Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

В ночь на Новый 1962 год я была в своей комнате одна, решила никуда не выходить. Неожиданно часа в три-четыре стук в дверь, вошел Анастас Иванович, он вернулся из Кремля. «Почему ты никуда не пошла? Не надо оставаться одной, это неправильно». Был он явно рассержен. С тех пор Анастас Иванович приглашал меня на все встречи Нового года в Кремле, на некоторые приемы и театральные премьеры. Вспоминаю его с благодарностью – в семье мужа только он проявлял ко мне заботливость и участие. Микоян никогда не помогал материально, хотя после ухода мужа эти трудности возникали, но заботу о здоровье, о самочувствии – проявлял всегда.

Был Анастас Иванович разным. В трудный для меня период, когда снимали с работы моего дядю, Анастас Иванович, узнав, что я собираюсь ехать в Ереван, позвал меня к себе и сказал, что ехать мне не разрешает, так как Хрущев ненавидит Арутинова, может его арестовать, и он не хочет, чтобы там в это время был кто-то из его семьи. Мы говорили часа четыре. Я твердо стояла на своем, он приводил доводы вплоть до «это не твои родители, ты не должна ехать». Я отвечала: «Они мне больше, чем родители, я поеду». К концу словесной борьбы я, уже почти сдаваясь под напором его резких, недобрых аргументов, посмотрела ему в глаза и сказала: «А если бы такое случилось с вами и дети, которых вы воспитали, к вам не пришли?» Он ответил неожиданно: «Езжай».

По возращении из Еревана старалась избегать его. Этот разговор долго оставался в памяти. Но иногда, встречаясь с Анастасом Ивановичем глазами, чувствовала его доброжелательность, понимала, что он ценил во мне мою преданность родным.

Он очень был огорчен, когда мой муж, его сын, решил уйти к другой женщине. На меня Анастас Иванович сердился, что мужа без борьбы отпускаю. Он сказал: «Я его разжалую, из генерала он станет лейтенантом, пошлю в Сибирь». Я в ответ: «Пусть уходит, если любит другую. И не надо его наказывать. Это ваш сын, вы все равно его потом простите. Лучше я с детьми уйду».

Уйти из семьи мне Анастас Иванович не разрешил. Переживал за мою судьбу. Алешу с его новой семьей никогда не принимал, мои дети и я были всегда согреты его теплом и заботой. Алеша потом расстался с той женщиной, искал счастья, покоя, женился снова, родился сын, но все было непросто.

Помню, как мы с экономкой Катей собирали Анастаса Ивановича в Америку, на похороны Джона Кеннеди. Приготовили смокинг и брюки в узкую полоску (их сшили срочно в ателье Легнера). Вернулся Анастас Иванович взволнованный – ему приходилось близко общаться с Джоном Кеннеди, и он искренне переживал преждевременную трагическую смерть молодого, энергичного и симпатичного ему президента. После возвращения часто вспоминал Жаклин Кеннеди, его поразили ее выдержка, красота и мужество. Он сказал ей об этом, прощаясь, а Жаклин преподнесла ему на память золотую монету-медаль с изображением мужа. Медаль осталась у меня, это подарок Анастаса Ивановича.

Вспоминается масса эпизодов, каких-то деталей, которые и были нашими отношениями.

Грустно и драматично окончилась жизнь Анастаса Ивановича. После вынужденного ухода на пенсию он жил на предоставленной ему последней даче по тому же шоссе, после Успенского, не доезжая совхоза «Горки-10». Уютная деревянная двухэтажная дача, недалеко река, место ему очень нравилось. Он говорил: «Хотели меня наказать, а мне в моем возрасте еще лучше – открытое место без елей и сырости».

На даче зимой он жил один – летом внуки были с ним, а зимой приезжали только на выходные. Потом все повзрослели, появились свои интересы. Сыновья и невестки приезжали все реже. Приблизилась к нему сотрудница его канцелярии, когда-то она работала там же, но далеко от него. Как говорится, «свято место пусто не бывает». Она официально имела какую-то должность при нем: то ли секретарь, то ли помощник, работала, вероятно, и на себя (прежде всего), и на госбезопасность. Как-то один из сыновей сказал отцу, что эта женщина играет незавидную роль и ее надо отдалить, Анастас Иванович ответил – «Я знаю, а ты можешь ее заменить?» Да, она вела хозяйство, следила за лекарствами, печатала его воспоминания, а дом, когда он умер, оказался просто пуст, тут уж все до банальности естественно.

За несколько месяцев до последней болезни он позвонил: «Приезжай». И я поехала на машине Министерства культуры, которая обслуживала мужа. Анастас Иванович был очень рад, приветлив, мягок, говорили немного, но от него шла ласковость, что таким я его и запомнила навсегда.

Когда Микоян умирал, мне позвонила его лечащий врач Клавдия Петровна, и я с детьми поехала к нему в больницу. Он уже был без сознания. Правительство хотело похоронить Анастаса Ивановича без шума. Обычно людей такого ранга провожали из Колонного зала и хоронили на Красной Площади. Но Брежнев распорядился не устраивать демонстрации. Предоставили для прощания зал Дома ученых, военного оркестра не было; хоронить его решили на Новодевичьем кладбище, рядом с матерью, братом, женой и сыном.

Узнав от мужа В. Кухарского, что из ЦК в Министерство культуры пришло указание не приглашать оркестр, я позвонила дудукисту Дживану Гаспаряну, который был на концертах в Москве, и попросила его сыграть у гроба Анастаса Ивановича. Пусть он уйдет под звуки родных напевов. Дживан играл, а я положила в карман Анастаса Ивановича прощальную записку на армянском языке.

Брежнев приходить в Дом ученых не собирался. Однако, получив огромное число телеграмм с соболезнованиями от многих глав правительств, после звонков из посольств с вопросами, куда и когда можно прийти выразить свое последнее уважение выдающемуся государственному деятелю (у всех свежа была в памяти его роль в развязке узла между Москвой, Кубой и США), правительство срочно распорядилось прислать оркестр, придать соответствующую форму похоронам. Приехал сам Брежнев и, естественно, его «сотоварищи».

На похороны пришло много людей, но еще больше в зал Дома ученых не попало – ближайшие улицы по Кропоткинской были оцеплены милицией.

У меня сохранилось много воспоминаний о Микояне, но обо всем не расскажешь.

В течение сорока лет Анастас Иванович был в числе главных руководителей советского государства. Все это время было невероятно сложным: строилось государство и становление его было сопряжено как с высокими достижениями, так и с трагическими событиями. Ум, воля, характер, энергия, вера в победу социализма, умение ладить с людьми – качества, свойственные Анастасу Ивановичу с юности и сопровождавшие его всю жизнь, делали его не только одним из главных, но иногда и единственно необходимым участником исторических событий.

Особенно проявились организаторские черты Микояна в годы Великой Отечественной войны.

Так было и в период развития промышленности и внешней торговли, и в период Великой Отечественной войны, в ГКО и позже, в Карибском кризисе.

Обязанности у него была самые широкие, особенно в годы войны и после нее, что было вызвано его выдающимися организаторскими способностями. Запомнился мне эпизод о ГКО. Когда вышло первое издание «Истории Отечественной войны», Анастас Иванович прочел ее и был расстроен тем, как описывалась работа ГКО. Он сказал: «Эти авторы думают, что у нас сидели стенографистки и всё записывали. А раз нет записей, значит, не было и работы. Мы были так заняты, что все вопросы решали тут же по телефону, без стенографисток и записей».

Как член Политбюро он не просто был в курсе всех проблем и дел в государстве, а знал все досконально, так как был востребован особенно в сложных ситуациях. Я не буду перечислять все обязанности, возложенные на Анастаса Ивановича во время войны, за которые он отвечал лично. Будучи в предвоенное время наркомом Наркомвнешторга, он уже тогда проявлял организаторский талант и умение добиваться нужных результатов. А во время войны обязанности расширялись постоянно. Была создана Ставка Главного командования Вооруженных Сил. В ней Микояну как советнику приходилось решать вопросы оборонного характера. То, что до войны относилось к обязанностям Комитета обороны. Была создана Комиссия бюро СНК СССР по текущим делам, которая на ежедневных заседаниях принимала решения неотложных хозяйственных вопросов. В нее также входил Микоян, вторым лицом после Вознесенского.

Уже в середине 1941 года был образован ГКО (Государственный Комитет Обороны). Колоссальная работа проводилась по эвакуации на Восток промышленности и других производственных сил. Председателем комиссии по эвакуации был Микоян. Позже был создан при СНК СССР Совет по эвакуации, где был назначен заместителем председателя Анастас Иванович.

Трудно представить, какая огромная работа ложилась на этот Совет, в связи с чем был образован Комитет по эвакуации вглубь страны из прифронтовых районов самых разных заводов, сырья, продовольствия, скота и т.д. Председателем Комитета стал Микоян. В это же время он был и председателем Комитета по разгрузке железных дорог. Сложно себе представить масштаб работы по всем этим проблемам. Эвакуация людей, культурных ценностей, заводов и т.д. – целая огромная страна была перенесена на сотни, тысячи километров вглубь. И все это требовало постоянной, ежечасной напряженной работы.

Планы реализовывались с исключительной точностью. Был создан Комитет продовольственного и вещевого снабжения Красной Армии под руководством Микояна. Оглядываясь на колоссальный круг обязанностей Микояна, понимаешь, какой необычайной трудоспособности это требовало, какого постоянного напряжения и главное – достижения результатов. Всего не перечислишь.

А обеспечение армии теплой одеждой? Этим занималась вся страна. Помню, как в Армении женщины в селах вязали шерстяные носки, варежки. Все это было для фронта. Работа Анастаса Ивановича в годы войны была отмечена – в 1943 году ему присвоили звание Героя Соцтруда.

Преданность делу, ум, энергия, работоспособность, достижение результатов вызывают желание низко ему поклониться.

На Микояне лежало и снабжение Ленинграда во время блокады. Всего описать невозможно. Сложнейшие проблемы, в том числе осуществление строительства бензопровода по дну Ладожского озера. На нем была огромная ответственность, связанная с поставками по ленд-лизу. Сложные переговоры с союзниками, характер и сроки поставок, в которые входили и самолеты, и “студебеккеры”, и продовольствие.

Кстати, помню в 1944 году постоянный ночной гул от проходивших по Еревану студебеккеров из Ирана в сторону Военно-Грузинской дороги.

Обо всем написать не смогу. Думаю, что тот небольшой отрезок времени, касающийся периода войны уже показывает роль Анастаса Ивановича в достижении победы благодаря тем его качествам, о которых уже упоминалось.

А выход из драматических событий Карибского кризиса раскрывает уникальные качества незаурядного государственного деятеля.

Что было бы, если бы не его ум, тонкость дипломатических переговоров с Кеннеди, терпение и понимание характера Ф. Кастро, умение находить компромиссы, и в итоге приходить к цели, постепенно и убедительно добиваясь ее.

Анастас Иванович вспоминал о разговоре с Джоном Кеннеди, тот очень тепло говорил о Кастро, его преданности революционной идеи и о других качествах характера. Анастас Иванович еще добавил: «Уверен, что Кастро вам бы очень понравился и даже увлек бы своей преданностью идеей». Кеннеди очень внимательно слушал и сказал: «Это очень близко моему брату Роберту, вероятно, Кастро увлек бы его».

Время и встречи

Перемены, произошедшие после смерти Сталина, принесли и изменения в жизнь членов правительства.

Хрущев, придя к власти, решил из Кремля всех переселить. По его указанию (и, к сожалению, по его вкусу) на Воробьевском шоссе были построены двенадцать двухэтажных особняков.

Хрущев решил построить особняки на Воробьевых горах для всех руководителей – каждой семье по дому. Одинаково нелепые по стилю как снаружи, так и внутри, они вызывали отрицательную реакцию у всех. Помню, Ашхен Лазаревна, жена Микояна, никак не хотела соглашаться на переезд, Анастас Иванович объяснил, что это решение Хрущева и жить в новом доме придется. Из Кремля все должны были выехать. Но пугал не переезд, а броская заметность нового места жительства – целый квартал особняков в купеческом духе, выпяченный для обозрения. Так незаметно входил новый порядок – не стесняться привилегий.

После ухода на пенсию в 1965 году Микоян освободил казенный особняк, построенный при Хрущеве на Воробьевском шоссе. Сам Анастас Иванович с младшим сыном Серго и его детьми переехал в новый комфортабельный дом по улице Алексея Толстого.

Все подробно не опишешь, слишком многое всплывает в памяти.

Мысленно возвращаюсь в эпоху Брежнева. Период брежневского застоя отличался определенной стабильностью. Имею в виду Москву, Тбилиси, Ереван – города, которые знала. В магазинах начали появляться товары из так называемых соцстран – ГДР, Венгрии, Болгарии, Польши, Югославии.

Но на «широкую» жизнь денег едва хватало от зарплаты до зарплаты. Хотя мой второй муж был заместителем министра культуры СССР, его оклад составлял 450 рублей и мой – 200 на семью с двумя детьми, домработницей, с летними поездками на отдых и помощью маме – это было немного.

Большим подспорьем являлись продуктовые талоны, которые выдавались ежемесячно мужу, – право пользоваться столовой на улице Грановского или во дворе дома на Серафимовича, 2. Там имелся большой выбор продуктов, а платили за книжечку в месяц 70 рублей. В ней были отрывные талоны по два на день: обед и ужин. Конечно, в действительности эти продукты стоили дороже.

Бесплатно мужу выдавали в Министерстве культуры два билета в неделю в любой театр. Одежду мы покупали сами, если попадалось что-либо. Хорошие вещи были только у спекулянтов и стоили дорого. Мы могли заказать костюм, пальто, платье из отличных материалов в ателье Совмина, но шили там плохо. Умением налаживать особые контакты с мастерами я не владела, обычная моя «взятка» – билеты в театр, но шили все равно долго. А уж для покупки там шубы требовалась сверхъестественная «дружба» с заведующей, мастерами, так что я от «русского меха» была далека, поскольку не пользовалась обходными путями.

При Хрущеве в здании ГУМа открыли так называемую 200-ю секцию. Официально для иностранных гостей, но ею пользовались члены семей правительства и те, кто стоял поближе к правительственным кормушкам. Моя свекровь об этом не знала, и уже за два года до ее смерти, году в 60-м, кто-то из помощников Анастаса Ивановича сказал ей о существующем магазине. Мы, невестки, поехали туда, свекровь, конечно, нет, и поразились – там в небольшом зале (потом его увеличили) был самый разный выбор любых товаров. Но денег у нас никогда много не водилось, так что покупали мы там только необходимое.

Знаю, что многие из контингента хрущевско-брежневского периода приобретали в этой секции дубленки, платиновые кольца, меха (они в то время стоили сравнительно недорого) и занимались спекуляцией, перепродавая их намного дороже, так же как и обувь и тогда еще непривычные для нас куртки.

Так как все было дефицитом, то многие наживались таким способом. Я этого делать не могла и по совести, и практичности не хватало, да и денег в 60-е у меня было совсем немного. От отца детей я первое время получала около 200 рублей и 100 рублей ежемесячно, как и другая невестка, жившая в доме Анастаса Ивановича, отдавала в общий семейный бюджет. Сама получала сто рублей в журнале «Советская музыка».

Когда Анастас Иванович переехал с младшим сыном и его детьми на улицу Алексея Толстого, мне он разрешил попросить квартиру в хозуправлении Совмина. Когда обратилась туда, мне ответили, что надо подождать, так как вначале они должны подыскать квартиру для Алексея – моего мужа, с которым мы перед этим расстались.

Были у меня друзья – Грант Тигранович Григорян с женой Марьей Ивановной. Он работал при Хрущеве заместителем заведующего управлением делами ЦК. Они относились ко мне очень доброжелательно. Он уважал моего дядю – Арутинова, высоко ценил его роль в строительстве Армении. Рассказав им о своей проблеме, Грант Тигранович сразу откликнулся. Он знал мою жизнь, знал, что я сдала в Грузии безвозмездно городскому совету квартиру родителей, что у меня ничего нет и, уйдя с детьми от Анастаса Ивановича, просто останусь на улице. Григорян мне помог. Мы поселились в квартире на Серафимовича. (Кстати, позже я эту квартиру тоже сдала безвозмездно хозяйственному управлению Совмина.)

Квартиру на Серафимовича я очень любила. Светлая большая, особенно одна комната. Кого там только не было в гостях! Какое это счастье – радость общения с талантливыми людьми! Художники, журналисты, музыканты, моя ближайшая подруга Надя Якунина, армянский поэт Паруйр Севак, композитор Арно Бабаджанян, академик Николай Ениколопов, режиссер Евгений Симонов, Светлана Аллилуева, скульптор Николай Никогосян, актриса Медея Джапаридзе, философ Мария Петросян, художник Зураб Церетели и многие, многие другие, кто чаще, кто реже. Потом вырос сын, и в этой комнате у него собирались любители рок-музыки – сейчас маститые мэтры, а тогда чудные мальчики, увлеченные и чистые. В этой комнате рождались «Цветы», «Машина времени». Играли, пели, слушали музыку все время. Это была и моя жизнь – интересы сына.

В годы нашей жизни с В. Кухарским там стали появляться музыканты – Т. Хренников, А. Хачатурян, Д. Шостакович, бывал А. Райкин, очень часто приходили А. Пахмутова с мужем Н. Добронравовым, Л. Зыкина, Ю. Гуляев и многие другие. Бывали Е. Примаков с женой Лаурой, режиссер Г. Данелия, кардиолог В. Бураковский, верный друг мужа и мой родственник, ответственный сотрудник ЦК партии Л. Оников – люди, удивительным образом умеющие дружить. К сожалению, многие уже ушли.

Позже, в 1977 году, когда мы с В. Кухарским оформили наш брак в связи с вынужденным переездом на Плющиху, все дальше отходили друг от друга, жизнь вместе становилась в тягость. С тех пор я все больше замыкалась в себе.

И опять возвращаюсь назад. После переезда в Москву я еще училась на пятом курсе Ереванской консерватории. Писала диплом «Кантата о Родине» Александра Арутюняна». В мае 1951 года вернулась в Ереван из Москвы на выпускные экзамены. Получила диплом с отличием на факультете истории и теории музыки. Училась я все студенческие годы на двух факультетах: моя основная специальность – фортепианный факультет. Но в Москве я играть перестала.

Мой давний друг Арно Бабаджанян, по совету профессора К.Н. Игумнова, который слушал мою игру на студенческих концертах, начал меня уговаривать продолжить занятия музыкой и отвел к Я. Мильштейну, великолепному музыканту и педагогу. Он занимался со мной в 1952/1953 учебном году, не замечая, что я не работаю дома, а все делаю там же, в училище в Мерзляковском переулке. Мильштейн готовил меня к выпускному экзамену в Ереване, в программе были прелюд Рахманинова, соната Баха, соната Чайковского, концерт Листа A-dur, «Токката» Хачатуряна, армянская пьеса.

Яков Исаакович был доволен мной, но уговаривал еще год позаниматься, считая, что к этому времени профессионально окрепну. Хотелось скорее сдать экзамен, так как понимала, что концертирующей пианисткой никогда не буду. Дома не подходила к инструменту, и экзамен, который сдала в Ереване весной, был прощанием с музыкой.

В Кремле, в семье родных мужа, я перестала играть на рояле. Совсем. Теперь часто думаю: почему? Возможно, возраставшая с каждым днем неуверенность в себе мешала извлечению звуков музыки, боялась раскрыть, обнаружить свой внутренний мир, ведь, играя на рояле, выражаешь музыкой себя, свое состояние, а мне там было очень тяжело.

Напряженность сопровождала меня долгие годы. К музыке больше не вернулась. Это как утрата близких.

Через некоторое время решила поступить в аспирантуру консерватории по истории музыки. У меня были рекомендация из Ереванской консерватории и диплом с отличием по специальности музыковед. Как-то, собравшись с силами, пошла в консерваторию, к Соколову, кажется. Он прочел рекомендацию и высокомерно сказал, что рассчитывать на поступление я не могу даже при дипломе с отличием, знаниями моими он не интересовался, просто отмахнулся от провинциалки.

Но позже, много позже поняла, что так, «с улицы», без звонков и личных просьб «сверху», никто со стороны не попадает в аспирантуру. А тогда я еще ничего этого не знала. Ходила в какие-то организации, просила место преподавателя – все безуспешно. Решила открыть в гарнизоне Кубинка, где служил мой муж, при Доме офицеров кружок музыки для детей. До рождения сына я с удовольствием занималась два раза в неделю с учениками. Кстати, потом этот кружок перерос в музыкальную школу при Доме офицеров, она существует и сейчас. Эту практику я продолжила в Белоруссии и в Германии, когда жила там с мужем в гарнизонах. В Белоруссии еще вела занятия с женским хором, так что та жизнь запомнилась не только бытом.

В гарнизоне Кубинка под Москвой я мало кого знала, жила там постоянно только год, так как после рождения сына чаще бывала на даче у родителей мужа в Усове.

Летчики, служившие в дивизии, были смелые, открытые люди, большинство имели высшее специальное авиационное образование, кое-кто окончил авиационную академию. Командиром дивизии в 50-е годы был Сергей Астахов, волевой, сдержанный и неглупый человек. С женой Ниной и двумя детьми он жил в четырехэтажном доме, в двухкомнатной квартире открытой гостеприимной жизнью. Остались в памяти и полковник Бабаев, позже с ним мы встретились во время службы мужа в Германии, и веселый, хитроватый начальник штаба полка одессит Крупин. Общая атмосфера отличалась дружелюбием, в свободные вечера мы общались практически в каждом гарнизоне, на трудности быта старались не обращать внимание.

Однажды, в первое лето моей московской жизни, на даче поднялся переполох – какой-то небольшой самолет с гулом проносился над нами, снижался, взлетал вверх, кружил, охрана заволновалась, куда-то звонили. Вечером приехал из Кубинки муж, веселый: «Ну что, напугались? Мне тоже влетело от командующего, но потом он простил, я сказал, что хотел похвалиться перед молодой женой».

Когда Алеша умер, на поминках этот случай вспоминал адъютант Василия Сталина – в 1951 году шум был такой, что эта история осталась легендой в военном округе. Алеша жил легко, он любил работу, летную форму, друзей. В молодости, несмотря на падение с горящего самолета в конце войны, когда он служил в части, охраняющей Москву, Алеша был очень крепким – после ночных полетов он никогда не спал, а с утра снова шел в полк. К сожалению, его не стало в шестьдесят лет – то ли частое употребление спиртного в компаниях, которые он так любил, то ли беспокойная личная жизнь... Искал Алеша себе какую-то особую подругу, которой так и не нашел. Очередные жены постоянно от него хотели слишком многого; как нарочно, он находил или, вернее, его находили женщины, жаждавшие беспечной и богатой жизни. Алеша уходил от одной к другой, но итог был одинаков. Его сердце не выдержало. Он умер внезапно, в гараже, моя машину после скандала с очередной женой. Увезли его в военный морг чужие люди. Последняя жена, которой сообщили сразу о его смерти, осталась дома до похорон. Грустно и жалко его, так и пролетел над землей, как птица.

У меня сохранились два его последних письма, много фотографий, боль нелепости сломанной жизни и отношение, как к блудному брату. Кстати, о письмах. Их было очень много-и любящих, и ласковых, я их после расставания часто читала, мы жили тогда у Анастаса Ивановича в особняке. Как-то сын – ему было лет двенадцать, – увидев меня заплаканную, спросил, что в этом ящичке. Я ответила: «Здесь вся моя жизнь». Он взял коробку с письмами, ушел в сад, вернулся не скоро, отдал коробку, сказал: «Я не знал, что бумага так долго горит».

Но было и много хорошего. Теплые воспоминания остались о гарнизонной жизни в местечке Рось в Белоруссии, около Гродно, о дружбе, которая нас соединяла. В Роси было очень красиво: большие вязы, много зелени, речка Рось, старый запущенный парк. В местечке действовали православная церковь – около домиков, где жили военные, и большой костел на центральной площади. Меня они очень интересовали, но для того времени понятия «религия», «церковь» были почти запрещенными, я боялась пересудов и не вошла в костел, хоть и хотелось. Удивилась, узнав, что ксендз прекрасно коптил колбасы на заказ, а батюшка своим внукам разрешал играть только с детьми военных. Воскресенье в Росси считалось большим базарным днем – все шли с утра на рынок, так как в другие дни купить что-нибудь съестное было тяжело. В субботу и воскресенье собирались друг у друга сослуживцы мужа, ели, пили, разговаривали.

Вспоминаются разные эпизоды, мы, как и все летчики, жили в деревянном финском домике, удобства были во дворе. Как-то утром, в воскресенье, зашел к нам один из летчиков. По обыкновению накрыла на стол: приготовила яичницу из восьми яиц, потом сварила картошку, почистила селедку и, конечно, поставила водку. Алеша пил немного, но наш гость, великолепный летчик, к сожалению, любил выпить. К мужу, командиру полка, летчики относились дружески, любили к нам заходить. Так было и в тот раз. У меня гостила родственница Леля, она отдыхала на диване, не обращая внимания на гостя. Мужчины выпили и только тогда наш гость заметил, что в комнате лежит женщина. С удивлением он воскликнул: «А что это за "корешок" валяется?». Было очень смешно.

Жизнь во всех военных гарнизонах похожа. Впервые я познакомилась с ней в Кубинке – авиационном городке под Москвой, где находилась истребительная дивизия, обычно участвовавшая в военных парадах над Красной площадью и в празднике авиации в Тушино. Сталин особенно внимательно относился к этому роду войск, придавал ему большое значение. Он знал технические качества самолетов всех видов (это я помню со слов брата Анастаса Ивановича авиаконструктора А. Микояна, который совместно с Гуревичем спроектировал самолет «МиГ»), занимался, как и всем, лично.

Если ехать по Можайскому или Минскому шоссе и после дороги, уходящей влево, в Наро-Фоминск, повернуть направо на бетонные плиты, то можно попасть прямо к воротам гарнизона. Дорога была построена по указанию Василия Сталина. Недавно я ехала по ней, она в хорошем состоянии до сих пор. В 50-е годы эта территория считалась засекреченным объектом. Попасть туда можно было только по пропуску. У ворот слева стояла стандартная широкая будка – проходная с часовыми.

Это прекрасное место в Подмосковье, сосновый лес, недалеко от Москвы-реки. В городке были, если не ошибаюсь, в 50-х годах два или три кирпичных четырехэтажных дома, где в одно-двухкомнатных квартирах жили летчики с семьями, одноэтажный Дом офицеров, клуб с кинозалом. Почти в лесу стояло десять финских одноэтажных двухкомнатных деревянных домиков с небольшими огороженными земельными участками. Удобств никаких в домиках не было – деревянный туалет во дворе.

В городке в одном из кирпичных жилых домов на первом этаже был отделен угол под магазин – там всегда стояла очередь. Продуктов питания в 50-е годы в магазинах почти не было: консервы, крупы, иногда сельдь, изредка мясо. Помню, когда я ждала сына, мне постоянно очень хотелось есть. В воскресенье, которое мы проводили на даче родителей мужа, я ела с жадностью, меня как-то в этом упрекнула свекровь. С собой от них ничего не могла взять, просить стеснялась, семья была чужой, а предлагать мне не предлагали. В Кубинке покупала хлеб, молочных продуктов не было, иногда появлялись яйца, ела целую неделю вермишель, меня научили ее смешивать с гречневой кашей – гречневые крупинки выглядели, как мясной фарш, это напоминало макароны «по-флотски», а ночью снились вкусные кавказские блюда. Муж ел в летной столовой три раза в день. Кормили летчиков обильно, пятая «летная норма», еда для них была бесплатной, в отличие от инженерно-технического состава, который пользовался платной столовой. Из-за низкого жалованья техники всегда ходили полуголодными, не говоря уже о солдатах, – в их столовой подавались только каша и суп в обед.

Я почему-то стеснялась говорить мужу, что все время хочу есть, но однажды набралась смелости и сказала ему об этом. Он принес мне тогда из летной столовой несколько блинчиков. Но думать постоянно обо мне он не умел, несмотря на то, что в те годы искренне любил меня, а я, привыкшая к естественной заботе в родительском доме, не смогла научить мужа думать о себе, ничего не требовала и молчала, да и не это было для меня главным.

Осенью тетя мне стала регулярно присылать посылки с персиками из Еревана. Я их ела весь сентябрь и октябрь, и 8 ноября у меня родился крепкий, здоровый мальчик. Стеснительность, зажатость, которые появились у меня с тех пор, как я уехала из привычной обстановки в чужой и не ставший мне близким мир, сказались на моей судьбе. Я легко обижалась и не научилась бороться за себя. Просто отходила в сторону.

Но как бы ни был труден быт, мы были счастливы и в Кубинке, и в других гарнизонах, где нам пришлось жить позже. Кстати, Кубинки как военного гарнизона больше нет.

Итак, гарнизон. О самих летчиках, как я уже говорила, правительство заботилось: в день плитка шоколада, несколько яиц, три раза мясо, рыба, каши, творог, молоко, яблоки и прочее. Летчики были нужны государству, как живут их семьи и технический состав, власть не интересовало. Москва снабжалась продовольствием лучше, но, чтобы приобрести молочные продукты, яйца, крупы, мясо, нужно было потратить много времени на выстаивание в очередях. Родные мужа не задумывались над тем, что мне негде покупать продукты, и в гарнизоне я жила впроголодь.

После Кубинки муж служил в Белоруссии, потом учился в Академии Генерального штаба, а позже служил в местечке Аллакурти – это недалеко от города Кандалакши, в сторону Мурманска. От Кандалакши мы пересаживались на поезд «Кукушку», затем машиной ехали до гарнизона. Там был аэродром, стояли авиационные полки... Кемь, Аллакурти – северная красота, высоченные ели, речки с быстрым течением, маленькими водопадами, валунами – необычная и красивая природа. Поезд от Петрозаводска шел сквозь леса: по пути в Кандалакшу на вокзалах продавали только холодную вареную картошку (1959 год). Убого, неуютно жили люди. Особо мрачное впечатление производил быт на фоне величественной красоты природы.

Помню драматическую историю с самолетом швейцарской компании, на котором летел из США А.И. Микоян с помощниками и младшим сыном. После двух-трехдневного визита, насыщенного переговорами с президентом Кеннеди, все выехали на аэродром для возвращения в Москву. Сын ехал с О. Трояновским в другой машине. По дороге они захотели что-то купить, когда вышли из магазина, догнать вереницу машин, сопровождавших Анастаса Ивановича, уже не смогли, попали в пробку и часа на два, кажется, опоздали. Анастас Иванович волновался, это было после венгерских событий, ожидали любого инцидента. Приняли решение ждать, пока не появится сын. Наконец машина Трояновского подъехала, самолет поднялся в воздух. Через некоторое время загорелся один мотор, потом другой. Свидетели позже рассказывали о мужественном и достойном поведении Анастаса Ивановича: он шутил, сказал стюардессе, что с такой красивой женщиной оказаться вместе на том свете большая честь. Так как трагедия разыгралась над местностью, где располагалась американская авиационная база, то запросили разрешение сесть и получили его.