Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Берия проводил свой отдых очень активно: плавание, гребля, вечером волейбол, бильярд. Дом стоял на горе, и на море мы ехали обычно на машине. Кстати, эта дача сохранялась за Берией, и когда он переехал в Москву, а после него она осталась одной из лучших госдач по удобству и по архитектуре.

На берегу – отгороженный участок пляжа, который относился только к даче, с лодками, байдарками. Там был комендант – молодой парень с маленьким сыном, которого Берия ласково звал Гамбузик.

Нина Теймуразовна. красивая, стройная, холеная, гладко причесанная, всегда приезжала на море в белом пляжном костюме. Я часто повторяюсь, когда пишу о красоте жены Берии. Нина Теймуразовна всегда производила сильное впечатление. В те годы она носила длинные брюки или длинный сарафан, смазывалась на пляже ореховым маслом, чтобы загар ложился ровно. Берия в домашнем кругу был спокойным и строгим, к нам, детям, всегда относился приветливо.

Родившийся в бедной семье в глухой мингрельской деревне, рано потерявший отца, Берия рос на руках матери, которая зарабатывала шитьем. В школе он учился очень хорошо. Потом на деньги села, как лучший ученик, гордость односельчан, поехал учиться в Сухуми. По-видимому, им всегда двигало тщеславное желание выдвинуться, стать первым любой ценой. Но откуда у него были чувство красоты и хороший вкус, проявившиеся в стиле жизни, в сдержанной элегантности бытового комфорта? Я описываю так подробно быт, характер и семью Берии, потому что об этой стороне его личности я ни от кого никогда не слышала, наверное, такие его черты противоречат устоявшемуся образу. Но это все правда.

Позже, уже после развенчания Берии, узнав о его страсти к женщинам, я вспомнила, что в Гаграх в байдарке вместе со мной, он подплывал к санаторию «Челюскин» и общался с отдыхающими дамами. Одну, в белой шляпе с большими полями, я запомнила хорошо.

Там же, в Гаграх, как-то раз вечером все забегали, началась суматоха, нас перевели в дом, где жил персонал, и кто-то шепотом сказал: «Едет Сталин». Он приехал с дочерью. Ее оставил с нами, детьми, а мужчины пошли с ним ужинать. В плотно зашторенных окнах столовой главного дома была щелка, и мы, дети, стояли под окнами на улице, чтобы по очереди «посмотреть на Сталина». Светлана подсматривала вместе с нами. Тогда же я увидела главную политическую фигуру Абхазии 30-х годов Нестора Лакобу. В день приезда Сталина он тоже был в гостях у Берии. Сам Лакоба жил в Гаграх на соседнем склоне горы – вровень с дачей Берии. Дом Лакобы был постройкой времен принца Ольденбургского, который основал курорт Гагры. Сохранилось много зданий тех времен. Прелестный маленький замок с башенкой – его резиденция. Говорили, что до революции там жила то ли массажистка принца, то ли его пассия.

Лакоба был глуховат, носил слуховой аппаратик, мне он казался «важным», молчаливым, я привыкла к общительности взрослых. Хорошо помню Нестора Лакобу на его даче, играющего в бильярд – очень тогда модную игру в Грузии (помню в Телави маленький подвальчик с надписью «Бильярдная»). Эта игра была очень распространена и в среде партийных деятелей.

Те летние дни в Гаграх остались воспоминанием, как бы освещенным солнцем. Веселые, звонкие голоса отца и его друзей, темпераментные, радостные, перебивающие друг друга. Море. Теннисные корты. Звонкий стук мячей. В парке звучало радио: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты призналась...».

Необыкновенно энергичные, светлые, искренние, романтически преданные идеям созидания люди встретились в начале моей жизни. Адель и Васико Дарахвелидзе, Сережа Паверман, Кудрявцев и другие, все с глазами влюбленных в жизнь романтиков... Они хотели построить новый идеальный мир. Пишу о них несколько высокопарным слогом, но так получается, вероятно, потому, что их трагедия, ставшая трагедией всех нас, а, может быть, и всего человечества, еще не была тогда осознана. Они были молоды, наивны. И предательством оказалось все то, что случилось потом. «Ослепленные» идеей, они погибли от вероломного цинизма тех, кому доверяли, как братьям. Во имя равенства и братства, создавая то, что должно было стать фундаментом будущего здания, они излучали особый духовный свет, отблеск которого освещает и теперь мою жизнь и память о том времени.

Светлое будущее они видели так, как умеют видеть романтики, поэты: заглядывая далеко вперед, чувствуя и веря всем сердцем в свою мечту, в ее зыбкие контуры.

Память об этих чистых людях осталась во мне главной болью того времени. До сих пор преклоняюсь перед юными романтиками, вдохновленными революцией и ставшими ее жертвой. Знала их такими, и ничто не может разрушить мое к ним отношение. Пишу спорные для многих фразы, но я должна это сделать. Ведь именно сегодня, когда очерняют все прошлое без разбора, мы обязаны вспомнить о невинных жертвах тоталитарного режима.

Круговорот событий

Многое произошло за дальнейшие десятилетия. Позже напишу о гибели моих близких – отца в 1937 году, дяди Гриши и тети Нины в 1958, но сейчас я хотела бы рассказать о своем отношении к Тбилиси.

Как не любить этот город, своими добрыми объятиями раскрывавшийся мне навстречу в самые разные минуты жизни – и в счастье, и в горе! Вот и сейчас всплыло воспоминание-в 1958, похоронив воспитавших меня Григория и Нину Арутиновых, два месяца я оставалась в их квартире на улице Энгельса, где они жили перед смертью, вернувшись в Тбилиси из Еревана после семнадцатилетнего отсутствия.

Тяжело расставалась с тем, что окружало меня в детстве. Квартира не была мне чем-то памятна, они в ней поселились в 1955 году. Вещи – вот все, что осталось от прежней жизни, от счастья общения с родными, от того взаимопонимания, которое служило основой наших отношений в семье. Квартиру я должна была сдать горсовету, медленно собирала и упаковывала книги, посуду. Помогал мне дворник, живший в подвале дома, курд Джемал. Он делал все основательно – сбивал ящики, заворачивал тарелки и чашки в бумагу, как свое собственное добро, вначале спрашивал, а потом разобрался во всем сам. Я уходила по делам, а Джемал работал весь день, тактично не напоминая о себе.

Ничем нам не обязанный Джемал приходил каждый день и решал все организационные вопросы лучше меня, понимал, что и как нужно сделать. За то время он стал почти членом семьи, слышал все разговоры, знал все проблемы, а их было много, и таких разных, что не все хочется вспоминать.

Даже не приходило в голову расставаться с вещами – это ведь мое прошлое. Казалось, что, сохранив их, сохраню тот дом таким, каким он был при дорогих ушедших. Перед отъездом решила отблагодарить Джемала. Деньги он взять отказался – хотя у него были жена и трое детей, подарки для них он тоже не хотел брать, попросил на память только фотографию, где мои тетя и дядя сняты вдвоем.

Это Тбилиси, его дух, отразившийся почти на каждом человеке, независимо от национальности и социального положения.

Мебель увозить было сложно, и пришлось ее распродавать. Соседи знали об этом, помогали в поисках покупателей. Однажды раздался стук в дверь. Вошел небольшого роста коренастый человек, сказал, что хочет купить у меня обеденный стол – мы сидели за прочным дубовым столом моего детства, и я назвала первую пришедшую в голову немалую сумму. Он не согласился, сказав, что это дорого, я объяснила, что продаю не просто стол, он мне дорог как память, как часть моей жизни, моей семьи. Гость ушел и вскоре вернулся с бутылкой армянского коньяка, коробкой шоколадных конфет, с деньгами за стол и со словами: «А стол, дорогая, я возьму только после твоего отъезда». Таким был армянин Арпак – простой часовщик из маленькой мастерской с площади Пушкина.

Это тоже дух Тбилиси. Особое душевное тепло его горожан.

На стене в моем доме несколько небольших поздних работ крупнейшего грузинского художника Ладо Гудиашвили. Когда приезжала в Тбилиси приводить в порядок могилы родных, обязательно заходила на улицу Кецховели, где Нина Иосифовна Гудиашвили создала в то время пышный и вместе с тем уютный дом – дом для ее мужа, художника. Там были мастерская, залы с картинами, уголок Пастернака, в дни опалы жившего у них. Каждый раз, уходя от них, получала от знаменитого классика батоно Ладо в подарок рисунок гуашью. И уже после его смерти Нина Иосифовна мне сказала: «Вы были тогда такая грустная, что ему всегда хотелось вас обрадовать».

Это тоже дух Тбилиси. Великая щедрость души. Время открыло для меня новых людей, в которых жили та же тифлисская отзывчивость, яркий талант общения, теплота и настоящее чувство дружбы.

Все это исчезло? Душа Тбилиси, неужели она тоже убита?

А потом прошли годы, и я вновь приехала в Тбилиси в 1965 году. Этот город всегда был отдушиной для меня в серой и холодной московской жизни.

Тогда я подружилась с молодыми талантливыми людьми: композитором Гией Канчели, художником и писателем Резо Габриадзе, дирижером Джансугом Кахидзе, режиссером Робертом Стуруа.

Ходила в мастерские художников Гаянэ Хачатурян, Кобы Гурули, Коки Игнатова, Зураба Церетели, Элгуджи Амашукели и других.

В периоды моей тоски уезжала из Москвы в Тбилиси, и мы вместе с Канчели ездили в Кахетию, где нас гостеприимно встречал секретарь райкома Алик Кобаидзе, в Ереван на машине. Мне никогда не забыть сердечность жены Канчели Люли, блистательной и мудрой Вики Сирадзе, с юности всю жизнь работавшей в руководстве республики, а сейчас сломленной ранней смертью дочери.

Могу вспоминать и вспоминать – в трудные дни я встретила там отклик, о моем горе хотели слушать, от него не закрывались – не было разницы в отношениях ни в праздниках, ни в печали. Я была все время с друзьями.

Господи, и этот Тбилиси ушел!

Пустота возникает в сердце, когда, вспоминая поездки в Тбилиси в 60-70-е годы и встречи с новыми знакомыми, талантливыми и яркими людьми, понимаю: счастье общения тоже безвозвратно ушло. В своем духовном одиночестве помню всех – самых разных, кто был ближе, кто дальше, но все незабываемы.

Коба Гурули, чеканщик, чей талант вспыхнул на короткое время, наивный, нервный, искренний, как-то подарил мне портрет «Спящей со свечой», металл на обугленных досках, а также латунные изображения девушек, которые я в Москве раздарила. А «Спящая...» висит у меня на стене. Коба говорил, что это я, и придет время, когда я проснусь – свеча моя горит. Он был прав, я проснулась в конце концов.

В начале 60-х годов в Тбилиси увлекались чеканкой, было много мастеров и известных работ – портреты в здании ЗАГСа, решетка в фойе театра Музкомедии. Я знала многих художников, увлекавшихся чеканкой, но с Гурули была ближе всех. Писала о его московской выставке в «Литературной газете».

Элгуджа Амашукели – великолепный скульптор, автор памятника Вахтангу Горгасапи у Метехского замка, увлеченный музыкой, под звуки которой рисовал; у меня его «Вагнер» – на картине изображены буря и, кажется, чайка.

Вахтанг Ониани – со сванскими башнями.

Лучше других я знала музыкантов. Помню тонкого человека редкой образованности, пианиста и композитора Нодара Габуния – и его самого, и его музыку, и его благородную семью – жену, брата, дочурку, все оживает перед глазами (уже написав книгу, с болью узнала о смерти Нодара).

А удивительный исполнитель грузинских песен, страстный дирижер симфонического оркестра и тамада за столом, остроумный Джансуг Кахидзе, его жена, талантливый сын – по ним я тоже тоскую. (Скорбную весть о смерти ярчайшего Джансуга и вслед за ним Элгуджи Амашукели принесла весна 2002 года.)

Любила и Резо Габриадзе, талантливейшего сценариста и создателя кукольного театра. Долго дружила с ним, с его женой Крошкой. В Москве он часто бывал у нас, а позже у моего сына. Резо с женой пришли ко мне ночевать в дни августовского путча, страшно испуганные.

Период, когда в Тбилиси я бывала в кругу своих новых знакомых, живет во мне как отдельный фильм. Очень робела, понимала, что встречи с ними происходят отчасти из-за работы моего мужа Василия Кухарского, заместителя министра культуры СССР Искренне любя их всех, таких разных, чувствуя их доброе отношение ко мне, когда приезжала в Тбилиси, все равно внутренне ощущала присутствие в отношениях должности мужа и смущалась.

Он тоже радовался общению с этими яркими талантливыми людьми, хотя у них были совершенно противоположные творческие позиции. Ему был ближе Отар Тактакишвили, друг Свиридова, чья музыка была традиционно национальная, без всплесков времени и поисков звезд в душе, как у Гии Канчели.

Когда в Москву на гастроли приехал театр имени Руставели с Робертом Стуруа, после «Кавказского мелового круга» Брехта, потрясшего москвичей, мы пригласили домой весь коллектив театра, хотелось быть равными им в радушии, которое обычно оказывали моему мужу в Грузии. Мы долго общались – несколько лет, до ухода Кухарского на пенсию. Позднее кто-то из них просто замолк, кто-то исчез совсем, а Роберт Стуруа, как ни странно, позвонил и сказал: «Помните, что мы вас очень любили». Я ответила: «Но я же не умерла». На что он ответил: «Но ведь больше приходить к вам не будем».

Так стало исчезать тбилисское счастье. Потом начались трагедии в Грузии, у моей сестры, и я в Тбилиси больше не была.

В один из приездов поздним летом в Тбилиси меня днем пригласили на новый фильм Сергея Параджанова. Были Гия Данелия, Резо Габриадзе, поехали домой к Верико Анджапаридзе – великой актрисе и умной женщине, сочетавшей царственность с простотой. Она снималась в этом фильме. Представляясь, я напомнила ей, что в 30-х годах мои родные с ней часто встречались, а сразу же после войны она гостила у нас в Ереване вместе со своей сестрой Мери (матерью Гии Данелии). Верико оживилась, тепло посмотрела на меня, сказала, что очень любила моих дядю и тетю. Но вообще была сдержанна, молчалива. В квартире на стенах рядом с работами грузинских художников висели коллажи Параджанова, посвященные ей. Дом был не просто уютный, а наполненный творческим духом. В Ереване помню ее разговорчивой, смеющейся, веселой. Теперь она стала другой.

Поехали смотреть фильм на студию. Талант, удивительный, неповторимый дар Параджанова, игра Верико и ее дочери Софико Чиаурели, солнечные лучи, мозаичные рисунки ковров, струи родниковой воды – колорит Кавказа с волшебным миром видения режиссера.

Возвращаясь обратно, Верико попросила остановиться у базара, купила маленькую корзиночку с клубникой и подарила ее новой жене племянника. Такая же сдержанная, значительная, как и вначале, молчаливая, она там же попрощалась и ушла.

Вечером были у Параджанова – он стоял наверху крутой лестницы своего старинного дома, провожая двух женщин с подаренными коврами – одна была Амирэджиби, сестра писателя, жена физика Бруно Понтекорво (а до этого Михаила Светлова). Увидев нас, Сережа воскликнул: «Ах, почему не пришли раньше, больших ковров больше нет! Ну ничего, я тебе подарю маленький, положишь на подоконник или сундучок». Он угощал чаем в разных старинных чашках и показывал халаты, которые сам сшил для режиссера Феллини – синий бархат с вшитыми по полю голубыми ромбами. Проход в убогую кухоньку был разделен такими же бархатными шторами, которые сделал сам хозяин.

Параджанов тогда увлекался не просто коллажами. На фотографиях членов семьи, висящих на стене, он подчеркивал черты характера, увеличивал зеркалом в лице отдельные детали – то глаз, то морщину, то форму губ, и появлялись новые люди, которые и сами не догадывались о своих пороках или слабостях.

О Параджанове могла бы писать очень много. В 1989, когда умерла мама, водила к нему сына. Сергей Иосифович сразу увидел в нем незаурядную личность, не отпустил с пустыми руками, а позже в Москве звонил и виделся с ним. В мой последний приход Сережа показывал альбом, сделанный им в тюрьме, и альбом, посвященный Лиле Брик, демонстрировал новые куклы, шляпы. Все это далеко, далеко... Лиля Брик, женщина значительной судьбы, помогла ему выйти первый раз из тюрьмы, еще в Киеве. Она говорила со своей сестрой Эльзой Триоле и ее мужем Луи Арагоном, французским поэтом и членом компартии, в нашей стране с ними считались. Но Сережа не только за это восхищался Лилей, он видел в ней сильное женское начало.

В те годы познакомилась с художницей Гаянэ Хачатурян. Жила она на другом конце города, через Куру, в крошечной комнатке в старом полуразрушенном доме, где они с парализованной матерью арендовали небольшую часть. Гаянэ жила, спала, ела, рисовала в одной комнате. Мы сидели у нее, она показывала одну за другой свои фантастические картины. Ее ранимая психика проявлялась и в работах. Она очень хотела попасть на выставку «Москва – Париж» (в Москве), но уехать из-за больной матери не могла. Мы были у нее с Гией Канчели, вышли потрясенные, не говоря ни слова. Гия довез меня до музея живописи у стилизованной части старого Тбилиси и уехал. Я вошла в музей, но ничего не смотрелось после Гаянэ, и отправилась домой. Из Москвы я послала Гаянэ два тома каталога выставок «Москва – Париж», получила от нее восторженные письма, а потом театр Резо Габриадзе привез в Москву спектакль «Осень нашей весны» и картину Гаянэ для меня. Вот так переплеталась жизнь в те трудные и чудесные годы.

В один из следующих приездов (тогда Параджанова снова арестовали) мы с сестрой были у Гаянэ и заметили, что за ней следят и подслушивают через стенку очень неаккуратно, а она не только не замечала этого, но и громко рассказывала о том, что Сергей Иосифович Параджанов дал ей свои письма, архив на сохранение, когда его арестовали. Я написала ей записочку: «Не говори вслух». Она замолчала, но не поняла, в чем дело.

Ох, всего не расскажешь, чистота и предательство часто переплетаются. Вот и делай коллаж из добра и зла, как это и происходит в жизни. Позже, когда уже не ездила в Грузию, Гаянэ прислала мне еще одну картину. С Параджановым встретилась уже как с музеем в Ереване в 1999 году, где все было о нем, но как-то гладко и не разрывало сердце так, как тогда в Тбилиси, на его родине.

Впервые поняла, что жизнь и музей несовместимы, не похожи. Музей не дышит, не страдает, не живет. Если бы это был когда-то дом Параджанова, может быть, волнение вспыхнуло бы. Так случилось со мной в музее-квартире Мейерхольда, где дрожь охватывала даже от голых стен и черного рояля. Отсюда он уехал последний раз в Ленинград, где его арестовали. Из тюрьмы он писал наивные письма Молотову. В этой же квартире ночью зарезали его жену Зинаиду Райх (в прошлом жену Есенина).

Но жизнь идет дальше и открывается истина. Уже готовясь к изданию книги «С любовью и печалью» на армянском языке, в октябре 2000 года была в Ереване, меня пригласили на вечер в музей Параджанова. Там каждый год в это время собираются деятели искусства, накрывают скромные столы и общаются те, кто рад друг другу, я вошла и обрадовалась Акопу Акопяну и Мари, Сиравяну Генриху с Катей, послу России А. Дрюкову, многим знакомым по юности лицам. Все были счастливы, а со стены смотрел на нас, гостей, своими мудрыми глазами Параджанов, хозяин дома. Горестно, но уже нет Параджанова. Не стало художника Сиравяна в Армении. Но музей ожил.

Воспоминаний масса, и они останутся со мной.

С нежной любовью вспоминаю Лали Микеладзе и ее мужа, знаменитого хирурга; Лию Элиава – киноактрису с трагическим детством дочери расстрелянных. Еще надеюсь встретиться с Люлей и Гией Канчели – этого требует моя к ним любовь. Они сблизили меня с Альфредом и Ириной Шнитке, что сделало мою жизнь богаче. Но и здесь я закрывалась, робея, понимая и его талант, и их трагедию, и то, что муж, от которого я хоть и отходила все дальше, был им чужд. А я, связанная с ним общей крышей, опускала глаза и закрывала душу.

Ну все. А то память ведет все дальше и начинаешь размышлять о ярчайших, талантливых людях и об их судьбах и страдать, понимая, как мешала им Система, а я была рядом с ее представителями и только молча переживала.

Вернусь назад, в Тифлис 1936 года. Он жил кипучей, яркой жизнью. Мне было всего восемь лет, и я знала только со слов домашних о театре Руставели, о блестящем режиссере Сандро Ахметели, о театре Марджанишвили, дирижере Микеладзе, художниках Какабадзе, Гудиашвили, вернувшихся из Франции. Ближе были кинозвезда Нато Вачнадзе (жена кинорежиссера Шенгелаи) – детская подруга тети Нины, тоже кахетинка, жившая в Сололаки недалеко от нас; Верико Анджапаридзе – актриса умная, глубокая; художница Элич-ка Ахвелидиани; скульптор Тамара Абакелия; поэты Иосиф Гришашвили; молодой Ираклий Абашидзе – все они бывали у тети и дяди дома.

Помню красавицу Шуру Тоидзе, актрису театра Руставели, ее считали не очень талантливой, поверхностной и говорили, что своей красотой она привлекла внимание Берии. Летом, когда мы бывали в Гаграх, она жила на старинной даче на Гребешке, так назывался небольшой мыс у въезда в Гагры. Она не улыбалась, боясь ранних морщинок. Я встретилась с Шурой в Латвии летом, «сотню» лет спустя, в 1970 году, она оказалась умной, интеллигентной женщиной, воспоминания нас объединили, сблизили.

Звездами Тбилиси были тогда и оперные певицы Мери Накашидзе, Надя Харадзе, с которой меня через пятьдесят лет накрепко связала горькая любовь к ее племяннице и моей подруге, рано ушедшей Лауре Харадзе – Примаковой по мужу. Фотографии этих певиц, волнуясь и споря, в 30-е годы покупали в киоске оперного сквера ученицы моей дорогой 43-й школы.

Все эти имена сейчас, наверное, многим незнакомы, но тогда была иная жизнь, которая уже никогда не повторится, и забыть о ней несправедливо и невозможно.

О Тбилиси написано очень много самыми разными людьми: о городе, его истории, театре Руставели и театре Марджанишвили и т.д. Но об одной личности никто еще не вспомнил, хотя она, как мне кажется, очень важна для понимания этого города.

Атмосферу Тбилиси невозможно воссоздать, не описав еще одну фигуру, – квинтэссенцию изящества – Сашу Ахвледиани. Художник-модельер, мастер-портной редкого вкуса, он тридцать лет задавал тон, создавая моду в Тбилиси. С 20-х годов у него шили советские «первые леди». Кажется, он был послан в начале 30-х годов на практику в Париж.

Тогда не было широкой международной информации о моде, и все, что делал Саша, – его собственное. С тетей и ее подругами я бывала на примерках их нарядов. Саша набрасывал ткань на заказчицу, немного отходил, прищурясь, смотрел, худой, высокий, с булавками, зажатыми в губах, потом подходил, что-то закалывал, восклицал: «Через два дня приходите!» Через два дня он заставлял примерять облегающее, как перчатка, платье, отходил, подходил ближе, смотрел, как смотрят картины, на свое произведение. И тут начиналось чудо. Я забиралась с ногами в старинное кресло его большой комнаты в коммунальной квартире на улице Руставели, напротив филармонии, и готовилась к волшебному зрелищу. Белый шкаф с зеркалами, белая кровать, между двумя окнами необычный сверкающий шкафчик – тогда я узнала название «Буль», большой белый рояль, диван, кресла, зеркала и масса картин на стенах – для меня все это были декорации, а театр, чудо делал Саша.

Чего только не рождала его фантазия: и разноцветные полоски в тон рисунка ткани, отделанные цветной ниткой, шедшие вдоль платья от ворот до подола; и тугие рулоны шелка, узкими кольцами нашитые на платья наискось к талии, из-под которых выглядывали белоснежные квадратики органди. Он мог шить платье как из десяти метров, так и из двух. Шубы, пальто, платья, шляпы по его эскизам, украшения, пуговицы. Он видел общий рисунок, и глаза его горели. Отделку выполняли рукодельницы-надомницы, одни плели кружева, другие вышивали бисером, обвязывали гарусом, шелком.

Когда, похоронив тетю, в 1958 году встретила Сашу в Тбилиси, он сказал: «Я должен тебе сшить хорошее платье, Нина была бы довольна, что ты в форме». Он сшил мне в подарок платье из желтого органди с белыми выпуклыми букетиками ландышей, на чехле, с бретельками, в талию, со строгим бантом, кокетливо посаженным на подоле широкой юбки. В 1959 году в Москве, на приеме в Кремле, это платье привело в восторг балерину Ольгу Лепешинскую, в то время фаворитку «верхов».

Саша был контактный, добрый, немного рассеянный, позже, в 60-е годы, у него жил маленький внук, больной диабетом, и Саша с женой уже нуждались, но все делали для его блага. Когда Саши не стало, я узнала, что за его гробом шли только Надя Харадзе – профессор консерватории, солистка Грузинской оперы, и умевшая быть верной Виктория Сирадзе, в то время секретарь ЦК Грузии.

За долгую жизнь видела разные работы знаменитых портных нашего века – Саша с его уникальным талантом был бы всемирно известным модельером, кутюрье высшего класса.

Помню вкус пончиков с заварным кремом в подвальчике на Вильяминовской, которые мы с Лелей (маминой сводной сестрой) покупали, идя на урок музыки, они стоили пять копеек, а на обратном пути в гастрономе на улице Кирова мы покупали жаренные на постном масле пирожки с мясом. А круглые цветные шарики мороженого на другом углу улицы Кирова! Туда нас по праздничным дням водили взрослые – это кафе еще живо, когда бываю в Тбилиси, хожу туда просто так, для воспоминаний. (Я написала это в 1991 году, но сейчас узнала, что в 1992 году страшная война «за независимость» уничтожила и это здание.)

По утрам мы просыпались от звонких голосов: «Самоварный песо-ок!» и «Мацони, мацони!» (кавказская простокваша) – это на осликах спускались с Окрохани крестьяне в город. Теперь их нет.

Летом 1937 года мы жили в местечке Кикети. Прелестный, чистый уголок – поля, холмы, дубовый лес, родник с ключевой водой и простор, простор. Это было последнее лето «той» жизни. Дачи снимали друзья родителей с детьми. Мы были совершенно свободны весь день, бегали к домикам, где отдыхали футболисты тбилисского «Динамо» перед игрой с испанскими басками летом 1937 года на стадионе в Тбилиси. Там мы впервые увидели настоящий крытый кегельбан, располагавшийся около дачи Филиппа Махарадзе, старого большевика (которого в 1990 году в Тбилиси развенчали и пытались уничтожить его могилу), и дачи Берии, возле леса с высоким забором, где, кажется, ни тот, ни другой никогда не появлялись.

В Кикети были большие поля – мы, дети, прятались в высоких колосьях, и наша собака нас очень быстро находила, когда мама ей приказывала: «Ищи Лелю» или «Ищи Нами». Бусенька нам давала стаканы с желтком и сахаром, ложки, и мы сами, взбалтывая и долго растирая, готовили на лугу возле леса «гоголь-моголь».

Много неожиданных мелочей всплывает в памяти – Леву Лазарева укусила чужая собака, и ему делали уколы от бешенства. Как можно вдруг стать бешеным от собаки? Это было для нас потрясением. У Адели Дарахвелидзе (друзья родителей) родился мальчик Кукури, у него была кормилица, – это тоже потрясение.

Бусенька – Нина Спиридоновна, Лелина и мамина мама, нас не баловала: вечером на ужин чередовались манная и рисовая каши – манная – любимая моя, а рисовая – Лели, роптать мы не смели, так что страдали и радовались по очереди через день. В то лето мы научились говорить слово «дура». Бусенька дала нам по листу бумаги, и каждая из нас должна была ставить самой себе палочку, отмечая каждую сказанную «дуру». К вечеру бумажки проверялись, нас обеих вели в маленький киоск на краю поля, где начиналась деревня, там продавались конфеты «суфле» – они казались невероятно вкусными: шоколадные, с тающей белково-фруктовой начинкой. Покупалась одна конфета – той из нас, кто в этот день меньше сказал плохих слов. Мы понимали, что это справедливо, так что сносили наказание терпеливо. Но большие квадратные конфеты мы очень любили, и к концу лета слово «дура» было забыто.

Прошли десятилетия, моя и Лелина жизнь в эти годы проходила рядом, и мы, желая друг другу доставить особую, только нам известную ностальгическую радость, дарили друг другу яркие, с серебряной полоской посередине конфеты «суфле». Я давно их нигде не вижу, вероятно, их уже нет, как и многого другого.

Вспоминаю фамилии тогдашних футболистов тбилисского «Динамо»: Дорохов, Шавгулидзе, Джорбенадзе, Гавашели... Мы выбирали себе среди них кумиров, любимчиков. Отец повез нас на знаменитую игру с испанцами в город, но наши любимцы баскам проиграли.

В то лето появились новые слова – «вражеский» и «арестовали». Что это такое, мы, дети, толком не понимали, только знали, что те, кого арестовали, куда-то исчезают. У нас возникла игра – искать на коробках спичек в нарисованном пламени подозрительное сходство с вражеской бородкой. Кто-то шепотом говорил: «Это Троцкий». Осенью Лейла Горделадзе под строжайшим секретом у себя дома показала мне какой-то плоский стеклянный квадратик красного цвета с профилем Троцкого, вытащив его из бельевого шкафа родителей и мгновенно спрятав обратно.

Мы, дети, не понимая трагического смысла этих слов, иногда гадали, а кого еще арестуют, кто будет следующим.

Круг сужался. Первыми стали Адель и Васико Дарахвелидзе, а потом в конце сентября 1937 года, в одну ночь, в нашем теплом дружном доме на улице Чонкадзе, где у Чахвадзе на детских праздниках мы играли в шарады и в каждой из шести семей нас всегда ждали сюрпризы, игры, радость, елки... в одну ночь почти у всех детей не стало родителей.

Мальчиков Чахвадзе больше никогда не видели. Говорили, что их отправили куда-то к родственникам матери, в Среднюю Азию. В квартире Чахвадзе поселились две чужие семьи.

Лева Лазарев остался с матерью, робкой тетей Нелли, их «уплотнили», переселив в одну комнату, отобрали мебель и рояль, хотя тетя Нелли пианистка и инструмент был не только ее вещественной памятью об отчем доме, ее приданым, но и профессиональной необходимостью.

Умерла тетя Нелли в Ленинграде, куда уехала вслед за сыном. Лейлу Горделадзе я больше не видела. В их квартиру вселилась семья Буачидзе – мать, отец и сыновья, Гизо и Алеко. Через некоторое время с ними повторилось то же самое. Они тоже остались только с матерью. Гизо – Тенгиз Буачидзе, профессор, литературовед, активный общественный деятель. Его не стало уже в период «новой», независимой, растерзанной Грузии.

Трое детей Адели Дарахвелидзе после ареста родителей остались жить у бабушки и дедушки Ротман-Шлемовых, наших соседей, к ним же приехали из Баку дети второй дочери Шлемовых – Фриды, арестованной с мужем, членом правительства Азербайджана, Ахундовым.

Маленькие Анеля и Фарид Ахундовы приехали из Баку вместе с няней Шурой. Она их не оставила. Во время войны Шура возвращалась вечерами, почерневшая от голода и усталости, с какого-то завода, где работала, чтобы накормить своих питомцев, так как норма хлеба у рабочих была больше. Фарид погиб на фронте, уйдя туда совсем мальчиком.