Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

В 1993 году познакомилась с историком М.Я. Гефтером. Много говорили. Запомнилась интересная мысль Михаила Яковлевича о постоянном стремлении к социализму как о тяжелой болезни человечества. Мы обсуждали события в нашей стране. Мне было легко, я не смущалась высказывать то, что думаю. Появилась вера в себя. Общение с думающими людьми – это, конечно, наилучшее состояние. Летом 1994 года позвонил М.Я. Гефтер, он лежал в больнице, но, несмотря на это, много работал, писал. Встретиться больше не удалось, а по телефону говорили часто. Теперь он умер.

Не так много людей, с кем хочется общаться. Почти все «учились в другом пансионе».

Эта фраза моей чудной приятельницы Марии Карловны Левиной (в девичестве Швейцер). Она была старше меня лет на сорок. Мы дружили с 1957 года до ее смерти в1990 году. Нам было легко вместе, мы всё понимали без слов. Она выросла в богатой еврейско-немецкой семье, кроме русского, знала немецкий, французский, английский языки и после восьмидесяти лет оставалась красивой, кокетливой, сочетала ум и легкомыслие. Мария Карловна была первой переводчицей на русский язык собрания сочинений Драйзера, книги Жоржа Садуля «О киноискусстве», пьес Гауптмана «Перед восходом солнца», Кронина «Юпитер сердится», инсценировки для театра «Западни» Золя и многого другого. Последней работой стал «Смех лангусты» о Саре Бернар. До конца жизни она работала за письменным столом всю первую половину дня. Вышла замуж рано. С семьей Левиных жила в квартире на Тверской, где я с ней и познакомилась. Муж перед арестом и последовавшим за ним расстрелом был замнаркома финансов СССР. Спаслась Мария Карловна чудом. Кажется, ею увлекся известный в те годы следователь. Во время войны переводила для Совинформбюро, которым руководил Лозовский, позже расстрелянный. Членом Союза писателей стала намного раньше – после опубликования ее переводов Драйзера. Помнила всех, с кем свела ее долгая жизнь, очень много видела людей и точно оценивала их. От нее я узнала о Тарасовых (дореволюционных миллионерах), о родителях МихАлкова, так она произносила фамилию Сергея Михалкова, о домах, в которых она бывала в дни молодости, и о людях, их населявших (Джангаровых и других).

Во время войны основным жизненным центром Москвы стала одноименная гостиница. Там жили временно или подолгу писатели и военные. Там она бывала у своего поклонника-генерала, который любил ее, но он был связан браком. Как-то ночью в номер гостиницы, где они находились вдвоем, принесли телеграмму. Он прочел и громко сказал: «Наконец-то». – «Что случилось?» – «Умерла моя жена». Мария Карловна оделась и молча ушла в свою холодную комнату на Тверской. Больше она с ним не виделась, простить эту фразу она не смогла. Много позже, когда мы подружились, я часто бывала у нее, и как-то она сказала: «Как смешно, он со своей новой женой живет напротив, видите вон те окна?».

К концу ее жизни я оказалась неверным другом. Она нуждалась в общении, звала меня, а я так уставала за день, что, погруженная в депрессию, полностью лишенная энергии, к вечеру почти падала, ограничивалась только телефонным звонком. Сил не было выйти из дому. Конечно, потом, когда Мария Карловна скончалась, я не могла себе простить свои неприходы.

Но ведь было и другое время. Как-то ночью в конце 60-х она позвонила вся в слезах: «Мне очень горько». Я помчалась к ней. Мария Карловна жила далеко, но мне тогда ничто не мешало. Она была страшно расстроена, дала мне прочитать письмо от дальней знакомой из Парижа, которая сообщала, что скончалась золовка Марии Карловны – сестра ее расстрелянного мужа. Портрет золовки работы Л. Пастернака висел на стене у кровати Марии Карловны. Это одна из лучших работ художника. Горько плакала моя дорогая Мария Карловна. И я понимала ее: это была последняя связь с прошлым; и обида, которую уже никак не пережить; и боль за свою трудно прожитую жизнь после расстрела мужа, в то время как его сестра, обладая достаточным состоянием, укатив в Париж, не нашла минуты, чтобы узнать, как тут живет Мария Карловна, не говоря уже о том, чтоб помочь ей. Золовка умерла в преклонном возрасте, не имея наследников, и все осталось государству Франции. Бедная моя Мария Карловна! Она жила трудно, в бывшей квартире родителей своего мужа, которая после 1937 года стала коммунальной, десять комнат – десять семей. Одна комната осталась Марии Карловне. Общая кухня с плитами и столами, узкий туалет, покрашенный густо-зеленой краской, с тусклой лампочкой под высоким потолком, большая ванная комната с многочисленными тазами и ведрами и длинный темный коридор. На входной двери квартиры несколько звонков с наклеенными бумажными надписями фамилий жильцов и указанием, кому сколько раз звонить.

Всегда с макияжем, с синевато-седыми крашеными волосами, нарядная – в другое время она не разрешала к ней заходить: «Я не в форме». Сменялись за три десятилетия с 1937 года жильцы, появлялись временные, так называемые лимитчики, но ее все уважали, а она, улыбаясь, ничего и никого не замечала. Я приходила к ней, нажимала звонок с надписью на бумажке «Левина», представляла, как она долго идет из конца коридора, кокетливо улыбаясь, щуря голубые глаза, звеня искусственными браслетами и цепями на руках и на шее. Громко, радостно приветствуя, открывала, как будто распахивала дверь в холл, обшитый красным деревом, так же как, вероятно, она делала это раньше, когда квартира была еще ее. Я же спешила скорее пробежать чужой коридор с выглядывающими из приоткрытых дверей любопытными лицами и прошмыгнуть к ней в комнату. Дверь была дубовой, закрывалась плотно стены толстые, и чуждый мир вокруг сразу исчезал. Картины на стенах, старинная мебель, полки-шкафы с книгами, бюро, туалетный столик, круглый столик, письменный большой, за которым она работала, кровать и шифоньер, а справа у входа – сундук, буфет, диван с двумя креслами и столовый столик – он теперь стоит у меня. Я садилась у столика в кресло перед окном, она напротив, и мы могли говорить бесконечно обо всем.

Мария Карловна обедала в Доме писателей, дома пила только кофе, и быт ее не обременял. Левиной было восемьдесят пять лет, когда ее друг писатель Саша Рейжевский, которого я знала с 50-х годов, человек энергичный и добрый, достал для обмена двухкомнатную отдельную квартиру – мы еле уговорили ее переехать. Она уже с трудом передвигалась, но страх перед переменой мест был сильнее ужаса мест общественного пользования коммуналки. Наконец ее уговорили. Саша на несколько часов перевез Марию Карловну к знакомым, за это время обставил новую квартиру так, как это сделала бы она сама, повесил картины, занавески. Не забыл даже о туалетной бумаге. И дорогая наша Мака переехала. О старой квартире она не вспоминала, только однажды сказала мне: «Мне кажется, я всю жизнь прожила здесь».

Жизнь Левиной была яркой и драматичной. С детства дружила с крупнейшим архитектором Буровым Андреем Константиновичем. Я знала его. В последние годы жизни он работал в области физики, изучал воздействие ультразвука на злокачественные опухоли, занимался решением технических проблем, в том числе разработкой стекловолокнистых материалов.

Мы с Марией Карловной познакомились на его похоронах в 1957 году и сразу сблизились. Ее легкость и обаяние притягивали, я полюбила ее на всю жизнь. В 60-х годах у нее был роман с одним из руководителей Литфонда СССР, писателем. Он плохо говорил по-русски, был внешне отесан, умен. Их связь казалась нонсенсом, но Мария Карловна посмеивалась и, лукаво щуря глаза, говорила, что ей и не надо с ним ни о чем разговаривать. Он был скуповат, расчетлив. Мария Карловна никаких материальных благ от этого романа не имела. Однажды она болела, я пришла навестить ее. В это время принесли огромную коробку конфет от Т. Мария Карловна очень обрадовалась, что сможет роскошно меня угостить. Она гордо открыла коробку – там лежало что-то белое засохшее, конфетам было много лет. Сколько раз мы вспоминали этот случай, смеясь. Многое можно рассказать грустного о моей дорогой старшей подруге. Но ее жизненная сила, умение не замечать пустяки, достоинство и трудолюбие были сильнее всего другого.

Она баловала меня и искренне любила моих детей, которые отвечали ей тем же. Моему еще юному сыну она говорила: «Конечно, к старухе тебе неинтересно заходить», и получала галантный ответ: «Вы не можете меняться – вы всегда Мария Карловна». В последние годы, когда ей стала понятна причина моей постоянной подавленности и усталости, говорила: «Я вам не могу простить только одного – вашего второго брака».

Быт Марии Карловны в последние годы был налажен, регулярно приходила убираться пожилая женщина Шура, она ворчала, но свою работу делала исправно. Обед обычно готовила на два дня. Мария Карловна любила кофе, консервы, сыр, баловала себя до конца редкой сигаретой и еще реже рюмочкой коньяка. Свое время на быт она никогда не тратила. Когда к концу жизни начала болеть и к ней приходили медсестры, многочисленные врачи, Мария Карловна говорила: «Я содержу целое министерство здравоохранения, для этого мне надо работать».

Ее не стало в девяносто три года. Своему другу и опекуну писателю Саше Рейжевскому она оставила завещание. Он оказался очень достойным человеком, преданным ей до конца. Ходит всегда на ее могилу, следит за ней. Мне Мария Карловна завещала одно из своих колец и стол, за которым я пишу.

С мужем Алешей мы часто ходили на футбол на лучший стадион того времени «Динамо». Интерес к футбольным матчам был повальным. Тогда же стали увлекаться фигурным катанием на льду – приезжали чехи, спортсмены из других стран. Появился активный интерес к хоккею на льду. Мы иногда успевали в один день посетить несколько стадионов, чтобы ничего не пропустить.

В конце 50-х годов мы подружились с Всеволодом Бобровым. Он был непревзойденным хоккейным игроком. Играл в команде ВВС (Военно-воздушных сил), имел воинское звание, хорошую квартиру. Он был первым спортсменом, отмеченным личным подарком английской королевы Елизаветы. Высокий, крупный, медлительный в жизни, он совершенно преображался в игре, стремительно, с острейшей реакцией проносился по льду с шайбой. Очень открытый, искренний и добрый по природе, Всеволод срывался, когда сталкивался с обидой, оскорблением. Помню тяжелый скандал, приведший его к разводу с женой, актрисой оперетты Таней Саниной, которая часто обманывала Боброва. Временами он запивал, но был человеком крепким, и это быстро проходило. Великий спортсмен ушел из спорта и из жизни нелепо и преждевременно.

В то время наши спортсмены числились не профессионалами, а любителями. Поэтому ведомство, которое их курировало, платило им дополнительную зарплату, обеспечивало квартирами. Команда ВВС, как я уже писала, опекалась самим Василием Сталиным. Он очень много внимания уделял спортсменам, следил за их здоровьем. При команде ВВС был великолепный массажист Шум. Он моментально приводил в порядок травмы, полученные во время игры, с помощью приготовленной по его рецепту травяной мази. Она особенно помогала при радикулитах или иных болях. Шум брал своего пациента в баню, распаривал, вместе выпивали большую дозу водки, и распаренное больное место, смазанное чудодейственной мазью, проходило за несколько часов, Шум неоднократно останавливал приступы острейшего радикулита у Алеши, сглаживал мне шрамы на руке, оставшиеся после автомобильной аварии в детстве. Шума знали в Большом театре известные балерины. Денег за частную практику он не брал, только любил выпить и не отказывался от водки. До семидесяти лет ездил по Москве на мотоцикле. Умер внезапно, унеся свой секрет. Редкого таланта и души был человек.

В 50-е годы ходить на спортивные зрелища было модно. На стадионах в перерывах прохаживались самые красивые девушки, специально для этого дня принаряженные. Особенно привлекала внимание жена Константина Бескова, уже тогда выдающегося футболиста, Лера Бескова.

Мы все были молоды, веселы, любили развлечения. Помню, один из наших близких друзей, удивительно остроумный и яркий человек, кинорежиссер Генрих Оганесян, собрал друзей (Арно Бабаджаняна, Эдика Мирзояна, Адика Худояна), которые хотели попасть на футбол, но денег на билеты у них не было. У входа на стадион, расталкивая очередь, Генрих блестяще сыграл важного чиновника, пройдя через контроль, сказав «они со мной». Билетер всех пропустил, так велик был страх перед «сильными мира сего». Таких веселых случаев помню много.

О Генрихе Оганесяне, его удивительно талантливой натуре я не могу рассказать так, как хотелось бы. Он бы неповторим. Необычайно энергичен, всегда в игре, с замечательным чувством юмора. Позже эти черты, вернее, остроумные рассказы-сценки Генриха подхватил Арно Бабаджанян, блестящий музыкант, человек невероятно одаренный, постоянно искрящийся юмором. Вместе они были огромной радостью для всех друзей. Мы часто виделись с М. Ростроповичем, М. Плисецкой и Р. Щедриным – Генрих и Арно были основой нашей дружбы.

С Арно меня связывали сложные отношения. Он был увлечен мной еще в Ереване, но моя юношеская инфантильность помешала мне понять, что именно главное в человеке. Меня привлекали тогда смазливые парни, и великий талант Арно остался неоцененным по достоинству. Он обиделся на меня и женился в Москве, где учился в аспирантуре Дома культуры Армении.

Потом мы снова подружились, и теплая близость продолжалась до конца его жизни. Он умер от злокачественной болезни крови, перешагнув порог шестидесятилетия, написав гору популярных песен, которые рождались у него мимоходом, под давлением жены. Она занималась их широкой популяризацией, искала певцов, редакторов на радио и т.д. Жена была его продюсером, менеджером, много работала, и результатом были огромные деньги, ради которых она все делала.

А Арно жил своей жизнью. Часто прорывалось у него, что мало написал серьезного, мало выступал с концертами, – он был великолепный пианист. Как-то в 1974 году Бабаджанян играл на фестивале «Закавказская весна» в Тбилиси. Я ждала его за кулисами. Он сыграл две свои последние пьесы, его нескончаемо вызывали на «бис». Он снова играл то же самое, а потом грустно сказал мне: «Так хочется играть, я только что был очень счастлив, но, кроме этих двух пьес, ничего нового нет. Какое безобразие, что я ленив и так мало написал».

Остались его «Героическая баллада» для фортепиано с оркестром. Фортепианный концерт. Трио, «Вагаршапатский танец», шесть пьес и еще немного блистательной музыки по страничке. Это был мир редкого, бурного дарования. Яркая, неповторимая личность.

Каждая встреча с Арно, Генрихом превращалась в веселый праздник-розыгрыш. Помню первую американскую выставку в Сокольниках. Семье Анастаса Ивановича дали билеты на всех членов. Так как у меня гостила сестра, то приглашение для нее мы получили тоже. Каждый билет был на два лица, и я позвала Генриха. Сестра моя пошла по билету с моим мужем, а я с Генрихом. Дорога в парк была оцеплена охраной. Генрих мне тихо сказал: «Посмотри, я билет уберу в карман, а они нас и так пропустят». Казалось, что это невозможно при таком количестве охраны, которая проверяла билеты, сверяла паспорта с фотографией. Когда мы подошли к главному чину, тот сказал: «Это Латинская Америка, можно не просить показать билет». Генрих шел молча, важный, с набриолиненными волосами, вышагивал какой-то особой, независимой и размеренной походкой. Так мы проскочили зайцами и очень потом жалели, что не взяли жену Генриха Марину.

Редкие человеческие качества отличали композитора Арно Бабаджаняна и его друзей. Во время их учебы в Москве они постоянно шутили, играли, это продолжалось и всю их жизнь. Генрих Оганесян, встретив на улице Горького красивую девушку, подходил к ней и необычайно вежливо просил ее помочь ему, бедному слепому, перейти улицу. Она поддавалась его убедительному голосу, неуверенной походке, брала его под руку, за время пути он узнавал ее имя, адрес, а дальше – как когда.

Однажды к вечеру друзья пришли к нам, в особняк Анастаса Ивановича на Воробьевых горах. Было лето. Мы сидели до утра и без остановки хохотали. (Кстати, Алешу, моего мужа, мои друзья любили, и он их тоже, также мы продолжали нашу дружбу в моем втором браке.) Мы провожали их до калитки. Генрих за руку попрощался с дежурным чекистом, пожелав счастливого Нового года. Тот удивленно посмотрел на него, но Генрих объяснил: «Кто знает попаду ли я сюда к Новому году, так что я поздравляю сейчас». Этого было достаточно, чтобы мы все снова начали хохотать.

Был у Генриха еще один номер: деньги лишние ни у кого не водились, а хотелось пойти и на футбол, и на концерты. Как-то в консерватории в Большом зале должен был состояться интересный концерт. Генрих, артист по натуре и по профессии, сделал какое-то особенное выражение лица, походку, создал образ человека из тех, кого билетерши привыкли пропускать, не смея просить показать билет (большой «чиновник»), и, проходя мимо контролера, у входа серьезно спросил: «Дмитрий Дмитриевич уже прошел?» (Это о Шостаковиче.) Билетерша сказала: «Нет». – «Передайте ему, что я уже здесь». Мы смотрели на эту сценку, на важный, но удивительно естественный новый образ и еле сдерживались от хохота.

Генрих умирал от рака. Жил он в семье второй жены, красивой русской женщины Марины. Он лежал дома – в том здании на Старом Арбате, где позже разместилось Министерство культуры СССР (в эту переделку бессмысленно была ухлопана масса денег). Марина позвонила мне и сказала, что Генрих очень хочет почувствовать вкус севанской форели, есть он уже не мог, но хотя бы прикоснуться. Я имела возможность заказывать продукты на спецбазе, живя в семье члена Политбюро, достала, принесла. Мы с Мариной стояли в коридоре, и я не знала, как войти в комнату, что сказать Генриху, милому дорогому другу который был при смерти. Как посмотреть на него? С напряжением я приоткрыла дверь. Генрих, исхудавший, с улыбкой говорит мне: «Ты знаешь, тебе очень идут подкрашенные глаза, как это ты раньше не сообразила их красить», и сразу стало легко и просто. Он уже быстро уставал, и я скоро ушла.

Сколько смешных эпизодов Генрих рассказывал и показывал из работы на киностудии – он был ассистентом С.А. Герасимова в «Молодой гвардии», режиссером фильма «Три плюс два», в ранней молодости работал стажером в Ереване в Драматическом театре имени Сундукяна. То был период розыгрышей, веселья и остроумия. Вместе Генрих и Арно, перебивая друг друга, блистали остроумием и заражали им всех. Это передавалось и Майе Плисецкой, которая изумительно изображала отца жены Арно, Терезы. Он осторожно заглядывал в комнату, где мы сидели за столом, ели, немного пили и очень много смеялись, медленно обведя глазами всех нас, осторожно скрывался за медленно закрывающейся дверью. Я до сих пор помню веселый хохот Робика (Родиона) Щедрина и его голос, обращенный к Арно Бабаджаняну: «Арноша». Какое счастье – дружба таких блистательных, талантливых людей! Мы были молоды, счастливы и веселы.

Как уже писала, Родиона Щедрина знала с 1957 года, когда мы с Алешей поехали в туристическое путешествие по Египту.

Поскольку работа моя была всегда связана с музыкой, то Щедрина встречала и позже, когда беззаботность юношеской дружбы отошла. Помню премьеру его оперы «Мертвые души» в Большом театре – была неожиданная музыка, очень глубокая, саркастичная. У меня сохранились программка с теплой надписью и ответы на вопросы по опере, написанные Робиком, Родионом Константиновичем. Прекрасный балет написал он и по музыке «Кармен» Бизе, который танцевала Майя Плисецкая, его жена. В балете была сосредоточена квинтэссенция смыслового сюжета, характера Кармен, ее драматической судьбы. Балеты «Чайка», «Анна Каренина» – созданы для Плисецкой. Меня поразили его последние произведения, которые я слушала в Москве, глубокие и трагичные. На премьере в Большом зале консерватории я пошла его поздравить и поблагодарить, спросила: «Откуда такая трагедия?». Он ответил: «Это живет во мне».

Почему-то запомнились самые разные эпизоды встречи на маленькой даче Плисецкой и Щедрина под Москвой в Снегирях, в деревянном домике с погребом под лестницей, полным вкусных напитков. Готовила еду бывшая няня Робика, перешедшая от матери вслед за ним в новую семью. Много веселых шуток было связано с историями ее жизни. Робик был прекрасным другом – так чувствовала его я. Помню его рассказ о том, что он любит один на машине уезжать из Москвы к реке, ездить к храму Покрова-на-Нерли, там он ощущает высокий покой, отдыхает душой.

Работая в Агентстве по авторским правам в 70-х годах, я попросила Щедрина принять дома главу немецкого издательства Ганса Сикорски и представителя американской фирмы «Макмиллан». Во время прекрасного ужина гости были ошеломлены присутствием двух великих – Майя сидела за столом, в платье от Кардена, хозяева рассказывали много интересного для гостей. Провожая меня на машине до дома, Робик спросил: «Ну, ты довольна? И Щедрин, и Плисецкая...» Он понимал, что это важно для моих зарубежных коллег, а значит, и для меня в дальнейших рабочих контактах.

Давно его дорога ушла далеко. В 1993 году, зимой, я ночью слушала радио «Свобода», говорил Щедрин. Так захотелось взять трубку и позвонить ему в Мюнхен, вспомнились дружба, молодость и мое постоянное восхищение им. Много было причин для нашего внешнего отдаления, но добрые отношения всегда оставались. Я люблю его.

С Майей Плисецкой – уникальной балериной – мы были знакомы с 1952 года. Только ей одной были свойственны особые линии рук, движения пластичные и энергичные, увидев однажды на сцене, трудно забыть ее облик. К сожалению, человеческие качества прямо противоположны ее яркому дарованию.

Как странно, что судьба Плисецкой сложилась не так благополучно, как этого заслуживал ее редкий талант. Мятущаяся в молодости, она такой и оставалась многие годы. Я помню ее восторженные рассказы о Лиле Брик и поклонение ей, а позже воплощение этого встретила в художественной поэме – в фотоальбоме кинорежиссера С. Параджанова, который говорил, что дух Лили Брик продолжает жить в Майе. Помню работу над первым фильмом о ней Василия Катаняна (кинорежиссера, сына исследователя Маяковского, мужа Лили Брик). Она сама вкладывала в работу над фильмом много сил, ей хотелось массового признания.

Актерская жизнь очень непроста. А к Майе легко было придраться: отец – враг народа, влюбчива (тогда это считалось негативом), с трудным характером.

Помню, когда она уже была женой Щедрина (жили они на улице Горького, в доме Большого театра), тогда мы часто виделись. Она позвонила мне, сказала, что я должна срочно приехать с детьми. Ей прислали, кажется из Англии, двух маленьких собачек, которых она сразу же собиралась отдать матери. Майя хотела, чтобы дети посмотрели на чудных щенков. Плисецкая не могла себе позволить думать о ком-либо или заботиться о собачках – ее целью была работа, работа и только работа. Она хотела признания своего таланта полностью, боролась за это.

Не могу не вспомнить о Галине Сергеевне Улановой – великой балерине XX века. Навсегда остался в памяти образ юной наивной Джульетты и все созданное актрисой на сцене. Невозможно забыть саму Уланову – всегда сдержанную, элегантную и доброжелательную.

Мысли вернулись к судьбе другой, совсем иной женщины, Светланы Аллилуевой. Знала ее давно. Расскажу о последнем эпизоде.

В 1993 году в Лондоне я позвонила Светлане, мы не встретились, так как она занималась переездом, но говорили по телефону несколько раз: «Мне помогает переезжать один молодой человек, и какое это чудо – он от моей Кати. Знал ее на Камчатке, рассказывает мне о ней, о ее дочурке Анюте, как они живут. Катя мне прислала с Камчатки платок – он висит у меня на стене». Я слушала и вспоминала Светлану у меня дома в Москве за два месяца до ее последнего отъезда. «Сколько можно не прощать?» – одной фразой Светлана тогда выразила свою боль за несложившуюся встречу с дочерью, к которой она, сорвавшись, помчалась сюда, домой, через 17 лет, с тоской, с мечтой объединить своих старших детей с младшей Олей. Иллюзии, которые не сбылись. И тогда голос был таким же, как сейчас, несуетным, ровным, но я понимала, что свершилось чудо: Катя простила, помнит.

Милая Светлана, через какие испытания ей пришлось пройти в жизни! Вы не встретились тогда в России, но ее тепло нашло тебя в твоем новом уединении.

«Оля в Америке, зарабатывает на жизнь своим трудом. Ее отец умер два года назад. Он был американским идеалистом. Калифорнийский дядя обещал оставить Оле наследство, но он умер, а наследства не оказалось. Оля живет там, где росла, среди своих друзей. Она с большой любовью вспоминает Грузию. Не знаю, удастся ли нам встретиться, билеты – проблема. Я беспокоюсь за нее, хотела бы, чтоб она твердо стояла на ногах, тогда можно спокойно умереть».

Оля, младшая, далеко, одна. Все не так просто. Но это то, о чем не говорят. Я спрашиваю Светлану, как она. «Все нормально, я живу, как живет обычный советский человек. Обо мне пишут разные домыслы, но, если хочешь, прочти интервью со мной в "Фигаро", все, как есть, они сдержали обещание не искажать моих слов. На жизнь хватает той частной пенсии, которую я получаю от Кембриджа. В Америке меня обманули. Так называемая свобода! Вначале осыпали вниманием, пока я не написала правду, которую видела. По-видимому, за это мне не оформили пенсию под предлогом, будто бы я там не платила налогов. Это неправда, я могу доказать, но судиться – не под силу. Обманул издатель, присвоив себе право на мою книгу. Судиться бессмысленно».

Мне всегда нравились ее немного приглушенный голос, четко сформулированные мысли, спокойная ровная речь. Сдержанность, никакой суетливости. Мы никогда не были особенно близки в Москве. Я встречала Светлану на даче у нас и у знакомых, на концертах, в театрах. Всегда она вызывала уважение своей манерой держаться, застенчивостью, скромным достоинством и дружелюбием.

Многое всплывает в памяти. Одно из наиболее важных воспоминаний – это ее брак с Сингхом. К этому времени я с детьми поселилась в доме, где жила Светлана. У нее была четырехкомнатная квартира – таких в доме на Серафимовича, 2 большинство. Там она жила с сыном и дочерью еще при отце. У нее не было своей машины, дачи. С детства воспитанная в обстановке, где есть только необходимое, Светлана так и жила позже, в скромном достатке. Друзья и книги. В то время мы виделись чаще, она рассказывала мне, как непохож на других Сингх – спокойствием, мягкостью, доброжелательностью, идущими от индусской философии. Ей с ним было спокойно. Под Новый год он убедил ее позвонить всем, с кем она была не в ладах. Его уравновешенность, радушие помогли ей сделать дом добрым и гостеприимным.

Сингх был немолодой и тяжелобольной человек, она самоотверженно ухаживала за ним, благодарная ему за его душу. Врачи считали, что Сингху надо ехать в Индию – астма в северной Москве убивала его. Но Светлане поехать не разрешил Хрущев, а Сингх один ехать не хотел. Вскоре он умер.

В те дни несколько раз оставалась у нее ночевать. Мне запомнились белые деревянные полки с книгами, диван под ними, накрывалась каким-то медвежьим пологом. Надо мной на полках среди привычных корешков советских книг выделялись мягкие обложки запрещенных русских зарубежных изданий. Как-то Светлана заметила, что я взяла одну из них, она отобрала ее, поставила обратно. Тогда еще только начиналось для нас знакомство с диссидентской литературой. Андрей Синявский (Абрам Терц) был коллегой Светланы по Институту мировой литературы. Когда его на собрании «обличали» в первый раз, она выступила в его защиту. Кажется, после этого ей и предложили уйти с работы.

Сын Светланы женился, уже не помню точно, но его жена имела какое-то отношение к польскому генералу Сверчев-скому. Как-то Светлана сказала: «Я случайно купила жене сына сапоги у нас в универмаге. Бедная девочка, если бы ты видела, как она обрадовалась. Несчастные люди».

В одну из встреч Светлана призналась, что ее мучает бессонница, она постоянно чувствует слежку за собой. Тогда не догадывалась, насколько она права, посоветовала ей пойти к врачу, благо в ее подъезде находился медпункт. Потом Светлана позвонила, сказала, что у нее повысилось давление и, наверное, все от этого. Но за ней действительно следили. Один из членов правительства сказал ей в те дни о ее неправильном поведении. Им докладывают, что она ходит в церковь (тогда это было почти преступлением), получила посылку из-за границы с вещами именно ее размера.

Когда Сингх умер, Светлана решила урну с прахом захоронить на его родине. Обратилась к Косыгину с просьбой разрешить ей поехать в Индию. Он разрешил. Светлана готовилась к недолгой поездке. Зашла к ней как-то вечером, она сидела за столом, переделывала для дочери Кати свой красный бархатный костюм, дочь должна была пожить это время у бабушки с отцовской стороны. Светлана раздраженно сказала: «Опять не оставляют в покое, посылают сопровождать меня какую-то сотрудницу КГБ». Я попыталась шутить: «Слава богу, будет кому бегать по мелочам». Но ее этот факт очень нервировал. До сих пор она была «невыездной», постоянная слежка, даже в дороге. Светлана куда-то звонила, пыталась убедить, но «спутницу» ей оставили. Она улетела. Потом пришла телеграмма детям, что скоро вернется. Вернулась только через семнадцать лет.

Много позже узнала подробности. Ее тепло приняли родственники мужа. После похорон ей предложили на какое-то время остаться. Светлане там было спокойно, хорошо, и она пошла в советское посольство к послу Бенедиктову с просьбой разрешить задержаться в Индии. Получив отказ, она вышла из здания и, вероятно, в отчаянии убежала через калитку в заборе. В одной из своих книг Светлана писала о том, что обратилась в американское посольство, и дальше ее жизнь на некоторое время зависела от них.

Я долго ничего не слышала об Аллилуевой. «Двадцать писем к другу» – ее первая книга перепечатывалась на машинке и ходила по рукам. Тогда я прочитать ее не смогла. Кое-что доходило до нас – частично правда, но больше слухи.

Прошло семнадцать лет. Однажды кто-то позвонил: «Приехала Светлана с дочкой, живет в гостинице "Советская"». Я стала ее искать. Просила общих знакомых, с кем она уже виделась, передать ей, что я тоже хочу ее видеть, что я ей рада. В тот раз мы не встретились. Через несколько дней Светлана уехала в Грузию. Мне рассказывали, что Оле все здесь было непонятно, в Москве шел дождь, нет английской школы, нет родного дома. И Светлана решила поехать к теплу, к солнцу, в Грузию, которая всегда казалась благословенным краем. Я нашла ее телефон в Тбилиси, в Крцаниси, где они жили первое время. Это был правительственный дачный поселок, где до 1937 года жили и мы. С тех пор там стало намного просторнее и комфортабельнее. Шеварднадзе разрешил ей остаться в Тбилиси. Он приставил к ней двух интеллигентных дам. Я их знала.