Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Литературой тогда увлекались многие мои друзья. В школе имени Пушкина преподавала эвакуированная из России молодой педагог Седа Аветисян. Мы, ученики разных школ, собирались у нее в университетском общежитии (с 2001 года здесь гостиница, я в ней живу, а Седа давно скончалась) и читали, обсуждали прочитанное, потом уходя, долго стояли на улице, забывая о времени, и говорили, говорили...

Седа предложила нам поставить «Маскарад» Лермонтова, я была Ниной. «Зачем я там мороженое ела, я, верно простудилася тогда...»

«Мороженое? Да...» – это говорил мальчик, эвакуированный с Украины, его фамилия была Механик, имени не помню. Он блестяще знал литературу, рассуждал о Шопенгауэре, Ницше – все это был наш мир.

Войну косвенно все мы чувствовали не только в трудностях быта – школа не топилась, в классах стояли «буржуйки» – жестяные печки с длинной Г-образной трубой, выставленной в окно, все сидели в пальто, буфета не было,– но и в обилии госпиталей со стонущими ранеными и с запахом мази Вишневского, в большом числе эвакуированных, размещенных в городе. Привезли детей из осажденного Ленинграда. Они жили в одноэтажном длинном каменном доме на склоне горы напротив зоопарка; чтоб пройти к ним, надо было перейти через мостик над узенькой речкой, которая весной была бурной и стремительной. Детдомом занималась редакция газеты «Советакан Айастан». Создали при редакции женсовет. В него входили несколько женщин, в том числе и моя тетя. Всеми бумажными делами, финансовыми отчетами ведала сотрудница редакции, честнейшая и добрая женщина по имени Варсик, фамилии ее я не помню. Моя тетя пригласила нас, школьников, помогать им. Мы готовили здание к приезду детей, приносили им одежду, белье, продукты – кто что мог. В самом начале войны нас повезли под руководством райкома комсомола на расчистку поля от камней для будущего аэродрома.

В школе учителя удивлялись, что не вступаю в комсомол, хотя активно участвую во всех общественных делах. Меня как-то спросил об этом и дядя, я ему ответила, что не хочу рассказывать биографию и говорить о причине гибели отца. Он сказал мне очень хорошие слова о моем отце, заметил, что я должна знать – он ни в чем не виноват: «Когда несется река, она и камешки с берега срывает». Через несколько дней дядя официально удочерил меня, и с тех пор в паспорте была двойная фамилия. В комсомол я вступила, биографию никто не спрашивал.

В девятом и десятом классах я была секретарем школьной комсомольской организации. Обязанностей было много – кроме занятий музыкой, школьных уроков, увлечения рисованием, чтения и частных уроков немецкого языка, добавлялись и госпитали, и детдом, уже начались и «сердечные дела».

Моя подруга по литературному кружку Эмма Кананова, с которой мы дружили всю жизнь, недавно скончалась: очень талантливый человек, она долгое время была редактором комсомольской газеты. Последние годы, тяжело болея и все время ожидая «впереди чуда», так и прожив 60 лет в работе, покупала красивые вещи на «потом», но этого «потом» не случилось. Эмма, дорогая и понятная: развод родителей в детстве и жизнь в школьные годы в семье отчима сделали ее бесконечно закомплексованной. Гордость или, точнее, гордыня помешала ей, удивительно способному и честному человеку, иметь постоянных друзей, выйти замуж. Моя семья, вначале родители, а позже и мои дети, были ей самыми близкими людьми. От нее я впервые услышала стихи Гумилева. От нее узнала: «Я гений, Игорь Северянин...», Блока, Ахматову. Это было или запрещено, или не рекомендовалось – Блока в школе не учили. Тогда я помнила наизусть много стихов.

Ну и, конечно, писала сама. Любила рисовать с натуры-свою кисть руки, пальцы, глаза в зеркале, посуду, профили домашних. Эти школьные «тетради для рисования» еще живы.

В оперном театре шли прекрасные спектакли: «Кармен» – героиню пели и свои солистки, и гастролировавшие Фатьма Мухтарова из Баку, Вера Давыдова из Москвы. Были поставлены «Фауст» Гуно, «Травиата», «Риголетто», «Аида» Верди, «Евгений Онегин», армянские оперы «Алмаст» Спендиарова, «Ануш» Тиграняна. В оперу мы ходили каждую неделю, в выходной день днем или вечером, после уроков хора в школе. Солистами оперного театра были молодые Павел Лисициан, позже солист Большого театра, отмеченный высшими наградами, Зара Долуханова – редчайшая певица и человек неповторимой красоты, Татевик Сазандарян, Шара Тальян – оба гордость армянской сцены и уже тогда народная артистка СССР, великолепное сопрано Айкануш Даниэлян.

Главным дирижером был музыкант большой культуры Микаэл Тавризиан.

Потом дома в ванной я пела из «Аиды»: «Боги мои, я вас молю...», арию Кармен, письмо Татьяны.

В 1938-1939 годах дядя начал уделять огромное внимание развитию национальной культуры. Был создан ансамбль народной песни и пляски под руководством Татула Алтуняна. Это поручение явилось для энергичного Алтуняна неожиданным, но за дело он взялся горячо, и ансамбль стал ярким событием в жизни всей страны. Как и созданный тогда джаз Армении. Из Америки прислали в дар городу набор джазовых инструментов. Дядя предложил солисту филармонии виолончелисту Артемию Айвазяну организовать эстрадный оркестр. Видно, интуиция ему подсказывала, что Алтунян может создать народный ансамбль и именно Айвазян найдет интересную форму для национального джаза – ведь тогда такого джаза никто не слышал, был известен только Утесов.

Все это делалось к предстоящей в 1939 году декаде армянского искусства в Москве. Появился и ансамбль гусанов (народных сказителей) под руководством Вагаршака Саакяна. Какие яркие, талантливые были эти люди! Сколько энтузиазма и искренней любви вложили они в дело! Творческие коллективы имели в Москве огромный успех и существуют до сих пор, но уже под руководством представителей нового поколения.

1992 год. И опять трагедия в Армении. На этот раз не стихия землетрясения, не необузданные страсти погромщиков в Сумгаите и Баку – а хладнокровные боевые действия солдат и офицеров МВД и МО России. Не «опоздали на три часа», как в Сумгаите, среагировать власти на гибель мирных жителей и, чтоб не опоздать, решили опередить. Бомбят армянские села Геташен, Мартунашен на территории Азербайджана, город Горис и приграничные села Армении.

Никто не отбирал оружия в Сумгаите, не были наказаны тягчайшие преступления – массовые убийства, насилия. «Опоздали не на три часа», по словам Горбачева, «опоздали» на Фергану, на Ош, на Баку-1, «опоздали» на беженцев от погромов, на зарождение протеста, боли, гнева, стресса.

Много позже сын привел ко мне в гости Горбачева с женой. Я хотела спросить у Михаила Сергеевича то, что меня волновало, но не решилась. Хотя в общении он показался мягким, сердечным, но я ждала еще чего-то.

«Опоздали» снять трехлетнюю блокаду железной дороги, ведущей в Армению, и сделать многое другое, что связано с жизнью людей. «Опоздали» быть опорой, друзьями-защитниками, опоздали проявить свое достоинство, «опоздали» быть людьми.

«Опоздала» армия, когда в Азербайджане уничтожили в первые дни конфликта музей маршала Баграмяна, уроженца Карабаха, – здесь молчали честь и достоинство Советской армии, и коммунистические идеологи здесь тоже «опоздали».

На заседании Верховного Совета СССР депутат от Азербайджана Кафарова проговорилась: «Не в армянах дело, а во всех, кто хочет самостоятельности». Да, во всех, кто хочет свободы, независимости.

30 апреля 1992 года читала радиограмму из Геташена, «SOS, SOS», – просила о помощи жителям русская журналистка Инесса Буркова, с мольбой обращаясь и к своим соотечественникам, и ко всему миру. Жителей уничтожали варварски, в этом принимала участие и русская армия. Что делать?

1 мая – горестный день в семье моей умершей подруги Лауры Примаковой – годовщина преждевременной смерти ее сына. Обычно в этот день многочисленные друзья собираются вместе в квартире ее мужа. Я пошла тоже. В мыслях была свежая трагедия в Карабахе.

Я подошла к Александру Яковлеву и сказала, что очень взволнована событиями (тогда это были первые трагедии). Он ответил: «Да, жалко людей». И все. Разговор наш слышали гости, но все молчали. С моей наивностью ждала чего-то другого – решительного отклика, действий.

Серое, беспросветное небо в Москве, я сижу, пишу об Армении. Кажется, за окном совсем нет воздуха.

Для меня Карабах начался неожиданно, но сразу проник в сердце и стал близким, и я оказалась в гуще событий, которые происходили в Москве в то время среди армян.

Проблема Карабаха мне была известна давно. Я знала, что это незаживающая рана моих соотечественников так же, как Карс, Эрзерум, Арарат... У меня хранится книга «Братская помощь армянам», изданная в 1898 году в Москве русской интеллигенцией.

Армянская диаспора, разбросанная по миру, – это следствие трагедий, повторявшихся в истории Армении неоднократно.

Государство, принявшее христианство как официальную религию в 331 году, прошло длинный путь, где было и соперничество с Римом, и Великая Армения «от моря до моря», и потеря государственности в XV веке. И оно все уменьшалось и сжималось, народ погибал от турецких янычаров, от персов, а оставшиеся в живых убегали кто куда. В некоторых медицинских справочниках есть название «армянская болезнь» – неизлечимая и очень редкая болезнь, генетическая реакция на стрессы, реакция, переходящая из века в век.

Студенткой консерватории я слышала в писательской среде, в среде интеллигенции Еревана разговоры о Брестском мире, после которого Нахичевань по требованию Турции была передана Азербайджану, о Карабахе, отделенном в 1923 году. Об этом говорили тихо, это была запретная тема.

В 1941 году началась война с фашистской Германией, после победы 1945 года разговоры о землях отцов, об их могилах на той, турецкой стороне, об оставленных родных домах усилились. Тогда я узнала, что после турецкой резни в 1915 году для беженцев были организованы в Армении американские детские дома – оттуда вышел в числе многих писатель Наири Зарьян. Трагической была судьба Комитаса, композитора, монаха, который во время резни 1915 года сошел с ума и умер в сумасшедшем доме во Франции. Поколение, чьи родители бежали из Турции или были убиты, еще помнит то время. Это незаживающая рана. О трагедии 1915 года много написано и в армянской и в дореволюционной русской печати, «Раны Армении» Хачатура Абовяна, книга немецкого писателя Франца Верфеля «40 дней Мусадага». В фильме кинорежиссера из Голливуда грека Элиа Казана «Америка, Америка» очень сильны по выразительности кадры уничтожения турками армянских жителей, увиденные глазами греческого юноши, самого режиссера, помнившего эту трагедию.

Когда закончилась война с фашистской Германией, очень надеялись, что победа даст право на возвращение земель, отобранных Турцией. В 1946 году в Тбилиси командующим Закавказским фронтом назначили маршала Рокоссовского, ходили разговоры, что это связано с планом взятия обратно городов Карса, Эрзерума. Однако в Турции были американские военные базы, в порту стояли авианосцы, и вроде бы задуманное не удалось исполнить.

Не помню, как познакомилась с лидерами Карабахского движения в 1988 году. Кто из моих друзей попросил с ними встретиться? Тогда многие были озабочены вспыхнувшей вновь проблемой Карабаха, которая с 1923 года постоянно волновала армян, то затихая, то становясь более острой. Но после призыва Горбачева к гласности о ней заговорили открыто, с надеждой на право жителей Нагорного Карабаха быть снова хозяевами своей земли, без унижения, без ущемления со стороны руководства Азербайджана, по указанию которого запрещались армянские газеты, общение с Арменией. Телевидение из Армении не принималось; в милиции все «заметные» должности отдавались присланным азербайджанцам.

Мне позвонили, и мы договорились встретиться у входа в гостиницу «Москва». Их было двое – Роберт Кочарян и Максим Мирзоян, степанакертцы, молодые лидеры движения «Карабах». Их уже принял Лигачев, по его указанию молодых людей определили в лучшую гостиницу, но за ними, видимо, постоянно следили. Когда мы встретились и вошли в гостиницу вместе, швейцар меня вытолкнул на улицу, а Роберта увели куда-то в вестибюль, в комнату милиции. Он был спокоен, меня поразило его самообладание, когда он попросил меня подождать, сказав, что сейчас вернется. Когда он вышел, мы решили поехать ко мне домой. Сохранилась фотография этой встречи – пришел мой сын с фотоаппаратом. Гости рассказали о проблеме, о настроении жителей Карабаха, армян, о разговоре с Лигачевым и о желании встретиться с Е. Примаковым – тогда членом Президентского совета. С Евгением Максимовичем мы договорились сразу по телефону, он был мужем моей покойной подруги. Он назначил время встречи на воскресенье. Мы с сыном, Робертом Кочаряном, Максимом Мирзояном пошли в воскресенье домой к Примакову на Ленинский проспект. Там были Константин Гейвандов из «Известий», друг Примакова, уроженец Карабаха, и дочь Примакова.

Принял Евгений Максимович карабахских гостей тепло, радушно. Он вырос в Тбилиси, и отношение к гостю у него было кавказским, что сделало обстановку естественной, и посетители сразу стали откровенными. Дочь Евгения Максимовича угощала горячими тостами с сыром и помидорами, пили легкое вино. Максим, заметив портрет покойной жены и бюст умершего сына, произнося тост, сказал хозяину искренние слова соболезнования.

Евгений Максимович, выслушав гостей, посоветовал им думать о форме особой автономии, так как полное отделение области ни к чему доброму не приведет. Говорили долго, дружески. Гости ушли раньше нас, довольные разговором и теплым приемом. Так в Москве у официальных лиц их не встречали.

Хозяину они тоже понравились своим достоинством, знанием истории, социальных проблем, хотя были разные – Максим мягче, а Роберт строже. Кстати потом, после карабахских событий Кочарян стал Президентом Армении. Я встретилась с ним на приеме в русском посольстве, представилась, он долго не мог меня вспомнить.

Максим часто приезжал в Москву, обязательно звонил и заходил.

После невероятной трагедии в Сумгаите 27 февраля 1989 года, обрушившейся с варварской жестокостью, все покатилось, как снежный ком с горы.

Но я полетела в Армению.

В Ереване в те месяцы волнение, которое захватило всех, передалось и мне. Встречалась с Сильвой Капутикян, Зорием Балаяном, с членами Союза писателей, молодыми юношами, которые активно включились в движение за независимость Карабаха. Ходила к Сурену Арутюняну, председателю Совета Министров Армении с просьбой разрешить открыть в банке счет для сбора средств пострадавшим сумгаитцам. Многое не расскажешь, все не опишешь.

Тогда впервые узнала о Галине Старовойтовой, а позже сблизилась с ней. За два дня до ее убийства в Петербурге мы говорили по телефону, она собиралась помочь моей сестре, у которой в это время убили в армии сына, из-за чего у нее повторился инсульт.

Но все это было потом. Когда я вернулась в конце апреля в Москву, я постоянно общалась с депутатами Верховного Совета СССР от Армении. Помню голодовку группы депутатов, в нее входили писатель Зорий Балаян и академик Виктор Амбарцумян, они лежали на кроватях в гостинице «Москва». Я навещала их, там было всегда много людей.

Однажды пришел высокий мужчина (был день рождения Виктора Амазасповича) и принес большой букет цветов от Горбачева. Амбарцумян растерялся, отказать не смог. Цветы взял, делать было нечего.

В Москву приехали беженцы из Карабаха. Им помогали члены армянской общины, я опекала группу степанакертских женщин и детей. Когда была в 1991 году в Нью-Йорке, получила от архиепископа Месропа Ашчяна, человека редкой доброжелательности, чемодан обуви в подарок этим детям.

В декабре 1988 года страшное землетрясение поразило Армению. Разрушены города Спитак, Ленинакан. Со всего мира слетались люди, откликнувшись на беду, постигшую жителей республики. «Врачи без границ», сестры Матери Терезы, российские спасатели, жители Грузии, армяне из Америки и других стран, сын президента Буша и многие другие, конечно, руководители страны – Горбачев, Рыжков.

Сын Стас организовал при Детском фонде счет № 707606 «Детям Армении». Был первый благотворительный концерт, который он провел в Москве в Зале Чайковского. Выступили с приветствием С. Капутикян и ленинградский поэт М. Дудин, он зачитал свое очень теплое письмо. За несколько лет собралось около миллиона рублей в Сбербанке Еревана. Я дважды ездила в Спитак в построенную «итальянскую деревню». Мы организовали опекунский совет при Союзе журналистов Армении. Председателем выбрали депутата Верховного Совета СССР Людмилу Арутюнян, но в какой-то период все деньги исчезли. Мы были далеко. Скандалить бессмысленно.

Тоска часто накатывает огромной волной на меня, и я, захлебнувшись, полуживая, остаюсь под ней до отлива. И бывает это довольно долго. Помогает только общение с близкими по духу, или дело, то, что поглощает душу целиком, не оставляя свободного кусочка для дьявола для ухода в себя.

Не знаю, откуда пришли силы, энергия, светлая голова, вдруг, неожиданно для самой себя, в мае 1992 года организовала два больших сборных концерта от имени корпорации сына в Кремлевском Дворце съездов, 9 мая «Светлой памяти» и на другой вечер «Мир детям Карабаха».

Нашла спонсоров для аренды зала и оплаты артистов продумала программу, и хватило сил, и появилось желание что-то еще сделать. Потом был спад, и вот помогла вернуться к жизни, «вынырнуть» попытка продолжить воспоминания. Уже второй день пишу. Следовать строго по плану не удается – отвлекают события сегодняшних дней, волнения о сестре в Тбилиси, мысли о Карабахе, Армении.

Мне выпало огромное редкое счастье – видеть и знать людей настоящих, людей неравнодушных, и общаться с ними. Я привыкла к отклику, к взаимным контактам, к правде отношений, честности. Были разные люди – и сдержанные, и более теплые, но все без фальши, очень искренне. Это счастье. Оно меня избаловало. Избаловали меня хорошие люди просто своим существованием. Их, оказывается, очень немного в жизни. Я этого не знала. И если в детстве, в юности вокруг меня были естественные, но, как оказалось, исключительные, люди, то позже я наломала дров в поисках взаимопонимания, ощущая драматическое духовное одиночество, попав в среду, где контакта уже почти ни с кем не было. И сегодня вспоминаю любимые мной стихи Аветика Исаакяна:

Я тобою, молва твердит,

До того, до того забыт,

Что нем и рассеян твой взгляд.

Когда обо мне говорят.

Умерла Эмма Кананова, переехала в Америку и там скончалась подруга Рита Тер-Симонян, не стало многих друзей – кто уехал навсегда во время тяжелейших лет блокады, голода и холода, кто не выдержал – или болеют, или ушли в мир иной. Недавно умерла Магда Бурджалова. От Эммы памятью осталось навсегда для всей моей семьи ее любимое четверостишие Гумилева:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Григорий Артемьевич Арутинов в Армении

Армения. Откуда так сильна моя тяга к ней? Такая верная дочерняя любовь, которая временами подсказывает безошибочность оценки отдельных явлений, ситуаций, людей. Откуда? Мало ли кто учился, прожил десять лет – это не так много. Я всю жизнь благодарна дяде – Григорию Арутюняну, привившему мне «вакцину» бессомневающейся преданности земле, истории, своему народу, «вакцину» единения с ним. Так он жил сам, это я видела, будучи рядом, – только интересы Армении, ради них делал все, хорошо ли, плохо ли, но так, как видел, как понимал, как удавалось. Жизнь свою он отдал безоглядно Армении. Это я видела, нечаянно училась этому, потому люблю.

Помню 1949 год. По-моему, приезжал именно тогда Б. Кобулов, начальник СМЕРШа, и остановился в нашей гостевой комнате. Приходил поздно и рано уходил, был он невероятно располневший, в военной форме. Его приезд был связан с решением МГБ СССР о высылке всех, имевших какие-либо отношения с зарубежной родней или в чем-то подозревавшихся. Высылку должны были произвести за 24 часа. Дядя был очень угрюм, несколько раз ездил на вокзал и, как потом я узнала, кого мог, освобождал от тяжкого наказания, в основном участников войны или награжденных советскими орденами.

Долго в народе его упрекали за 1949 год, да и он сам, по-видимому, тяжело переживал свое бессилие перед несправедливым решением, проводимым в жизнь сотрудниками СМЕРШа. В 1953 году, сразу после ареста Берии, он подготовил решение бюро ЦК Армении о пересмотре дел высланных из Армении лиц и обратился в ЦК КПСС с этой просьбой. Привожу документ, копия которого была в бумагах дяди.

Строго секретно

Особая папка

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Центральный Комитет Коммунистической Партии Армении

№ Б.ЗЗ/1-ОС.П. 28 июня 1953 г.

Выписка из протокола № 33 заседания бюро ЦК КПА

от 6 июня 1953 г.

О заявлениях лиц, высланных из пределов Армянской ССР в Алтайский край на основании приказа МГБ СССР от 28 мая 1949 года.

1. Ввиду наличия ошибок, допущенных при осуществлении приказа МГБ СССР от 28 мая 1949 года, считать необходимым провести проверку всех дел на лиц, высланных в 1949 году из пределов Армянской ССР в Алтайский край.

2. Поручить министру внутренних дел Армянской ССР т. Марти-росову Г. поднять вопрос перед МВД Союза ССР о возвращении дел на лиц, высланных из Армянской ССР для проверки на месте.

Секретарь ЦК КП Армении (Арутинов Гр.)

1 экз.________________

ЦК КПСС

«Джермукская застава»...

Время бежит, и каждый час приносит все увеличивающиеся трагедии. 16 сентября 1992 года по телевизору в новостях передали, что город Кафан (Армения) обстреливается из Азербайджана, обстреляли село Ераз (в переводе – мечта, сон) – это шестьдесят километров от Еревана. В информации была фраза: «Джермукская застава».

Резануло сердце: Джермук – это прекрасное место с горячими источниками, вода по составу близка к карловарской в Чехии, ледяная горная река, скалы, ущелья, а какое звездное там небо, как будто другой мир! Я ездила туда в 40-х годах с родными. Там было одно только трехэтажное здание – госпиталь для фронтовиков. Дядя задумал построить в Джермуке курорт всесоюзного значения. Помню дома, в Ереване, на его столе открытую папку с бумагами – анализ воды, статьи курортологов о возможностях Джермука, особенностях высокогорного расположения. Мы сидели на траве ночью: дядя, тетя, я, министр здравоохранения В. Мравян, главный архитектор Еревана М. Григорян и тогда молодой секретарь ЦК Компартии Антон Кочинян с женой. Они тихо запели армянскую народную песню, потом еще одну, другую. Эта была незабываемая ночь.

Много лет спустя, когда Кочинян стал уже первым секретарем Компартии Армении, у нас с ним неожиданно возникла теплая дружба, длившаяся до его кончины. В конце войны в Джермуке началось активное строительство. После операции дядя два года подряд ездил туда на отдых, жил в финском домике-времянке. О лечении еще там не могло быть и речи, но дядя считал, что присутствие руководителя республики даст толчок строительству, привлечет большее внимание. Дядя там много рисовал, и у меня сохранились его рисунки. Курорт теперь есть – туда идет хорошая дорога, и летают самолеты.

«Джермукская застава». Странное сочетание...

Когда дядя приезжал по делам в Москву, он останавливался в гостевой квартире при Армянском постоянном представительстве. Это было здание, построенное при Екатерине II архитектором Казаковым по заказу крупного вельможи того времени Лазарева, армянина по происхождению, для Института восточных языков.

Там в 40-50-е годы помещался Дом культуры Армении, где училась самая талантливая армянская молодежь, занимавшаяся искусством. Это были курсы типа аспирантуры, но образование давали более широкое и готовили целенаправленно тех, кто нужен республике. Там же имелось общежитие. Время было послевоенное, голодное. Мои друзья – композиторы Арно Бабаджанян, Александр Арутюнян, Эдвард Мирзоян, Адам Худоян жили и учились здесь. На фоне серьезных занятий композицией у лучших педагогов Московской консерватории они постоянно шутили, разыгрывая друг друга и окружающих. Их юмор и талант создавали удивительную атмосферу постоянной радости.

Помню, однажды, когда я была в Москве вместе с родными, дядя предложил мне позвать к чаю вечером моих друзей. Была вся четверка и директор Дома культуры Саруханов, милейший, интеллигентный человек, за каждым питомцем он следил, как строгая мама. 1947-1948 годы, мои друзья впервые приглашены домой к первому секретарю ЦК Вечер прошел исключительно тепло и весело. До сих пор Э. Мирзоян, когда мы, разговаривая, уходим в прошлое, вспоминает о том, как по-детски искренне, непосредственно хохотал над их остроумными рассказами Григорий Артемьевич Арутинов, с которым они до этого не были близко знакомы. С тех пор мои друзья стали навсегда друзьями моих родителей. Дядя никогда не забывал их, радовался успехам и внимательно следил за творческим ростом.

Уже в молодые годы они были отмечены высокими званиями республики, так как к этому времени их талантливые произведения стали гордостью Армении.

Теплые отношения взаимопонимания складывались у дяди и с такими выдающимися личностями, как художник Мартирос Сарьян, поэт Аветик Исаакян, академик Иосиф Орбели, академик Виктор Амбарцумян, народный артист СССР Вагарш Вагаршян.

Мартирос Сарьян, всемирно известный армянский художник, чья выставка еще в начале века состоялась в Париже, в конце 40-х годов попал в число «формалистов» (устами и руками) президента Академии художеств СССР А. Герасимова. В ответ на это Арутинов предложил выдвинуть Сарьяна в депутаты Верховного Совета СССР, тем самым превратив его в лицо неприкосновенное. (Тогда так делалось.) Дядя по дороге на сессию в Москву пригласил Мартироса Сергеевича с собой – то есть в вагон, в котором он ехал сам как первый секретарь ЦК. В дороге Мартирос Сарьян часто просил позволить ему нарисовать дядю. Тот категорически отказывался. Сарьян впоследствии вспоминал: «Каждая моя личная встреча с Арутюняном добавляла еще одну важную подробность (красивую деталь, прекрасный штрих) в мое целостное восприятие сущности этого человека. Конечно, проникнуть во внутренний мир личности нелегко, но деятелю искусства и особенно художнику такое умение необходимо. Ведь именно это проникновение и создает ту животворную почву, на которой расцветает настоящее искусство.

При каждой новой встрече с Арутюняном я замечал, как он становился все более умудренным и целенаправленным человеком. Когда же я предложил ему уделить время для написания его портрета, он посоветовал мне больше писать портреты передовых рабочих, колхозников и вообще трудящихся.

«Строят жизнь они», – заключил Григорий Артемьевич».

Недавно директор музея М. Сарьяна в Ереване Шаэн Хачатрян обрадовал меня – он нашел в архивах мастера небольшой карандашный портрет Григория Артемьевича. Перед отъездом из Еревана дядя, сам любивший рисовать, послал свои акварельные краски (кто-то ему подарил хорошие) Сарьяну. Позже я во все свои приезды имела радость встреч с этим мудрым и спокойным человеком. Как-то во время выставки в Москве я была в гостинице у него и его жены Лусик Лазаревны, всегда печальной и удивительно тонкой женщины, отцом ее был известный писатель Г. Агаян. Мартирос Сергеевич передал билеты на свою выставку – они были сделаны так, что половина длинной полоски билета оставалась пустой, я попросила его нарисовать на этой половинке ослика, Арарат и тополь. Шутя, он на каждом билете сделал тушью наброски с подписью, и я их вставила в рамки.

Внутреннее достоинство и мудрость, скромное, спокойное общение, размеренная речь, энергичность, но не суетливость, доброжелательность – таким был М. Сарьян, таким был и А. Исаакян, крупнейший национальный поэт, который с 30-х годов, вернувшись из Франции, жил в Ереване. Ему был подарен дом в конце 40-х годов так же, как и А. Хачатуряну, и М. Сарьяну. Исаакян написал дяде письмо с сердечной благодарностью.

Я помню свой последний приход в дом к Сарьяну. Ему было около девяноста лет. Мы пили чай, тихо о чем-то говорили. Он захотел подарить мне литографию своей последней работы – портрет Комитаса, – попросил ручку и по-армянски начал подписывать лист. Сын Лазарь и помощник Шаэн подсказывали ему слова, но он упрямо написал так, как хотел, тронув меня своей ласковой улыбкой, и тихо сказал: «Ты знаешь, они думают, что я так стар, что уже не знаю, что писать».

Чудесная семья Сарьяна, с несколькими ответвлениями, Сын Лазарь был женат первый раз на подруге по фронту сибирячке Гале, она прекрасно научилась говорить по-армянски, стала родной в семье, родила троих детей. Потом что-то у них разладилось, она ушла от мужа, но осталась жить там же на территории дома – около основного дома-музея с мастерской и квартирой Сарьяна был построен двухэтажный особнячок для сына с женой и внуков. Там и осталась Галя. Позже Лазарь, или, как его звали дома и друзья, Зарик, женился снова, родились две девочки. Не стало Мастера, его жены. Все продолжали жить рядом, как одна семья. Росли дети, новые внуки. Но страшная трагедия постигла новую семью Лазаря – в 1991 году в трудные дни блокады Армении, погибла его дочь и тяжело пострадала жена. На них налетела машина. Так же, в автомобильной катастрофе, много лет назад погиб старший сын М. Сарьяна. За рулем сидел Лазарь, и этот шрам не зажил в его душе, прибавился новый.

Прекрасный музыкант-композитор, после смерти дирижера, профессора К.С. Сараджева, он возглавил консерваторию в Ереване. Мудрый, как и отец, верующий в вечную жизнь, вегетарианец, спокойный, сдержанный... Я не смогла ему выразить свое сострадание – не звучал голос, не писала рука.

Время идет. После долгой тяжелой болезни не стало и Лазаря Сарьяна. Большая, ветвистая семья, перенесшая трагедии, драмы, сейчас без стержня, без сил. Но появится новое дыхание, я уверена, горе, трудности отодвинутся, и музей Мастера снова будет живым и нужным всем, а внуки и правнуки станут черпать силы в атмосфере его мудрого мастерства, в ауре его красок, мироощущении, в его добром искусстве. И находить в нем силы, вкладывать свою любовь в продолжение Его жизни в Вечности.

В 2000 году было 100-летие Григория Артемьевича Арутинова (Арутюняна), моего дяди. К этому времени я подготовила сборник воспоминаний, которые я стала собирать сразу после его смерти – Мартирос Сарьян, Арам Хачатурян, Виктор Амбарцумян, Марк Григорян, а позже Сильва Капутикян и другие. Спонсором был мой сын. Мы издали сборник в Институте истории Армении, презентация книги была приурочена к 100-летию Арутюняна и прошла в Академии наук Армении. Я благодарна тогдашнему Президенту Армянской Академии наук Фаддею Тачатовичу Саркисяну за помощь в организации вечера в зале Академии.