собой. Кстати, с этим же чувством вспоминаю встречи и с Агнессой Кун – она всегда готова была слушать, хотя сама рассказывала много интересного. Такие разные с Мариной Кираи, и так схожи. В один из первых приездов в Будапешт я была в доме у Агнессы – она с Анталом Гидашем жили на втором этаже двухэтажного особняка, а на первом жила мать, вдова Белы Куна, Ирэна с сыном, известным хирургом и его семьей.

Только что перед приездом я прочла книгу воспоминаний Ирэны Кун. Ее цельная натура, преданность мужу и его делу светились в каждой строчке этой взволнованной исповеди, сердечно переведенной Агнессой на русский язык. Ирэна уже тяжело болела, но лежала красивая, оживленная, с ясными глазами и настойчиво хотела встать. Домашние ее очень любили, берегли и уговаривали лежать. Я добавила, что ей очень идет голубая ночная сорочка и, лежа на белой подушке, она очень красива. Ирэна смеясь, весело и кокетливо отпарировала: «Халат, в котором я буду ходить, мне тоже к лицу, так что я все равно встану».

Никогда не забуду той недолгой встречи с женщиной трудной и великой судьбы. В 1919 году она уехала вслед за пламенным Куном в Россию и вернулась почти через 40 лет, без него, пронеся через всю жизнь и любовь к нему, и верность его идеалам. Маленькая, сильная, красивая Ирэна Кун. Бела Кун пропал в лагере у нас. В лагере долго сидел и Гидаш. Страшная судьба.

Агнесса похожа на отца – у нее гладко, волосок к волоску причесаны полосы, коса, которой она всегда гордилась, низкий грудной голос, блестящие черные глаза. Всегда уравновешенная, так же как и мать, удивительно цельная и верная – отцу, мужу, делу, друзьям, человек талантливый, сильный, целеустремленный. В моей жизни встреча с ней – урок женской любви и мужества. Помню, как боялась встречи с ней, когда Гидаша, дорогого, единственного, любимого не стало. Это был ее первый приезд в Москву после его кончины. Мы встретились, договорились пойти на концерт в Консерваторию – она была как всегда в темно-красной велюровой шляпе с полями, в светлом пальто и темном платье, на высоких каблуках крепко шагающая, как и раньше. Ровный голос только иногда звучал более задумчиво.

Рядом с рисунком фломастером Мартироса Сарьяна мне на память на бланке пригласительного билета обозначившего контуры Арарата большого и малого, тополей и ослика на первом плане – такой была моя просьба – еще одно доброе воспоминание. Как не хватает мне этих людей – мудрых, с глубокой, особой мыслью, не скованных чужими правилами. Доброжелательность, великая простота общения, высокого таланта, как бы насквозь пронизанная любовью и добротой. В Армению я ездила раньше не только к природе.

С Мартиросом Сарьяном наша, смею сказать, нежная дружба, длилась с моей юности до года его смерти. Были и долгие беседы, и просто чаепития с ласковым взглядом в его семье, были и встречи в официальной обстановке. Каждое слово – величие. Нежная, трогательная последняя его надпись на литографии с портрета Комитаса: «Нами, росинке – любя и лелея».

Не знаю, хорошо ли, что моя юность прошла рядом с людьми яркими, незаурядными – наверное, это счастье, так как для меня счастье заключается в общении, во взаимопонимании и, конечно, это было счастьем иметь возможность, прилетев в Ереван, тут же ночью позвонить Паруйру Севаку – и знать, что он сразу придет и мы начнем нашу бесконечную беседу обо всем, которая будет длиться столько, сколько мы будем видеться. Он будет курить сигарету за сигаретой, смотреть глубокими блестящими черными глазами, встряхивать курчавой головой, заходясь кашлем, волнуясь рассказывать свои мысли, ласково слушать меня, понимая мою тоску, мою душу и мои тревоги. Да, беречь своих великих, беспокойных сыновей моя родина не умеет. Стремительно шел к своему безвременному концу великий сын моего народа. Как все настоящие поэты, раненный болью за других, за человечество, мучающийся и борющийся за справедливость, от малого, частного к обобщениям космическим. Он любил истину. И о нем я вспомнила, когда читала страдающего Гидаша и нежного, мужественного Радноти:

Детство русое, тебя давно уж нет,

Старость снежная, ты не придешь, седая.

До колен в крови стоит поэт,

Песню каждую последней называя.

Миклош Радноти «Вчера и сегодня»

Поэт быть чистым должен,

Как ветры ледников чисты,

<...>

Будь тверд и только в твердость верь,

Как исходящий кровью зверь».

Антал Гидаш

Я рожден, чтобы стать в сердце матери болью,

Я рожден – утешать

Душу ту, что обидой полна

И на свадьбах плясать

Со стаканом хмельного вина

<...>

Я рожден, чтоб светить

Фонарем сквозь метельную муть,

И упасть в полный рост,

Преграждая отчаянью путь.

<...>

Я опять становлюсь наивным,

Проникаюсь трепетной верой в справедливость,

И в эти мгновения

Мне опять начинает казаться,

Что умру я естественной смертью.

Паруйр Севак

И подозренья осторожный взор

Меня казнит: он правильно заметил

Поэт, я годен только на костер

За то, что правды я свидетель.

Миклош Радноти

И так все виденное, слышанное сплетается, где-то свиваясь отдельными стеблями, соприкасаясь листьями и широко расходясь как ветвистая крона огромного могучего дерева. Так сплетены воспоминания о самом разном, объединенном единым сходством – близостью к истине.

Чонтвари – таинственный и могучий, видящий историю оком художника. Его искусство в городе Печ врезалось навсегда в память, в душу.

Как благодарна я за добрую дружбу, которой меня одарил один из венгерских друзей, человек непростой судьбы, светлого ума и душевной щедрости. Это Дьердь Ацел, которого невзлюбило следующее поколение. Близкий друг Яноша Кадара, одно время президент венгерского Парламента, «серый кардинал», как его называли за глаза, был обаятельнейшим человеком. Благодаря ему я бывала в Венгрии вместе с детьми, познакомилась с Маргит Ковач и другими творческими людьми. Он, почувствовав мой неподдельный интерес к его родине, отодвинув официальную форму, помог увидеть Венгрию, распахнул тайники ее сущности, природы, искусства. Как беспощадны люди друг к другу. Его сегодня вспоминают только недобрыми словами. Думаю, придет время, когда Дьердь Ацел станет понятен. Непросто было строить отношения с Советским Союзом.

Перед глазами – Старая крепость, а над ней и вокруг бескрайнее синее небо – это всегда мое первое ощущение радости, через несколько лет там был построен современный отель и в холле за стенкой стеклянной витрины была видна бережно сохраненная небольшая часть старинной крепости – древний камень, особая кладка его и необычная форма постройки врывались в сегодняшний изысканно-стандартный комфорт знамением той же истины. Позже в маленьком городе восточной Грузии – Телави в новом здании драматического театра встретилась с похожим – часть каменной старинной постройки часовни стояла сохраненная в центре фойе нового театра, напоминая о вечности и протягивая от нее нить в сегодня, заставляя думать, размышлять.

Над моим столом несколько застекленных фотографий и рисунков с надписями. Две из них помогают особенно – «Очень вас люблю и хочу расцвета Вашего дарования (67 г.). Арам Хачатурян» и «Верьте в свои силы, Нами! Вольф Мессинг». Это придает силы. Как-то очень долго казалось, да и сейчас не проходит ощущение, что так много впереди – вечность и успею высказать все когда-то потом, спокойно сяду, от всего отвлекусь ежедневного и буду писать, вспоминать, думать. Первые записи начала в 60-х годах, оставляла, потом начинала другие – таких тетрадей несколько. И всюду по несколько страниц. Есть начало – детство, встречи, люди, страны, впечатления, а сейчас появилась надежда, что напишу все, что помню и видела.

В доме родителей мужа я научилась одиночеству и терпению. Они стали моими постоянными спутниками.

Сейчас, спустя столько лет, думаю: почему так произошло? Зачем подчинилась обстоятельствам? Постепенно уходила в себя, а самое главное – все эти годы меня порабощала неуверенность в своих силах. Там, где-то далеко, внутри, в глубине осталась верной себе. Мне дорога память о родных, люблю свою землю и болею за нее, люблю детей и внуков и остаюсь нелепо ранимой, когда, ожидая естественного человеческого тепла, получаю в ответ хамство. Вот почему часто страдаю и редко вижусь с людьми. Хотя контакты и теперь возникают легко.