Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Кажется, в начале 60-х годов, когда Свиридовы – Георгий Васильевич и Эльза Густавовна – жили еще в Доме композиторов на улице Огарева, я и познакомилась с ними. Я работала в журнале «Советская музыка». Редакция была в том же подъезде, где находилась квартира Свиридова.

Приезжал из Тбилиси Отар Тактакишвили, композитор, мой хороший друг еще по Комитету по Ленинским премиям. Обычно в это время Свиридов собирал гостей. Отара он очень любил как человека и как композитора, их творческие взгляды были схожи. С Отаром до конца его жизни был бесконечно близок Вася Кухарский (позже Василий Феодосиевич), а меня приглашали за компанию, не помню, кто еще бывал в те годы на этих шумных пиршествах у Свиридовых. Вкусная еда, много вина, много разговоров. Георгий Васильевич играл на пианино (рояль появился позже), пел, говорил громко, взволнованно.

Все были рады друг другу, и эти встречи остались яркими вспышками в памяти.

Отар скоро стал министром культуры Грузии и старался Юру (Свиридова) окружить заботой, такую возможность давала должность министра. Каждое лето он устраивал ему прекрасный отдых в Гаграх в каком-то «правительственном» особняке, там был рояль, местная грузинка готовила вкусную еду (Свиридов любил хорошо поесть и понимал в этом толк). Там никто не мешал, хорошо работалось, рядом привычная Эльза, которой, как обычно, доставались и грозы, и молнии, и нежная привязанность. Когда мы с Васей бывали в Лидзаве в Пицунде, Отар нас брал с собой навещать Свиридова. Тот всегда шумно радовался, завязывалась эмоциональная беседа, подавались грузинские еда, вино – грело тепло дружеского общения.

Как-то Отар устроил Свиридову путевку в дом отдыха Лид-зава, где мы обычно отдыхали. Это был дом отдыха грузинского Совета Министров, но из Грузии «начальство» туда почти не приезжало – у «главных имелись свои дачи. В основном собирались московские чиновники – министры, кое-кто из замов, из аппарата ЦК КПСС. Все «свои». Привычный образ жизни, ровный тембр голоса, сдержанные улыбки. Были, правда, сезоны более оживленные, когда публики приезжало меньше, и не такой официозной. В ту осень Свиридову с женой не повезло. Он, конечно, не замечал этого, просто не было нужного ему общения, и он становился нервным, возбужденно шумным, экзальтированным, что бросалось в глаза и заставляло «напрягаться» зав. отделами ЦК и прочую «элиту» аппарата. Как-то я спросила у Эльзы, почему она не дает мужу что-нибудь успокаивающее, легкий транквилизатор. Эльза отвечала, что творческий человек должен быть таким, какой он есть, иначе это отразится на творчестве. Может быть, она по-своему права. Но его неуравновешенность, вспыльчивость, думаю, не были связаны с творчеством, конечно, раздражительность шла от его чувствительной натуры. Да и кому, как не Эльзе, было знать его бурные контрасты. Она сносила все.

Зимой Свиридовы обычно жили на даче, они держали шофера, машина была своя. Георгий Васильевич часто звонил Кухарскому, приглашал поговорить, послушать новую музыку. Вася всегда с волнением готовился к поездке. Проводил там весь день и возвращался радостный, возбужденный. Музыку Свиридова он очень любил, буквально до слез. Помню, в Армении Вася как официальное лицо – заместитель министра культуры СССР – должен был делать доклад на юбилее Аветика Исаакяна. Его поэзию он знал и тонко чувствовал через песенный цикл Свиридова. Когда Вася в Ереване писал текст доклада и читал вслух: «В долине погибал солдат»; он вспоминал войну, свое ранение, голос его дрожал, дальше он продолжать не мог. Вечером на торжественном собрании очень волновался, что сорвется, но выдержал, хотя в голосе слышалось рыдание.

Как-то у моего сына Стасика были творческие проблемы, он готовил запись для новой пластинки, хотел знать оценку своей работы от человека, музыканта, которого ценил и которому доверял. Позвонила Георгию Васильевичу, просила принять моего сына и послушать. Через несколько часов после встречи Георгий Васильевич позвонил мне сам, взволнованно говорил о моем сыне, который понравился ему своей искренностью, о его таланте и уникальном внутреннем мире. Я была счастлива.

После осени в Лидзаве Свиридовы часто навещали нас дома. Заходили днем. Георгий Васильевич с жаром, увлекаясь, говорил об истории русской культуры, о православии, литературе, о Блоке, он знал невероятно много, имел великолепную память. И все его размышления о русской литературе, истории были исключительно самобытными, поражали глубиной, непредсказуемыми поворотами, сравнениями. Слушая его, казалось, уходишь в какой-то новый мир. Мы боялись шелохнуться, чтоб не сбить мысль, не утерять ни одного слова – это были замечательные часы, когда все вокруг него становились богаче душою, тянулись за его высокой мыслью. Очень он был разный. Мог проявлять мелочность в быту. Но художник вдохновенный и великий.

Помню, когда В.Ф. Кухарский вышел на пенсию и трудно переносил свое новое состояние, Георгий Васильевич мне как-то сказал: «Он же не кожу снял, а мундир, надо к этому проще относиться».

Вспоминается многое. В декабре 1998 года так захотелось услышать его, позвонила Эльзе Густавовне, она сказала, что Свиридов на даче, в городе делают окна, и приедет через дня два. Приехал, сразу попал в больницу. Там Георгия Васильевича под Новый год и не стало, в тот же день по странному мистическому совпадению в Ленинграде скончался его сын от первого брака – талантливейший японовед. Он тяжело болел давно, почти не работали почки.

Пришла на панихиду, было много людей. Георгий Васильевич лежал от коридора справа, гроб возвышался в центре комнаты. Слева, в кухне, сидела крошечная усохшая женщина в черном, рядом с ней стоял композитор Р. Леденев, я догадалась, что это Эльза Густавовна. Та мощная Эльза, которая все могла вынести со своим эстонским особым (часто недружелюбным) нравом, куда-то исчезла, а эта маленькая, новая – только голос остался, уже спешила за ним, уже уходила.

Так и окончилась целая эпоха, когда великие были рядом и врозь – Шостакович, Хачатурян, Свиридов.

О Вольфе Мессинге наше поколение слышало немного. Имя его было окружено тайной. Кто он? Гипнотизер? Фокусник? Ясновидящий? Артист? Мелькали редкие афиши с рекламой концертных выступлений. О гипнозе в 50-х годах говорили с осторожностью, избегая размышлений на эту почти запретную тему.

Само имя – Вольф Мессинг – заключало загадку. Явно иностранец, живет в СССР. Кто он?

На его выступлениях я не была, слышала, что он отгадывает мысли, числа. Как-то читала отрывок из его воспоминаний в журнале. Слышала о нем и от разных знакомых. Странно было, что Мессинга близко знал мой дальний родственник по отцовской линии Лева Оников, человек как будто из совсем другого круга, долгие годы работавший на Старой площади в ЦК партии. Оников – личность любопытная, очень яркая, многогранная, но, к сожалению, позже, к шестидесяти годам, он очень изменился под тяжелым прессингом структуры партаппарата.

Мы с мужем в конце 60-х годов часто бывали на даче у известного скрипача Леонида Когана. Накануне одного из воскресений он позвонил и с особенным жаром настаивал на нашем приезде, объясняя, что на даче будет Мессинг.

Мы любили Леню Когана. Великолепный скрипач с мировым именем, приветливый, мягкий человек, гостеприимный хозяин, у него всегда собирались интересные люди.

Жил он с семьей в основном на даче в Архангельском под Москвой. Это был просторный двухэтажный дом, купленный Коганом у вдовы маршала Хрулева (бывшего начальника тыла Советской армии). Большой яблоневый сад и прекрасные собаки – Коган привез их из Югославии. Позже он на той же территории построил небольшой флигель для женившегося сына. Леонид Борисович очень любил дом, быт, особенно технику, и все свободное время уделял хозяйству. Не просто жилось музыкальной интеллигенции в те времена. Кто-то сумел остаться самим собой, как, например, Эмиль Гилельс, который не шел на компромиссы, не льстил, не угодничал. Таким же был Давид Ойстрах. Леонид Коган не сумел сохранить в себе эти качества. Его легко сломала, вернее, подчинила своим законам Система, бюрократия, чиновники. Он очень чувствовал свою зависимость от них, так как не хотел лишаться благ, удобной жизни, комфорта.

Его жена – скрипачка Елизавета Гилельс, родная сестра крупнейшего пианиста Эмиля Гилельса, женщина со сложным характером. Она была в ссоре с братом Эмилем и его семьей. Никогда не ходила на концерты мужа, объясняя это боязнью чрезмерного волнения. Не было ее с ним, и когда он внезапно умер от сердечного приступа на деревянной скамье электрички, направляясь на один из обязательных филармонических концертов в Подмосковье. Это трудно представить: Леонида Когана, скрипача мировой известности, некому было сопровождать. Не было ни у кого из близких потребности и обязательств быть всегда рядом. На маленькой станции из вагона вынесли покойного, которого там никто не знал. «А кто этот человек со скрипкой?».

Много позже я была в Нью-Йорке и, разговорившись с одним американским музыкантом об общих московских знакомых, вспомнила Л. Когана. Мой собеседник тихо сказал: «А вы знаете, почему я долго не ездил в Союз на гастроли? Когда-то я помог Леониду Борисовичу купить здесь машину. Пришлось сделать это на мое имя. Он просил оставить на машине нью-йоркский номер – это давало возможность свободнее передвигаться по Европе во время гастролей. Мы так и сделали. Я об этом забыл. Через некоторое время меня вызвали в Федеральное бюро расследований, долго выясняли, почему оформленный на мое имя джип находится в Европе. Сказали, что машина была не раз замечена близ засекреченных объектов НАТО. Я был поражен и объяснил, что машина только формально моя, а принадлежит она Когану, и я о ней ничего не знаю. Мне сказали, что за машиной постоянно следят и что французская разведка знает о желании Когана жить во Франции, но никогда не разрешит, и я тоже буду под наблюдением». Если это правда, то бедный, бедный Леонид Борисович.

Но я хотела рассказать о Вольфе Мессинге. Мы приехали на дачу – была семья Леонида Когана, я с мужем и Раиса (Реббека) Анисимова (по мужу), пожилая вдова известного советского литературоведа. Может быть, Когану пришла мысль сблизить этих одиноких людей – благо оба были уроженцами Польши, – не знаю. Все мое внимание занимал Мессинг. Он был невысокого роста, необычайно застенчивый, мягкий, в то же время предельно напряженный. Мессинг сразу посадил нас всех в ряд. Раису Семеновну попросил думать о чем-то конкретном, потом взял меня за руку и нервно предложил помочь ему. Долго молчал, потом сосредоточенно что-то невнятно говорил. Не очень уже помню. Мессинг держал меня за руку крепко, а потом сказал сбивчиво то, о чем думала Анисимова (у нее до этого погибли сын и внук), и что-то говорил ей доброе и успокаивающее. В тот день я себя не очень хорошо чувствовала: сел голос, и я говорила шепотом – то ли простыла, то ли нервы. Причина для этого была – я очень волновалась. (Мне предстояло по работе ехать в Венгрию и ежедневно по телефону для газеты представлять информацию о днях армянской культуры, мысль об этом меня тревожила.)

Вольф Мессинг, заметив мое состояние, предложил зайти к нему домой на другой день, дал адрес – было это в районе Песчаных улиц, там после войны немцы-военнопленные строили дома для наших военных властей. Пошла. Небольшой дом, кажется, на втором этаже была крошечная двухкомнатная квартирка, где Мессинг жил с сестрой покойной жены и двумя собачками. Мне он показался каким-то несчастным, добрым, робким и в то же время напряженным, настойчивым и волевым.

Мессинг приветливо встретил меня. Расспросил, чем я так взволнована. Потом сказал: «Вы не имеете оснований для волнений. Посмотрите на себя – вы красивая, умная, добрая. Вы обязаны себе верить, вы должны повысить свою оценку, откуда такая робость? Обещайте мне помнить мои слова. Я подарю свою фотографию с надписью, обещайте мне каждое утро смотреть на нее и читать то, что я вам напишу».

Он достал свою большую фотографию, надписал и просил взять ее с собой в поездку.

Милый, дорогой Мессинг, фотографию с собой не повезла – она была слишком большая. Но то, что он написал: «Верьте в свои силы. Мысленно я всегда с Вами», – мне, вероятно, помогло, потому что голос постепенно вернулся, и работала я в командировке много. А фотография живет со мной и помогает.

Мессинг – ученик Фрейда, польский еврей, бежавший от фашизма, был сдержан, задумчив, но бесконечно доброжелателен. Его человеческое обаяние выражалось в застенчивости, некоторой робости; сложная судьба, постоянный страх в это трудное время, одиночество и нелегкий быт – все отражалось на его лице, в глазах. Он не был весел, но и не был удручен, просто вдумчиво молча смотрел. Мессинг остался в памяти дорогим мне человеком.

Он рассказывал, как его привели на Лубянку к Берии. Тот слышал о его удивительных возможностях и хотел сам их проверить. Берия поставил условие: «Видите на той стороне площади киоск с газетами, выйдите из здания, купите газету и вернитесь назад. Я дам охране приказ, чтобы вас не выпускали и не впускали». Вольф Мессинг, невероятно волнуясь, понимая, какие последствия возможны в случае его неудачи, вышел из кабинета, собрал все свои силы, энергию, подошел к часовым, внушая им мысль, как бы укрепляющую приказ Берии: «Сейчас пройдет Мессинг, будьте внимательны». Часовые отдали ему честь, он купил в киоске газету и вернулся мимо тут же вытянувшейся в струнку стражи. Берия был поражен. После этого он повез Мессинга к Сталину. Там была проверка другого рода. Сталин сам спрятал свою трубку и предложил ее найти. Мессинг нашел ее, хотя это и потребовало большого напряжения.

Сталин убедился в необычайных способностях Мессинга. Он ему стал доверять. О чем они разговаривали, Мессинг не рассказывал даже после смерти Сталина. Это была чужая тайна. Мессинга отличали деликатность, порядочность и честность. Сплетничать и обсуждать он не любил, а жизнь научила молчанию.

Мне рассказывала о нем Е.Ю. Шаумян. Я очень привязана была к этой женщине редкой отзывчивости, доброжелательности и теплоты. Ее кончина стала для меня большой потерей. Она вдова Льва Степановича Шаумяна, бывшего главным редактором газеты в Свердловске, куда был эвакуирован В. Мессинг. В редакции газеты устроили вечер встречи с ним, и сотрудники что-то спрятали на другом этаже здания, а В. Мессинг, держа за руку Льва Степановича, напряженный, обливаясь потом, вначале неуверенно, а потом, подгоняя спутника словами «вспоминайте точно, думайте только об этом», пошел в сторону спрятанного предмета и нашел его. Он считал себя некрасивым, говорил об этом, внешне выглядел неуверенным в себе и вызывал тем самым симпатию. Я помню, когда он говорил мне «верьте в себя», у него были добрые и растерянные глаза. Таким его сделала жизнь.

Экстрасенсов, обладающих особым даром, я знала – очень мне помогла Джуна, известная в Москве и во многих странах, излечивающая страдающих болезнями людей, передающая свою силу, женщина с особой, легкой душой, летящая по жизни, с обостренной чувствительностью и щедрой доброжелательностью. Она верила в себя, вокруг нее была масса приживалок, друзей, бывших больных и учеников. Дитя Кавказа и древней Ассирии, Джуна лечила, щебеча, делая рукой пассы, на ее лице не было усталости, рисовала, пела.

С 1960 до 1965 года работала в журнале «Советская музыка». Из журнала ушла. С 1964 года часто болела – сосудистые спазмы, высокое давление, немели ноги, кисти рук. Сказались напряжение личной жизни, стрессовые ситуации и невозможность переключения. После журнала я подлечилась, стала искать новую работу – очень тосковала по Армении. В 1966 году во время съезда журналистов встретилась с председателем Комитета по радиотелевидению Армении Джоном Киракосяном, доктором наук, блестящим историком, потом работавшим министром иностранных дел Армении, рано ушедшим из жизни, но тогда жизнерадостным и общительным. В работе съезда принимал участие и директор Армянского телеграфного агентства Арто Хачикян. Я рассказала им, что ищу работу и была бы счастлива, если бы она оказалась связанной с Арменией. Оба предложили мне должность постоянного корреспондента в Москве, и я с радостью приняла предложение Хачикяна – мне журналистская работа была близка. С 1966 по 1973 год я работала в Москве постоянным корреспондентом Армтага (позже Арменпресс). Работа была очень интересной. Я люблю общаться с людьми, и в мою задачу входило получение информации для Армении об интересных личностях, армянах по происхождению, живущих в Москве, о концертах, театральных постановках, связанных с армянской тематикой, или гастролях армянских исполнителей. Помню, тогда приезжали с концертами солистка «Метрополитен-опера» из Нью-Йорка Люси Амара, французская эстрадная певица Рози Армен, Азнавур – все армяне по происхождению.

Они приходили ко мне домой, я писала о них. Много интересного и неизвестного для читателей Армении узнала и в беседах с академиком медицины Оганесом Барояном, крупным разведчиком с захватывающей биографией, о нем писать было тогда, к сожалению, нельзя. Помню выставку на ВДНХ, где были представлены изумительные миниатюрные прецизионные станки, сделанные в Кировакане; беседы с академиком Иосифяном, певицей Зарой Долухановой, режиссером Рубеном Симоновым; первые кироваканские лазеры и многое другое.

В те годы в Москве часто проходили Дни Армении (и других республик), декады искусств, литературные вечера – писать всегда было о чем. За рубежом во многих странах находятся большие армянские диаспоры, и информация из Армении им всегда интересна.

Так шли годы. Я жила с детьми и с Ксенией Андреевной – редкой женщиной, которая взяла на себя заботы обо всех нас. Я доверяла ей безгранично. По работе ездила в Армению, что делало меня совсем счастливой. Зарабатывала я средне. Оклад был небольшой, а за информации для газет платили немного. Но вокруг были интересные люди, я много видела, шире узнавала мир.

Кажется, в 1971 году неожиданно позвонил директор Армтага А. Хачикян и сказал, что ему придется отказать мне в работе. Но так как это не его воля и я работаю хорошо, то он не станет подписывать приказ до тех пор, пока я не найду другое место, на которое он оформит перевод, поскольку для будущей пенсии важно не иметь перерыва в работе. Я не очень ясно поняла причину, говорил он невнятно. А недавно, уже в 1993 году, из Еревана позвонил А. Хачикян, хотел прочесть главу обо мне в своей книге воспоминаний. Прочитал, как познакомился, как взял на работу, что-то еще о моей жизни, и вдруг я слышу, что его вызвал Леонид Замятин – в то время генеральный директор ТАССа – и потребовал, чтобы меня убрали с работы. Начал с экономии фонда зарплаты, но это не убедило Хачикяна, тогда сказал открыто, что фамилия «Микоян» в прессе не должна появляться. Некоторое время по распоряжению Хачикяна я действительно стала подписывать материалы просто «соб. корр. Арменпресс в Москве». Однако позже Хачикяну позвонил первый секретарь ЦК КП Армении Антон Кочинян, с которым у меня были близкие отношения, и сказал ему, что из Москвы требуют моего снятия и что, если он не хочет, чтоб ему снесли голову, то придется как-то мягко меня отстранить. Сейчас я вспоминаю неясные для меня тогда слова Постникова – заместителя генерального директора ТАССа: «Я хлопотал, думаю, тебе не надо беспокоиться».

Теперь, по прошествии многих лет, мне становится понятной, хоть и не до конца, причина снятия с работы. Понятно и странное поведение Замятина, когда мы где-то встретились на приеме у А. Громыко в честь министра иностранных дел Люксембурга. Мой муж В. Кухарский, заместитель министра культуры СССР, был приглашен с супругой. Мое место за столом оказалось между послом Люксембурга и Л. Замятиным. С послом у нас зашел оживленный разговор. Я попросила рассказать о Люксембурге. Запомнилась фраза: «Если, пролетая над СССР, уронить вниз Люксембург, он затеряется в обширной территории вашей страны». А Замятин сидел, отвернувшись к жене, и я понимала, что ему наше соседство некомфортно.

В 60-70-е годы тоска довольно часто посещала меня. Спастись от нее пыталась поездками в Ереван, возвращавшими к жизни, и самоанализом, который мне очень помогал. Помню, в какой-то из приступов полного бессилия и чувства безысходности я написана себе «программку» того, что могло помочь мне выбраться из кризиса. Как соскользнувший альпинист, я обязана была вернуться, взобраться обратно на гору. Писала, с огромным трудом вспоминая, что должно быть главным в человеке, какой стержень должен держать меня. Сейчас не верится, как много сил тратила на поиски важных, с моей точки зрения, понятий. В программке первый пункт – доброжелательность.

Несложившаяся личная жизнь во втором браке, несовместимость наших характеров, мировоззрений привели к глубокой трещине, которая нас с мужем разъединяла все больше, пока не образовалась пропасть, заполненная пустотой. Расставаться было трудно, еще сложнее оставаться вместе.

Моя дочь, человек светлый и глубоко верующий, дала мне проповеди митрополита Антония Сурожского, главы русской Церкви в Англии. Тогда это были неизданные рукописные записи, теперь уже есть книги. Его мысли о необходимости терпеть, быть терпимым очень мне помогли. Я читала, впитывала мудрость, груз медленно отпускал мои плечи, и я могла продолжать жить, стараясь понять, прощать, смиряя себя и набираясь терпения, мысленно я благодарила владыку Антония и удивлялась глубине его простых истин, ясности их разъяснений. В 1993 году я попаду в Лондон и, встретив в храме Антония, поблагодарю его за ту давнюю помощь, за школу, которой стали для меня его проповеди. Он при встрече поразил меня своей спокойной, скромной доступностью, удивительной простотой. В сером гладком монашеском платье, только ряса подпоясана узеньким кожаным ремешком. Врач по образованию, племянник композитора Скрябина, участник Сопротивления во Франции, владыка Антоний производил большое впечатление. Поразительная духовность, доброта и интеллигентность. А речь и простая, и глубокая, ведущая вдаль за его мыслью редкой глубины. Ясность и простота в разъяснении сложных понятий, доброжелательность и редкая сила духа остались на всю жизнь в памяти, в душе. Если бы можно было встречаться с ним регулярно, если бы не расстояние и дорожные сложности, то было бы огромным счастьем слушать его всякий раз, когда душа ищет Бога. Как замечательно, что есть такой человек и мне довелось ощутить радость общения с ним! Благодарю Господа.

В той поездке в Лондон я посетила православный монастырь в Эссексе, познакомилась с работами Юнга, было много встреч, разговоров и размышлений.

Имя Георгия Константиновича Жукова широко известно со времен Отечественной войны 1941-1945 годов. Полководец, главная фигура в осуществлении Победы. Я видела его на парадах – крупного, крепко сбитого, в полном военном облачении. Но сложилось так, что мне довелось близко знать его семью как первую, так и вторую.

С моим мужем Алексеем в Германии служил в штабе Юра Василевский, сын начальника Генерального штаба Советской армии, крупнейшего штабного военачальника маршала Василевского. Женат Юра был на дочери Жукова – Эре. В то время мне приходилось часто бывать в квартире Жуковых на улице Грановского, в большом красивом доме начала века, в котором жило высокое начальство (ныне, как и дом на Серафимовича, облепленном памятными досками-надгробиями тех, кто там жил и умер).

К концу 50-х – началу 60-х годов маршал Жуков вторично оказался в опале. (Первый раз это случилось при Сталине.) Считали, что он планировал свержение Хрущева. Об этом узнала Фурцева, тогда член Президиума и секретарь ЦК КПСС, и сообщила Хрущеву. Когда после зарубежной командировки Жуков возвращался в Москву, его на аэродроме ждали машины с сотрудниками КГБ. Дочери и зять догадались, что что-то готовится, быстро сели с ним в его машину и намеками дали понять о возникшей проблеме. С тех пор его имя в печати не упоминалось и рабочее положение изменилось.

От своей жены Жуков к тому времени совсем отдалился. В огромной квартире на Грановского не жил – у него была любимая женщина, Галина Николаевна, от нее родилась дочь Маша, и он жил с ними. Изредка заходил в старую семью, в основном взять что-либо из памятных вещей.

Квартира на Грановского была не просто большая – барская – с черным ходом, с комнатами, выходящими окнами и на улицу, и во двор, с массой дорогих вещей – военные трофеи, редкие вазы, картины, ковры и т.д. Первая жена очень тяжело переносила каждый его приход. У нее сильно повышалось давление, и она тяжело болела. Жукову правительство оставило огромную госдачу, убрав оттуда обслугу.

Там по воскресеньям и летом бывали дочери с мужьями и трое внуков. Сам Жуков приезжал редко. Гости готовили еду сами, огромная кухня с плитами, просторные холлы, гостиные и лестницы наверх, на второй этаж, своей неухоженностью создавали впечатление нежилого помещения. Когда мы с Эрой приехали на дачу, на крыльце бокового входа сидел Жуков в куртке, в штатской одежде и готовил удочки для рыбалки. Он суховато поздоровался, подняв голову от работы, и продолжил свое занятие, рядом был его шофер, у въезда стояла госмашина, которую ему оставили.

Еще раз я видела Георгия Константиновича в доме у маршала И.Х. Баграмяна. Был день рождения Ивана Христофоровича, я близко знала его семью, гостила у них в Межапарке, в Риге, в 1947 году. В этот день рождения (конец 60-х годов) я по телефону поздравила его жену, Тамару Амаяковну, и она предложила мне вечером зайти. В гостях были Анастас Иванович Микоян, его брат Артем Иванович с женой, первый секретарь Компартии Армении А.Е. Кочинян и Г.К. Жуков с женой Галиной Николаевной, очень приятной, красивой, рослой и спокойной женщиной, под стать ему. Это была прекрасная пара.

Мы сидели рядом, и у нас возник контакт, который потом временами продолжался – Галя любила концерты, мы перезванивались, и я помогала ей доставать билеты. Сам Жуков неожиданно для меня оказался мягким и приветливым человеком, никакой суровости. С Баграмяном их связывали и давняя военная дружба, и взаимное уважение. За день до этого вечера Жуков был награжден орденом к семидесятилетию, об этом было сообщение только в газете «Красная звезда». Анастас Иванович принимал участие в решении о награждении и уговорил руководство дать информацию в прессе. Утром, когда известие в газете появилось, Анастас Иванович в домашних туфлях поднялся этажом выше – там, на улице Алексея Толстого, где он жил после отставки, была квартира Георгия Константиновича и Гали, ее матери и младшей дочки, – позвонил в дверь и поздравил хозяина с наградой, что было полной неожиданностью для домочадцев Жукова. Микоян хотел первым доставить радость опальному маршалу.

А вечером в доме у Баграмяна об этом рассказывал Георгий Константинович, и по всему было видно, что он растроган. Вечер был особенно праздничным, так как Баграмяны объединили два торжества – свой юбилей и Жукова. Галя мне сказала, что эта семья – одна из тех редких семей, кто принял ее, а также продолжал отношения с Георгием Константиновичем, несмотря на опалу. Жуков излучал обаяние, доброжелательность, счастливое спокойствие.

Позже Георгий Константинович тяжело заболел: инсульт, паралич. Заболела Галя – у нее был рак, они жили снова на большой госдаче Жукова. Опалу сняли. Георгий Константинович отдал своим дочерям собственную дачу, где раньше жила его вторая семья. Очень трагичен был конец его жизни. Умерла Галя, остался Георгий Константинович, парализованный, с тещей и маленькой дочкой.

Уже готовила третье издание книги, когда неожиданно позвонила Саша Василевская, внучка маршалов Жукова и Василевского. Последний раз я ее видела году в 60-м. Помню, что-то у нее было со школой. И мне рассказывала тогда Галина Николаевна Жукова, что устроила 16-летнюю Сашу работать к себе в госпиталь. И вот эта Саша мне неожиданно позвонила. Телефон мой ей передала ее дочь: она работала в обувном магазине, туда зашел как-то мой сын, она его узнала и попросила для Саши мой номер телефона. Саша рассказала мне о тяжелой болезни, о своей непростой жизни. Родители разошлись, мать разделила их большую квартиру на две – себе и младшей дочери. Саша же живет в комнате родственников дочери, одинокая и неустроенная.

Больно и тяжело было слушать ее грустную историю.

Мне довелось познакомиться с генералом Хаджи Мансуровым, легендарным разведчиком, героем Испанской войны и книги Э. Хемингуэя. Моя подруга Надя училась в институте с дочерью Мансурова Асей, и мы были у них в гостях на Чайковского, в 60-х годах. Хаджи и его жена Лина были приветливы и общительны. Оба красивые, каждый по-своему: мужественное открытое лицо Хаджи и хрупкая живая Лина. Весь вечер мы сидели за столом и пили чай, говорили о разном, в том числе о Ф. Кастро и о Кубе. Там некоторое время жила Ася, вышла замуж, родила сына. Запомнилась фраза Хаджи: «Революция на Кубе – это авантюра». Уже после смерти Мансурова часто общалась с Линой. Подолгу говорили, она писала книгу об Испании, где была во время войны переводчицей вначале у Р. Кармена, а потом X. Мансурова. С волнением рассказывала об интернациональных бригадах, о событиях того времени. Лина тогда начала ездить в Испанию, издала там книгу, а на гонорар купила квартиру в Мадриде. Там теперь живет Ася.

Ивана Христофоровича Баграмяна я знала с конца войны. Он приехал в Армению как герой-победитель. Пригласил его дядя, тогда первый секретарь ЦК КП Армении. Поезд встречали жители Еревана. От вагона к машине был разложен ковер, по древним армянским традициям так встречали героев-победителей. Жил он у нас дома, был смешливым и очень добрым. В этом я убеждалась и позже, когда бывала у них в Риге и встречалась с ними в Москве. Этот скромный человек – наверное, единственный маршал, который не построил себе роскошной дачи и, пока был жив, тоже пользовался очень немногими из возможных льгот. Но не могу не рассказать одну маленькую историю.

Я собирала воспоминания о дяде, со мной охотно говорили о нем все, кого я просила: академики, деятели культуры – М. Сарьян, А. Хачатурян, М. Шагинян, бывшие министры, строители и другие. Я зашла к Ивану Христофоровичу и попросила его что-нибудь вспомнить об Арутинове для сборника. Иван Христофорович любил меня и относился ко мне всегда с сердечностью, но искренне удивился: «Зачем эти воспоминания? Ведь он был снят с должности секретаря ЦК». Писать отказался. Это было так горько и неожиданно, что я там же расплакалась. Он не понял причины, связал с моим разводом и по-отечески успокаивал.