Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

Своими глазами с любовью и печалью.

Посвящаю сыну Стасу и дочери Нине

Дорогие мои, проходит жизнь, в которой главным для меня всегда была любовь к вам.

Ею пронизаны все дни, мысли и впечатления. Что бы я ни делала, чем бы ни занималась – во мне постоянно живет это удивительное чувство.

Я люблю вас не только безоглядной материнской любовью, но и как прекрасных людей, которых я не устаю узнавать и общение с которыми – счастье, с каждым – разное.

Мама

Вместо предисловия

Моя судьба сложилась так, что я прожила рядом с четырьмя поколениями людей, близко стоявших к власти, видела четыре исторические эпохи, сменявшие одна другую. Сталин и его окружение, Хрущев, Брежнев, Горбачев.

Близко знала великих музыкантов, художников, поэтов, известных военачальников. Видела этих людей в неофициальной обстановке и не то, о чем писали газеты.

Оглядываясь в прошлое, думаю о том, как много довелось увидеть, узнать, пережить. Росла в советской стране и все, что происходило в ней, коснулось и меня. Видела людей, озаренных идеей социализма, мечтавших о новом обществе, обществе равных. Такими идеалистами-романтиками были и мои родные, и их друзья, и большинство вокруг. Они искренне верили в светлое новое будущее и отдавали все свои силы достижению этой цели. Наивные и чистые, они не сразу поняли жестокость нашей централизованной Системы, не сразу увидели, какая трагическая пропасть легла между Идеей и ее реальным осуществлением. Не сразу увидели тот страшный калейдоскоп событий, в котором переплетались добро и зло и жертвами которого они стали.

Я была микроскопической частицей этой Системы, она давила на меня всю жизнь, но я старалась этого не замечать. И только оказавшись в 1991 году в Америке, пребывая в течение месяца в условиях исключительного комфорта, создававшего ощущение полной свободы от всех забот, смогла оглянуться на свою жизнь, как бы увидеть ее со стороны, и потребность высказаться, выплеснуть все накопившееся стала непреодолимой. В процессе работы, по мере распутывания клубка судеб освобождалась от груза, давившего на меня многие годы. Я почувствовала необходимость рассказать все, что знаю.

В книге пишу о своей жизни, о том, что видела сама, не обращаясь к документам, не пытаясь анализировать время или поступки. Это дело читателя.

Сознательно не придерживалась хронологии в изложении того, что помню, так как, может быть, не это важно. Главное, за что отвечаю – за достоверность написанного.

Начинаю с впечатлений об Америке, потому что именно там окончательно созрело желание облечь в форму книги накопившиеся воспоминания.

Если бы за несколько лет до этого мне сказали, что поеду в Америку, причем не в официальную командировку либо в туристический круиз (что подразумевает неусыпный цепкий взгляд представителя КГБ или коллегу-стукача и отсюда постоянную настороженность), а просто так, свободно, не поверила бы. Но изменилось время, и я с сыном отправилась в США.

Мой сын, названный в честь деда – Анастас Микоян (его псевдоним Стас Намин), в юности известный рок-музыкант, всегда переполненный идеями, энергией (что означало постоянный конфликт и состояние борьбы с официальными органами), в начале перестройки, в 1986 году, создал первый негосударственный концерн «Корпорация SNC», куда вошли студия и фирма грамзаписи, независимая музыкальная радиостанция и телевизионная компания, симфонический оркестр, художественная галерея, рок-группы, джаз-оркестр. Его энергия кажется безграничной. Самые разные творческие идеи увлекают его и захватывают полностью. Он одновременно делает несколько глобальных проектов: будь то суперфестиваль в Лужниках, новая фирма грамзаписи, радиостанция или созданный им журнал « Стас», или великолепный воздушный шар собственного дизайна, или продюсирование XX Московского кинофестиваля, или путешествие с Туром Хейердалом на остров Пасхи, или фотовыставки в Манеже и Русском музее и выпуск альбома фотографий, создание и организация гастролей симфонического оркестра, запись сольного авторского альбома гитарной импровизации и музыки к спектаклям и кинофильмам и многое другое. А сейчас и Театр музыки и драмы с многогранным репертуаром, и снова глобальные фестивали русского искусства в Германии и Америке – всего не перечислишь. Уже не успеваю следить за его делами, в которых раньше всегда участвовала и от которых теперь, к сожалению, становлюсь все дальше.

Не буду рассказывать о том, какого большого труда стоило моим детям уговорить меня на эту поездку. Доводами против были: расстояние, незнание языка, душевная усталость.

Июнь 1991 года. Вот уже скоро месяц, как я живу в отеле «Тадж-Махал» в городе Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, США, куда сын приехал на гастроли с одной из своих шоу-групп «Московский балет на льду». За два года они выступили здесь три раза. А я дважды приезжала с ними просто отдыхать.

Встречал меня в аэропорту сын. Был уже поздний вечер, над головой ярко светили крупные звезды (в новом месте я люблю смотреть на небо, оно всюду разное). Лимузин, который сын заказал в отеле, был большой, черный и шикарный. Мне не нравится это слово, но в Америке оно часто всплывало невольно. В салоне машины телевизор, в баре соки, орешки. До Атлантик-Сити мы домчались бесшумно (ехали около двух часов).

«Тадж-Махал» – пятидесятиэтажный отель Доналда Трампа, миллионера, чье имя мелькает в прессе, – ночью блестел и искрился тысячами огней. Сквозь стеклянные стены вестибюля были видны зеленые растения, яркие ковры, мягкие диваны, фигуры белых слонов и коней. Машина остановилась. Дверцу открыл рослый мулат в чалме и нарядном восточном одеянии. Сказочный мир Аладдина? Подземный дворец Монте-Кристо? Или ночная феерия Шехерезады? Мир экзотики, подчеркнуто пышного, броского богатства – в сотнях ярких люстр, в массе зеркал, в яркой одежде сотрудников отеля. Все напоминало театральные декорации и костюмы, расшитые огромными фальшивыми драгоценностями, павлиньими перьями. Лиловое, золотое, блестящее... Игра света, игра красок... Только белые стены по левой стороне с лифтами, ведущими внутрь самого отеля.

Центр здания, весь первый этаж, занимает казино. Его залы видны со всех сторон. Ослепительно светится, переливаясь, хрусталь множества люстр, звонкой дробью сыплются монеты в автоматах, столы с зеленым сукном, с веерами лежащих карт, идет игра... Масса служащих – каждая униформа указывает на род занятий, строгий порядок, четкое распределение функций.

Атлантик-Сити – маленький городок, коренные жители которого в основном темнокожие. Он стоит на берегу Атлантического океана, где вдоль деревянной набережной, выходящей на песчаный пляж, выстроены отели и казино. Провинциальность маленького городка сохранилась, и современные отели стоят как островки другого мира.

Жилой комплекс в башне. Номера от 200 долларов в сутки и больше, есть номера – целый этаж со своим лифтом. Чем выше, тем богаче отделаны холлы. Люксы – уютные трехкомнатные квартирки, увитые зелеными растениями, с просторными ваннами, джакузи.

Утром, выйдя на набережную, мы увидели разноцветные купола «Тадж-Махала», фонтаны вокруг здания. Прошлись по этажам – над казино залы, куда ведут эскалаторы, маленькие кафе, небольшие магазины с изысканными витринами представляют лучшие торговые дома – в том числе и Тиффани, знакомый по книге и по фильму «Завтрак у Тиффани». В холлах кое-где старинные ковры ручной работы на стенах, деревянные резные фигуры коней и слонов, настоящие шатры, старинные вазы. Дизайн «Тадж-Махала» сочетает в себе броскую роскошь, имитирующую восточное богатство, с тактично вкрапленными шедеврами истинного искусства Индии и тот современный разумный комфорт, который предполагает отдых для среднего американца.

Особенно поразила меня столовая для служащих отеля – их семь тысяч человек (ею пользовался и коллектив балета). Работала она круглые сутки бесплатно, и никто не проверял, кто сколько раз заходил поесть. Разнообразие яств было постоянным: овощи, фрукты всех видов, мед, кофе с кофеином и без, творог жирный и нежирный, сыры разные, сахар и сахарин, различная рыба, гарниры, мясо – так до бесконечности, всего не перечислишь. За столиками сидят горничные, администраторы, уборщицы, крупье, подметальщики, повара, директора отделов, служащие казино – все вместе. В разных концах на стенах работали телевизоры. Все чувствуют себя легко, весело, переговариваются, шутят, кто-то тихо напевает, никаких комплексов. У дверей столовой плакат: «Если хочешь выиграть в жизни, учись гостеприимству в отеле Трампа».

Там вспомнила жизнь в Кремле, где повара готовили нашей семье, семье члена Политбюро, одного из руководителей правительства, довольно скромный и однообразный обед, а обслуживающему персоналу привозили еще более примитивную готовую еду из столовой КГБ, обычно это были вермишель и кусок вареной колбасы.

В отеле была уютная комната со стерильно белой кафельно-зеркальной ванной. Ежедневно менялись не только белье, белые пушистые халаты, полотенца, но и кремы, лосьоны, шампуни и прочие мелочи, которые невольно заставляли вспоминать, что ты женщина, что у тебя есть тело, кожа, что за ними надо постоянно следить и ухаживать. Вечером после душа и совершенно нового для меня увлекательного занятия – неспешного ухода за собой – ложилась в удобную широкую постель и включала телевизор, стоявший напротив за дверцами белого комода. Понимаю, что Америка тоже разная, но мне повезло, и в первые приезды я видела ее лучшие стороны.

Как-то проснулась на рассвете и, что тут скрывать, неожиданно для себя разрыдалась. В ту минуту вспомнилась знакомая фраза, записала тогда эти несколько слов: «Загнанных лошадей пристреливают». Да, безумная усталость, которая давила физически на плечи, на тело, на мысли, которая мешала мне вставать, распрямляться и идти дальше, эта гнетущая усталость, которую ощущала как депрессию от многолетнего напряжения, от каждодневного «бытия», от всего нашего «вокруг», впервые покинула меня, я оттаяла, и слезы облегчения не могли остановиться. Усталость напряжения исчезла не только из-за комфорта, но и прежде всего от спокойных глаз, улыбающихся лиц, открытых для контакта независимо от социального положения, от общего ощущения свободы. Придя в себя, надышавшись, поняла, что силы еще есть, что живу и что впереди нет тупика.

Полный покой, появившееся душевное равновесие вернули мне желание описать увиденное, услышанное, пережитое.

Наверное, мне повезло. Я видела и знала многих людей, чьи дела и характеры оставили след в истории, разные следы. Как много встает в памяти: Сталин, Берия, Хрущев, Микоян, Брежнев, Андропов, Горбачев, Жуков, Баграмян, Шостакович, Свиридов, Твардовский, Рихтер, Хачатурян, Гилельс, Шнитке... Знаменитые художники, писатели... Какая странная судьба мне выпала...

Закрываю глаза и вижу... Вы стоите поодаль. Две дорогие мне женщины – мама и сестра моего отца Нина, такие родные и близкие, с каждой из вас проходила моя жизнь. Вы стоите, молча, рядом, смотрите на меня: то ли с вопросом, то ли в ожидании. Я вас вижу. Бедная девочка, моя мама, и ты, воспитавшая меня, дорогая Нина, до которой я никогда не дорасту, не дотянусь. Ох, какая долгая жизнь, как много всего было.

Как все начиналось

Когда-то начинала писать о родине родителей, их предков – там прошло мое детство. Рада, что эти воспоминания сохранились на бумаге, потому что теперь чувства, жившие во мне так долго, угасли, они не совпадают с сегодняшним днем, с тем, во что все вылилось.

В 1970 году писала в дневнике: «Какое счастье любить мир своего детства без горечи, так люблю я Грузию, страну людей с душою щедро-расточительной, где Руставели писал: "Что ты спрятал, то пропало, а что отдал – то твое"». В высокие времена своего духа Грузия, ставшая отчизной для многих, обласкивая материнской рукой, открывала двери дома для всех страждущих.

В Кахетии, на юге Грузии, родился мой отец. Моя бабушка, армянка Гаянэ Теймуразова, по мужу Геуркова, носила грузинский головной убор «лечаки», не знала армянского, говорила только по-грузински и по-русски. На стене в уютном кирпичном фамильном доме под черепицей в городе Телави на Надикварской улице висела вышитая ею по канве девушка в армянском наряде, рядом – силуэты древних армянских городов, а внизу армянские буквы: «Айастан» (Армения) и подпись: «Гаянэ Теймуразянц. 1895 г.». Такой рисунок был традиционным в армянских семьях. Сейчас он украшает мою комнату.

Дед отца Геворк Безергани, армянин, купеческого рода, в начале XIX века бежал от резни из Персии и вместе со многими соотечественниками остался навсегда в удивительном краю людей, не побоявшихся разделить свою землю, Грузию, с пришедшими. Его сын Геворк сделал свое имя фамилией Геворкян, русифицированную позже в Геурков. У него были виноградники в Алазанской долине. В Телави он основал первую типографию, печатавшую книги на русском языке. Его дети, как и дети родственников – Арутиновых, Ониковых, Малянов, учились в гимназии. Они жили единой жизнью с соотечественниками грузинского царя Ираклия («Патара Кахи» – маленького кахетинца), чей кирпичный дворец с резными деревянными балконами, как большой крестьянский дом, возвышался за красной крепостной стеной на краю города.

Летними вечерами, когда спадала жара, жители собирались в парке Надиквари, где было прохладно и открывался прекрасный вид на Алазанскую долину с извилистой лентой реки Алазани и на Казбекский горный хребет, синевший вдалеке. Шумели листьями старые дубы в парке и играл военный духовой оркестр – недалеко от города в старинных казармах стояла воинская часть царской армии. В центре города был театр, рядом фотоателье Тори, поэта-фотографа. Я еще застала его, полноватого благодушного армянина, а картонные плотные фотокарточки с размашисто-ветвистой подписью – еще одна, кроме вышивки с цифрами 1895 и именем бабушки – физическая связь моя с кахетинскими предками.

«Но это, право, о другом...» – строка из песни Булата Окуджавы очень точно подходит к воспоминаниям-ассоциациям.

Мысли бегут вперед, желая выскользнуть, воплотив всю память в страницы. Зрительные и слуховые образы, перебивая друг друга, спешат, и я не знаю, как выстроить их и что должно быть после чего, да и должно ли быть вообще...

К Телави еще вернусь. Уже когда никого из прошлого не будет в живых, сердце мое в поисках родных душ устремится в Алазанскую долину, где в природе особая гармония, сформировавшая любимых мной людей высокой нравственности и наивного идеализма, в 60-х годах так необходимых моему одиночеству. Я приеду туда, но увижу уже чужую даль. После Гомборского перевала, когда открылись внезапно долина с широкой Алазанью и далекие горы, замыкающие этот необычной красоты мир, сквозь дубовые рощи, мимо разрушенного монастыря Шуамта, подъезжая к Телави, я увидела только следы прошлой ухоженности обжитого городка. Красная черепица с крыш опала и ее заменили блестящей на солнце жестью, нелепая высоченная гостиница «Интурист» выросла недалеко от вырубленного и засоренного парка Надиквари, символы власти стояли в центре города – безвкусные, уродливые здания райкома партии и милиции.

До конца ощутив бездонную пропасть, пустоту, охватившую душу, я стояла на холодных камнях храма Алаверди у зажженной свечи. Именно там я ощутила потребность креститься. Почтенный настоятель храма архимандрит Иоаким стал моим духовным отцом.

Я люблю въезжать в Грузию поездом. После медленного пути по долгому тоннелю состав, набирая высоту, напрягаясь, доходит до высшей точки и оттуда начинает с облегчением сбегать вниз. Солнце врывается в окна вагона. Первая остановка – все вокруг становится другим: горы, деревья, воздух, голоса гортанно-дружелюбные, темпераментно-повышенные. И постепенно Грузия входит в тебя звуками, ароматом сыроватого горного леса, цветом высокого неба, лицами людей, окраской рек, ущелий, гор. После Гори, кажется, поезд медлит – оторваться от окна нет сил, и ждешь, ждешь той главной встречи, которая так волнует сердце. Первая электростанция, ЗАГЭС – памятный с детства, еще немного, еще, и вот он, дорогой мой, родной Тбилиси. Как найти слова, чтоб передать радость? Нетерпение мешает, чувства спешат, и слов нет.

Так я и писала в середине 60-х годов, когда коммунистическая империя была еще в силе и своей жесткой централизованной властью сдерживала реакцию людей на искусственные преобразования – изменения границ и переселения, социальное неравенство наций. Все казалось спокойным, но это было обманчиво, и «подземные воды» прорвались в 90-х. Сегодня армяне в Кахетии (Грузия) скрывают свое происхождение.

«Все негрузины называются гостями», – провозгласил президент независимой Грузии Звиад Гамсахурдиа в 1991 году, и поднялась волна, полная агрессии. В 1992 году власть в Грузии взял бывший грузинский коммунистический лидер, при Горбачеве министр иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе. Война в Южной Осетии, Абхазии. Кровь, месть, озлобленность, ненависть, анархия, как болезненная реакция, заливают все без разбора и логики. В 1993 году Гамсахурдиа не стало. Но разруха в экономике, военные стычки не кончились. В прекрасном городе Тбилиси нет света и воды, нет газа, а зимой отопления.

Вероятно, по каким-то законам истории надо переболеть, но так трудно перенести эту болезнь, дождаться ее конца.

И потухло солнце над Грузией моего детства. Пытаясь понять, как все это случилось, возвращаюсь к самому началу.

Моя мать Ксения Анатольевна Приклонская родилась в 1909 году и детство провела в имении своей бабушки Марии Александровны Христич-Вацадзе в селе Глдани, недалеко от Тифлиса. Рассказывала мне мама в основном о предках по материнской линии. Об отце Анатолии Приклонском – мало. Был он военным юристом, дворянского происхождения. Приехал в Тифлис со своей матерью Пелагеей Приклонской из России – из Воронежа. В начале 20-х годов покончил жизнь самоубийством. О нем дома не говорили. Много позже, когда маме осталось два года жизни, она подарила мне на день рождения нарисованное ею родословное древо, рассказав о тех, с кого оно начиналось.

Так я узнала, что Приклонские были в родстве с Веневитиновыми, один из которых – поэт и друг Пушкина, что брат Пелагеи Приклонской по фамилии Львович (имя я забыла), был начальником канцелярии царского наместника в Тифлисе. Он и пригласил туда жить свою овдовевшую сестру с младшим сыном.

Как-то нам позвонила из Петербурга Лиза Невратова, она тоже потомок Приклонских, нашла нас по Интернету. У нее подробное генеалогическое древо Приклонских, они имели земли в Воронежской области. У Лизы сведения о роде Приклонских с XV века – много штабс-капитанов, один из Приклонских был ректором Московского университета, по женской линии были и князья Облонские, был и губернатор Иркутской губернии. Очень интересно.

Две деревянные резные шкатулки с вензелями рода Приклонских, которые с детства привлекали мое внимание, оказывается, хранятся у нас. Мама была еще совсем юной, когда ее отец покончил с собой. Он служил в Баку. Жена и дети жили в Тифлисе. Мне не хотелось расспрашивать. Что произошло со Львовичем – я тоже не интересовалась. Не от безразличия, а от ощущения, что это нанесет боль.

Мама лето проводила в семье своего дедушки, генерала медицинской службы Спиридона Вацадзе. Он окончил в Петербурге Военно-медицинскую академию, служил в армии. В молодости был близок с Ильей Чавчавадзе, писателем-просветителем, олицетворяющим и сегодня идеал и дух грузинской нации, он был крестным моей бабушки – Нины Вацадзе. Семья маминого дедушки была большая и дружная. В доме рассказывали историю его женитьбы. Отец дедушки, Иосиф Вацадзе, служил протоиереем Сванетии. Сам жил в Раче (область Грузии). Все с ним считались и побаивались его. Когда его сын Спиридон влюбился в свою будущую жену, то никак не мог собраться с силами и попросить у отца разрешения на свадьбу.

Невеста, Мария Александровна Христич, православная христианка, армянка по матери и сербка по отцу, жила с матерью в небольшом имении около Тифлиса, в Глданах. Рано оставшись без отца, привыкла все вопросы решать сама. С шестнадцати лет принимала участие в делах вместе с управляющим имением.

Поняв робость своего будущего мужа, молодая женщина собрала деловые бумаги, свидетельствующие о полном порядке в ее имуществе, и поехала в Рачу, к будущему свекру. Говорят, что она его покорила, после их беседы протоиерей сам назначил день свадьбы своего сына. (К тому времени для городской невестки был построен новый деревянный туалет во дворе деревенской усадьбы.) Мария Христич-Вацадзе родила четырех сыновей и двух дочерей. Два старших сына учились в Лейпциге – Иосиф стал главным специалистом Тифлиса по подземным коммуникациям, Георгий – врачом, перед войной 1941 года был ректором Тбилисского медицинского института. Когда немецкая армия подошла к Кавказу, он как-то в разговоре с приятелем высоко отозвался о немецкой культуре. На другой день его арестовали. Вышел из тюрьмы в конце 50-х годов, больной, ослабевший. Вскоре умер. Третий брат исчез, говорили, что уехал в Америку, младший, Эраст, стал пить и умер в 40-х годах.

В семье говорили в основном по-русски. Старшие сыновья, получив образование, женились: Иосиф – на немке Эмме, Георгий – на грузинке Пепеле. О жене Иосифа в большой семье тихо «сплетничали». Эмма была очень бережлива в хозяйстве: после еды собирала со стола все крошки и остатки еды в миску, а потом из этого варила мыло.

Дочери Тамара и Нина получили хорошее образование. Нина, моя бабушка, окончила консерваторию и медицинские курсы.

Семья маминого дедушки Спиридона Вацадзе жила в Тифлисе в собственном трехэтажном доме на Петербургской улице, недалеко от кирхи – немецкой церкви. Строительством дома занималась сама бабушка. Дом был большой, бабушка Мария Александровна сдавала его в аренду, а семья занимала одну просторную квартиру. На доход от дома она и обучала детей за границей. После революции, когда дом отобрали (вначале квартиру им оставили), бабушка Мария Александровна переживала, а дедушка Спиридон Иосифович ее успокаивал: «Ты ведь строила дом, чтобы иметь деньги для учебы детей, они уже выучились, цель достигнута, больше тебе дом не нужен». Она с этим согласилась. Бабушке еще долго каждую осень из ее бывшего имения крестьяне привозили овощи и фрукты. Они ее помнили с детства и любили.

Дедушку новая власть вначале не трогала – за ним шла слава «святого Спиридона», так звали его больные, лечил он бесплатно. Спиридон Вацадзе первый организовал в Тифлисе службу скорой помощи. На курорте Абастумани еще долго тропинка для прогулки легочных больных называлась «тропинкой Вацадзе».

Но скоро сделанное им добро было забыто. Большую квартиру превратили в коммуналку, поселив еще несколько семей. Дедушка умер. Мария Александровна в основном жила у моей мамы. Я хорошо помню бабушку. Сдержанная, тихая, она вязала крючком покрывала для наших кукольных забав. Выходила из дому летом, прямая, в светлых перчатках, с зонтиком. В 12 часов пила кофе. Был конец 1930-х годов. «Кофе» она делала из сухого инжира и толченых желудей.

Никогда не забуду трогательную ее любовь и память о муже – его фотография всегда висела над ее кроватью, и, когда мы летом приезжали на дачу, которую обычно снимали, Мария Александровна спрашивала: «Где я буду спать?» – затем доставала гвоздик и вешала на стенку у кровати фотографию дедушки.

Последнее грустное воспоминание о ней относится к 40-м годам. Была война. В квартире мамы, как и у большинства жителей Тбилиси, не топилось, все спали в одной комнате, там горела керосинка и было теплее. К тому времени, после гибели отца в 1937 году, я уже жила в Ереване у папиной сестры, и тетя на новогодние каникулы отправила меня погостить к маме. Мы сидели за столом, пили чай – мама, ее мать Нина Спиридоновна – я звала ее, в отличие от бабушки Марии Александровны, Бусенькой, сводная сестра мамы, младшая дочь Бусеньки – Леля, старше меня на три года, моя младшая сестра Нина и я. За ширмой спала бабушка Мария Александровна. Приближался час Нового года. Мы, дети, шумели. Бусенька сказала: «Тише, разбудите бабушку», – а в ответ из-за ширмы раздался ровный голос: «Я не сплю». До сих пор мне стыдно за наше невнимание к ней в тот день. Раньше этого не было. Неужели так изменил и нас 1937 год?

Мама прожила трудную жизнь своего поколения. Романтическая комсомолка 1920-х годов, вдова в двадцать пять лет, она продолжала быть доброй ко всем всю свою жизнь. Каждый день ездила на автобусе в лесопарк Цодорети, в горах около Тбилиси, где работала агрономом, объясняя уже на восьмом десятке нежелание уйти на пенсию так: «Если бы ты знала, как там красиво, какой там бескрайний простор вокруг».

Мама была светлым человеком: она никогда не судачила, не обсуждала чьи-то поступки, характеры, много читала – среди нас первая, не боясь режима, в 1970-х годах прочла Солженицына и была счастлива, что наконец хоть кем-то сказана правда. Вспыльчивая и отходчивая, жизнерадостная, талантливая, до конца жизни статная, красивая женщина.

К сожалению, для легкого контакта с мамой уже во взрослом возрасте мне мешали мои детские комплексы. Но в последние годы звонила ей в Тбилиси каждый день, понимая, что он может быть последним. 1 января 1989 года моя дорогая мама умерла в возрасте 79 лет. Произошло это для меня внезапно. Когда прилетела, узнав от сестры о сделанной маме операции, мне не показалось странным, что у трапа меня встречала с машиной заботливая приятельница, член правительства Грузии Виктория Сирадзе, я была очень тронута ее вниманием. Поехали к нам домой. Вошла в комнату, еще ни о чем не подозревая, мама лежала, уже убранная для последнего пути, и только тогда я поняла, что ее больше нет. Прощаясь с ней, механически гладила ее высокий лоб, милое, оставшееся как будто детским лицо, постоянно повторяя: «Бедная девочка, бедная моя девочка».

Мама в юности увлекалась новыми идеями и веяниями. Впереди маячило что-то удивительно интересное. В школе в 20-е годы ученики могли менять сами учителей, была атмосфера «полной свободы», дерзости и ощущение легкости.

К концу 20-х годов привычной маминой семьи уже не стало. Умер дедушка, отец, а ее мать, Нина Спиридоновна, вышла снова замуж и родила дочку. Ничто не сдерживало маминых романтических порывов. Вокруг тоже все было новое и куда-то влекло, влекло... Мама отличалась красотой. Ей было семнадцать лет, когда ее увидел и полюбил один из лидеров грузинского молодежного движения «Спартак» Арташес (Артем) Геурков. Мама вышла за него замуж (как она говорила, «выскочила замуж»).

Тогда считалось мещанством официально оформлять совместную жизнь, надевать кольца и быть похожими тем самым на «буржуев». Мама ходила в кожанке и берете, училась в Тбилисском сельскохозяйственном институте. Специализировалась по «субтропикам», и главным в ее жизни была только работа, даже когда родилась я.

В конце 60-х мой сын увлекался магнитофонными записями песен все еще полулегального поэта Б. Окуджавы, у которого есть песня о комсомолке 20-х годов. Мама гостила у нас в Москве и, услышав слова этой песни «Ах, комсомольская богиня...», неожиданно для нас зарыдала и выбежала из комнаты.

Мой отец Арташес (Артем) Геурков родился в городе Тела-ви в 1901 году. Еще учась в гимназии, вступил в подпольную организацию большевиков, которой руководил преподаватель истории, финн Симумяги, высланный из России за крамольные мысли и дела. Человек он, видимо, был широко образованный. В его «кружке» занимались наиболее способные гимназисты. Симумяги преподавал им литературу, прививал любовь к искусству, к истории и, конечно же, призывал юношей к борьбе за светлое будущее и справедливость, за равенство и братство.

Отец мой жил с братом, сестрой, матерью и бабушкой. Глава семьи, мой дед Григорий Геурков, умер от сердечного приступа, после того как однажды сгорели дотла его типография и дом. Семья после потери кормильца жила на небольшие доходы от виноградника.

Старший брат отца Георгий (Жора) некоторое время учился в профессиональном техникуме и жил в Баку, в семье мужа сестры матери, крупного нефтепромышленника армянина Оганезова. Не знаю, окончил ли Жора учебу, но он вернулся в Телави, где-то работал, поздно завел семью и умер в конце 40-х годов.

Отец в детстве и позже трогательно любил свою младшую сестру Нину. Она была также очень привязана к нему, вышла замуж за его ближайшего друга Гришу Арутинова (по паспорту, но русифицированное окончание не приживалось в Армении, когда он туда переехал, его называли Арутюнян) и осталась на всю жизнь предана памяти брата: постоянно материально помогала моей маме, опекала ее после гибели отца и взяла меня на воспитание. Нина и Гриша фактически удочерили меня. Но об этом позже.

В Телави в семье отца был скромный кахетинский быт: сад, свои куры, грушевое дерево и виноградник в деревне, который, как я уже упоминала, давал основной доход.

Говорили в семье на грузинском и русском языках. Моя бабушка Гаянэ шила детям одежду сама, а очень дорогое сукно для гимнастической формы присылалось родней из Баку. В семье жила и племянница матери, сирота Марго. Ее старшие братья находились во Владикавказе. Марго Теймуразова (позже по мужу Мачавариани) была глубоко привязана к своему двоюродному брату, моему отцу, после его гибели перенесла эту привязанность на мою маму. К своей двоюродной сестре, моей тете Нине, Марго относилась особенно нежно. Рано овдовевшая и одинокая, она была прекрасным фармацевтом. Всю жизнь отдала работе. Посетители аптеки № 1 на главной площади Тбилиси знали ее редкую отзывчивость: если не было нужного лекарства, она записывала телефон, адрес и, как только лекарство появлялось, сама сообщала больным.

Марго – ей было восемьдесят лет – умерла в Тбилиси в конце 60-х годов, после рабочего дня зайдя к моей маме, на улицу Чонкадзе, дом 14, где она была участницей и свидетельницей долгих лет драматической жизни нашей семьи. В тот вечер все были рядом – и моя мама, и моя сестра, любимые Марго маленькие сыновья моей сестры.

Невозможно ее забыть: редкая заботливость всегда отличала эту добрую женщину. Уже после смерти тети Нины, когда бы я ни приезжала в конце 50-х – начале 60-х годов и ни заходила к ней, домашний уют ее комнаты приносил ощущение покоя и основательности. Она сразу начинала угощать всегда имевшимися в запасе традиционными сладостями своего приготовления.

Марго была одной из тех удивительных женщин, которыми отличалось патриархальное общество прошлого: трудолюбивая, обязательная, заботливая и преданная. Пока она была жива, я всегда в Москве к 25 декабря получала посылку с приготовленными ею вареньем из маленьких баклажан, арбузных корочек, чурчхелами (орехи, нанизанные на нитку и сваренные в густом виноградном соке) и козинаками (орехи, сваренные в меде). Все всегда мастерски и тщательно ею готовилось. Такой была Марго в быту и на работе. Последний год жизни моей тети Нины Марго жила ее проблемами. И ее ранняя смерть вслед за мужем была для Марго трагедией.