Текст книги "Своими глазами с любовью и печалью..."

Автор книги: Нами Микоян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Если бы сын Анастаса Ивановича Серго не опоздал, трагедия произошла бы над океаном. Как позже выяснилось, эта авария была не случайной.

Немного о жизни летного состава на американской базе. Там была комфортабельная гостиница с рестораном и баром. Микоян, имевший сыновей-летчиков, заинтересовался бытом семей. Все летчики и служащие базы жили в отдельных уютных коттеджах со всеми удобствами – как в современном городе. Время от времени, может быть, раз в месяц, не помню, жены военных на большом самолете для перемены впечатлений, естественно, за счет армии, летали в США за покупками, хотя в принципе на базе было все, что нужно. О своих летчиках и их душевном спокойствии в США думали. Наш же народ так привык жить плохо, что на нормальные человеческие условия в армии не рассчитывали.

Уже позже мои племянники, дети сестры, став кадровыми военными, тоже столкнулись с суровым армейским бытом, отсутствием врачей, элементарных удобств. Только летчики имели бесплатные квартиры. Если в гарнизонах не хватало жилья, приходилось снимать комнату у городских жителей, причем платить за нее нужно было из своего кармана. Так, мой племянник артиллерист, майор, прошедший Афганистан, служил в городке горной части Грузии, не имея ни квартиры, ни регулярной зарплаты.

Что говорить о младшем офицерском составе, если только верхушка имела исключительные привилегии? Ведомственные комфортабельные квартиры, прекрасной постройки дома, дачи, продукты с особых баз, возможность хорошо одеться семьям и, кроме того, большие зарплаты, которые в нашей стране можно было сравнить с зарплатой академиков. (Сегодня это звучит нелепо – академики получают мизерные оклады.)

В 50-е годы в гарнизонах Белоруссии жизнь семей была легче, чем в России за счет деревенского рынка. Там продавались свежее мясо (скот забивали, так как его нечем было кормить), яйца, куры. Что касается государственного обеспечения, то в 1956 году в местечке Рось порой отсутствовал хлеб, и когда днем семьям военных привозили в закрытом грузовике хлеб, его обступали местные сельские жительницы, со слезами умоляя дать хоть кусочек для детей. Мне было очень совестно перед ними, просила мужа приносить с обеда из столовой несколько кусков хлеба домой, чтобы не ходить к грузовику. Когда, вернувшись в Москву, рассказала об этом Анастасу Ивановичу, он ответил, что такого не может быть, так как хлеба в стране много, а я просто избалована.

Кстати, истинную картину жизни народа в «верхах» не знали. Я помню, что при Хрущеве средний заработок был 70-80 рублей. Мы, молодежь в семье, убеждали Анастаса Ивановича, что на такие деньги нельзя прожить нормально, даже именная стипендия в университете составляла 90 рублей на человека, а средняя зарплата в 70 рублей для кормильца целой семьи – это нищенство.

Моя мама с высшим образованием, агроном, долгие годы получала 70 рублей, потом 110 – это была ее самая большая зарплата. Хорошо, ей не приходилось заботиться об одежде – вначале моя тетя, а позже я полностью это взяли на себя. Бедная мама, начиная с 1937 года она так боялась потерять трехкомнатную квартиру, что во время войны, когда у нас жили прабабушка Мария Александровна, бабушка Нина Спиридоновна (мать моей мамы) с дочкой Лелей и сама мама с моей сестрой Ниной, одну комнату она предложила эвакуированной женщине даром. А позже стала сдавать эту комнату по секрету от всех органам КГБ один раз в месяц. Ей звонил человек, называл время, она уходила из дому (у него был свой ключ), и он принимал осведомителей с отчетами (об этом мама догадывалась). Официально ей ничего не говорили. Мама до конца скрывала от нас, кто этот человек, говорила студент, и начинала дрожать перед его появлением. Но ей казалось, что так она оберегает себя, семью от неожиданностей.

Вопрос жилья всегда был острым. Так как квартиры являлись государственными, то формально существовали очереди на их получение и улучшение. Но высокие должности предполагали и соответствующие квартиры, редко кто от них отказывался. Большинство использовало любые средства, чтобы жить хорошо. Те же, от кого зависело благополучие других, тоже были разными людьми. В 60-е годы начали процветать коррупция, взяточничество.

Существовали ведомственные дома от предприятий; дома высшей категории, первой, второй и ниже; послевоенной постройки, «сталинские» – добротные, с высокими потолками, двух-, трех-, четырехкомнатные, не очень большие, но удобные. Тогда, в 50-е годы, построили высотные дома МГУ, МИД, жилые – на площади Восстания, на Котельнической набережной.

Не скажу, что все жили скромно. Уровень благосостояния был у всех разный. Помню реакцию Сталина, когда его дочь Светлана захотела жить в городе поближе к работе (она разошлась с мужем, Юрием Ждановым, и вернулась на дачу, где провела детство). Сталин ответил: «Квартиру я дам, но дачу придется отдать, у нас не каждый министр имеет квартиру и дачу». После смерти Сталина Хрущев предложил ей дачу, но она письменно отказалась: «Если таким было решение отца, пусть так и останется». Попросила только предоставить право ей и детям летом пользоваться домами отдыха. Позже, в Жуковке, поселке Совмина с деревянными маленькими дачками, Светлане дали домик, где потом жил ее сын. Такой же домик был у опального Молотова и других работников среднего состава Совмина и пенсионеров, имеющих особые заслуги и контакты.

Теперь часть поселка занимают разбогатевшие «новые русские», там же построили дачи и школу только для богатых.

Привилегия – это и приманка, и повод для наказания. Я хорошо знала Екатерину Алексеевну Фурцеву. Еще девочкой, в 1950 году, летом отдыхала в Сочи, в санатории ЦК. Тетя уже не оставляла дядю одного из-за его диабета и меня послала на море со знакомой семьей заместителя министра сельского хозяйства СССР С. Хоштарии.

В то лето там находилась Е.А. Фурцева – секретарь горкома партии Москвы, герой войны летчик Маресьев – их я запомнила. Мы много плавали, Фурцева не вылезала из воды, играла в волейбол, причем прекрасно. Она была молода, стройна, энергична, очень привлекательна светлой русской красотой. Запомнилось ее доброе отношение ко мне. Перед отъездом она отвела меня в сторону от моей подруги и поцеловала на прощанье.

В Москве встречала Екатерину Алексеевну в официальных местах, она была очень приветливой, хотя и не всегда ровной. Помню ее уже министром культуры СССР, я работала в журнале «Советская музыка», входила в эстрадный совет при министерстве. Как-то министр назначила встречу с советом. В зале сидели видные эстрадные артисты, музыканты. Вошла Екатерина Алексеевна – красивую фигуру подчеркивало элегантное черное строгое платье, русые волосы волнисто обрамляли лоб, высоким шиньоном возвышались на затылке. (Эту прическу потом носили многие работающие «дамы», одну из них из-за прически называли «Фурцева для бедных».) Екатерина Алексеевна на встрече встала перед собравшимися, улыбнулась своей полугрустной улыбкой (так улыбались актрисы В. Марецкая и В. Серова), изящным движением руки поправила волнистые волосы и тихо сказала: «Здесь собрались такие большие мастера, что я, простая женщина, не знающая искусство, могу вам сказать? Я прошу говорить вас самих». Она была талантлива и точно схватывала ситуацию. Все в восторге, аплодировали ей – люди искусства оценили и манеры, и слова, и ее облик. Говорили долго, откровенно, доверительно.

Екатерина Алексеевна обладала интуицией и отличалась смелостью. Если она верила во что-то, то сражалась до конца с коллегами, членами правительства, с Брежневым. Я уже писала, как бесстрашно она вступилась за Арутинова, и благодаря ее вмешательству он получил работу в Госплане Грузии.

Фурцева была резкой и вспыльчивой, могла накричать. Помню случаи с Арамом Хачатуряном, с Родионом Щедриным. Через несколько дней извинялась.

Екатерина Алексеевна тяжело переживала предательство Хрущева и вывод ее из состава Президиума, тогда она вскрыла себе вены. Потом ее «простили», назначили министром культуры, ведь она в свое время раскрыла заговор против Хрущева. Фурцева загорелась и на этом месте – при ней начали проводить конкурсы имени Чайковского, прошел первый кинофестиваль во вновь построенном кинозале «Россия». Ее интуиция подсказывала ей, что композитора Шостаковича в министерство «вызывать» неправильно, и она, созвонившись с ним, по деловым вопросам обычно навещала его дома.

Много женских мелочей я помню, думая о Екатерине Алексеевне. Она была влюблена в Фирюбина, ее второго мужа, я видела начало этого брака. Увлекалась рыбалкой – в отпуске на рассвете уезжала на катере в море почти на весь день, потом сама коптила выловленную рыбу, а вечером всех угощала; долго плавала в море; иногда совершала длительные прогулки в горы – это было в Пицунде, на даче грузинского Совета Министров. Уезжая оттуда, Фурцева свои летние сарафаны, платья оставляла горничным, работавшим на даче, о чем они радостно перешептывались. Женщина из простой семьи, без особого образования, она умела трудиться, старалась добиваться поставленных целей, но, конечно, была верна Системе, что сказывалось на судьбах многих деятелей культуры и культуры в целом. Личной вины ее я в этом не вижу, но суровость режима она поддерживала.

Личная жизнь Екатерины Алексеевны расклеивалась, хотя внешне все оставалось по-прежнему. Фирюбина раздражало ее социальное положение, которое всегда было выше, чем у него. Она много рассказывала о себе Наде Леже, вдове французского художника Фернана Леже, тоже художнице, уроженке Витебска, сильной и умной женщине. Когда Екатерина Алексеевна помогала Леже получить квартиру в Москве, я спросила у Нади, для кого она предназначается. Надя мне ответила: «Там во Франции волки, и с ними выжить может только такая, как я. А мои дочь и внучка слабые, пусть живут здесь, здесь не надо бороться».

Екатерина Алексеевна организовывала Наде Леже заказы на работы – витражи, мозаику. Как-то я в период работы в ВААПе оказалась на Международной выставке-ярмарке МИДЕМ в Каннах, встретила там Надю (у нее были вилла и мастерская на мысе Антиб). Она навестила меня в гостинице, мы сидели на террасе и пили кофе. Надя была в голубой норковой шубе, прекрасный мех, плохо сшитый в московском ателье. Я спросила, почему она шьет в Москве. «Екатерина Алексеевна мне помогает шить недорого. Когда я появляюсь в банке или в престижных домах каждый раз в новой шубе, моя «цена» растет. Здесь очень важно показать, что дела у человека идут хорошо».

Когда Екатерина Алексеевна умерла, Надя Леже сделала прекрасный мозаичный портрет для ее могилы, но дочь Фурцевой отказалась от него. Наде Екатерина Алексеевна много рассказывала о своем неудачном браке.

У Фурцевой к концу жизни появилась слабость к алкоголю. Были любимчики – актрисы, которые ей составляли компанию и одновременно устраивали свои дела. Вечером они заходили к ней в министерство и оставались там допоздна. Дача была государственная – небольшая деревянная – в Переделкино. Дочь настаивала на постройке собственного дома. Дом построили, строительные материалы Фурцевой давали по льготным ценам. Но придрался Кириленко – тогда член Политбюро, он давно хотел ее убрать. Вначале заставили заплатить истинную цену, ей одолжила деньги Зыкина. Потом потребовали дом вообще отдать государству, хотя у некоторых министров уже стали появляться собственные дачи, так же как у членов семей Хрущева, Брежнева. Формально за это ее не выбрали в Верховный Совет, что означало и скорое снятие с работы. Об этом говорил и тот факт, что приветственное слово на юбилейном вечере в Малом театре должен был произнести Н. Подгорный, а не она – министр культуры, и узнала об этом Фурцева только накануне. Вернувшись после торжественного вечера домой, она приняла душ и из ванной уже не вышла. Врачи говорили, что был спазм. Но кое-кто предполагал, что она покончила с собой.

Фирюбин скоро женился. Дочка Екатерины Алексеевны со вторым мужем и взрослой дочерью от первого брака (первый муж был сыном секретаря ЦК Фрола Козлова) жила отдельно в большой квартире, над квартирой внучки Хрущева в доме ЦК в конце Кутузовского проспекта. Как дочери Фурцевой ей оставили много льгот – на лето двухкомнатную квартиру в пансионате Совмина «Лесные дали» и прочее. Муж, бывший разведчик, еще не старый, неожиданно скончался. Позже она с дочерью построила хорошую загородную дачу, а потом дочь уехала за рубеж и мать вслед за ней.

Екатерину Алексеевну я любила, никогда не пользовалась нашей близостью. Но, когда она узнала что я разведена и получаю маленький оклад в журнале, захотела помочь мне получить высокооплачиваемую работу и попросила об этом Кочемасова – в 60-е годы зампредсовмина России. Меня оформили референтом в Российский комитет по премиям – консультантом по музыке. Проработала я там один день. На следующее утро меня вызвали в отдел кадров и отказали в работе. Я не стала об этом рассказывать Екатерине Алексеевне.

Как оказалось, распоряжение поступило из отдела культуры ЦК. Мне пришлось уйти и из системы ТАСС против воли моего прямого шефа, директора Армянского телеграфного агентства. Много позже выяснилось, что причиной была фамилия, которая пугала Замятина, тогда генерального директора ТАСС, так как против Микояна был настроен Брежнев. Поскольку за меня активно никто не хлопотал, то проще было убрать. Подробно о причинах моего вынужденного ухода из Армтага написал в 1995 году в своих воспоминаниях А. Хачикян, в 60-70-е годы директор Армтага.

Фамилию после развода я не меняла, сначала потому, что об этом просил свекор, да и дети были записаны под этой фамилией, все документы оформлены на нее. А позже, хоть и вышла в 1977 году снова замуж, не захотелось ничего менять.

Эта фамилия стояла в партбилете. Кандидатом в члены партии я стала в 1951 году, а в 1953 – в Кремле автоматически ее членом. В Ереванской консерватории была активной общественницей, и этот путь для дочери секретаря ЦК компартии естественен. В Кремле партийные собрания проводились достаточно формально. Позже, когда я работала в журнале «Советская музыка», в начале 60-х годов наметилось какое-то оживление в связи с «оттепелью», но потом все угасло. Иллюзии исчезли, партийные собрания были насыщены сплетнями, фальшью. Нелепые сборища, никого не объединяющие в действительности. С 1978 года, после ухода из Агентства по авторским правам, я больше на собрания не ходила. До 1980 года платила членские взносы, а потом и эта формальность просто начала меня раздражать, и я прекратила всякие отношения с партийной организацией, не поднимая шума, просто ушла.

Помню, в 1964 году познакомилась с интереснейшим человеком, экономистом, директором Института конъюнктуры при Министерстве внешней торговли СССР. Это была очень уважаемая личность – Орлов Николай Васильевич. Как-то доверительно он рассказал мне о заседании Совета Министров, которое вел Косыгин, тогда председатель Совмина СССР. Шел разговор о хлебных запасах, о пшенице, и Микоян сказал, что примерно через десять лет у нас в стране возникнет тяжелейшая проблема с хлебом. Косыгин резко остановил его: «Анастас, не вноси панику». Пораженная услышанным, я спросила Орлова: «Как же так? Кто же прав?» Орлов ответил: «Конечно, Микоян», – «И все это знали?» – «Конечно, но на срок их властвования хлеба хватит, а после пусть ломают голову другие». Я была потрясена открывшимся для меня цинизмом тех, кто находился у власти, тех, кто решал судьбу страны. Косыгина я встречала в детстве – он вместе с женой останавливался у нас дома в Ереване, когда, будучи наркомом текстильной промышленности, приезжал в командировку. Встречала и позже, когда Микоян с братом и я отдыхали в Пицунде, а через несколько дней на соседнюю дачу приехал Косыгин с женой. Косыгин в быту был сдержан, неразговорчив.

Однажды Косыгин по служебным делам приехал в Ереван с женой Клавдией Андреевной и ее сестрой, тихой женщиной из послевоенного Ленинграда. Нас поразило, что женщина пьет коньяк – Клавдия Андреевна была сильным, волевым человеком, на ее красивом, скуластом лице отражались и ум, и властность. Не знаю точно ее происхождения, но, если не ошибаюсь, отец был управляющим то ли винных, то ли пивных предприятий, и, кажется, жили они в Сибири. Она захотела после обеда потанцевать. У нас в доме не танцевали, срочно привезли управляющего делами Совета Министров Армении Шуру Ашхарумова, красавца-мужчину, для партнерства в танце с Клавдией Андреевной и откуда-то патефон с пластинками. Косыгин, слегка подвыпив, покраснел, сидел молча. После танцев гостья, узнав, что я играю на рояле, попросила меня аккомпанировать ей. Пели они с сестрой в два голоса: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...». Я эту песню слышала впервые, аккомпанировала кое-как, но с удовольствием, поскольку песня мне понравилась, и я ее всегда вспоминаю – грустную и проникновенную.

Молодые Косыгины – дочь Люся и ее муж Джермен Гвишиани – иногда бывали на даче у Микоянов. Жена Серго, младшего сына, Алла Кузнецова, была родственницей жены Косыгина. Отца Аллы, секретаря ЦК, арестовали и расстреляли. Мать выслали. После этого мы молодых Косыгиных не видели. Прекратила также общение с остальными детьми Кузнецовых и Клавдия Андреевна. Когда выпустили Зинаиду Дмитриевну, мать Аллы (при Хрущеве), и реабилитировали самого Кузнецова, жена Косыгина послала ей цигейковую шубу и записку: «Зина, ты меня должна понять, я боялась за судьбу Алеши» (А.Н. Косыгина). Это мне рассказывала Зинаида Дмитриевна, с которой мы виделись часто и подолгу беседовали. Я приходила к ней в конце 1957 – начале 1958 года, когда Аллы, ее дочери, не стало, и я тоже похоронила родных – дядю и тетю, теряла мужа и искала, кому излить душу. Приходила в «выданную» ей после ссылки большую пятикомнатную квартиру на Кутузовском проспекте, где она жила с младшей дочкой, сыном и двумя удочеренными сиротами. Зинаида Дмитриевна очень много курила, я тогда тоже не могла жить без сигарет. Конечно, говорила больше я, она была молчаливой, но трагические глаза, низкий хриплый голос этой сильной мужественной женщины выдавали ее страдание. У меня сохранилось ее матерински теплое письмо с участливыми словами соболезнования, полученное мной в Тбилиси после смерти моей тети в 1958 году. Это был единственный отклик от близких из Москвы.

Господи, как много можно рассказать о разных судьбах. В период, о котором я вспоминаю, что ни человек, то драма. Умирала Алла, дочь Зинаиды Дмитриевны, от белокровия в двадцать восемь лет, оставляя троих детишек, юная мужественная женщина, которая только однажды разрыдалась у меня в комнате на даче нашего свекра. Это был день, когда после реабилитации ее отца Анастас Иванович позвал Аллу к себе сообщить об этом и сказал о Кузнецове добрые, высокие слова. Аллы не стало. Как Зинаида Дмитриевна смогла стойко перенести это страшное горе после потери мужа и тюрьмы, трудно представить.

Как-то Анастас Иванович отдыхал в Пицунде, обычно он брал с собой всех внуков и тех из членов семьи, кто был свободен. В ту осень, когда дети уже уехали в Москву, осталась я.

На территории, которая при Хрущеве была целиком отдана под правительственную зону отдыха, построили три одинаковых каменных белых двухэтажных особняка, довольно далеко друг от друга, и бассейн. Дом со спортзалами, гостиной, бассейн длиной в пятьдесят метров, с широкой террасой вокруг, крышей и вышкой для прыжков, был с трех сторон открыт – слева сосновый лес, справа морской простор, и когда человек находился в воде, то казалось, что бассейн переходит в горизонт. Все три стороны могли закрываться стеклянной раздвижной стеной – включался мотор, под его гул стеклянные стены двигались навстречу друг другу и смыкались.

Весь этот огромный участок, отгороженный глухим бетонным забором от дороги, включал реликтовый сосновый лес, который я помнила еще с 30-х годов, когда мы с отцом, возвращаясь из Гагр в Батуми, на пароме въезжали в Пицунду, к мысу, где сохранился сосновый лес. Тогда это было безлюдное, спокойное место, хоть открытое для всех. Мы там делали небольшую передышку – уж очень это был необычайный и красивый уголок. При Хрущеве сам мыс застроили высокими блочными санаториями, а по выезде в сторону деревни Лидзава весь лес огородили и построили госдачи для правительства.

В 1963-1964 годах, не помню точно, к концу отдыха Анастаса Ивановича туда приехал Косыгин с женой. Анастас Иванович, будучи человеком хоть и общительным, но деликатным и осторожным, узнав от охраны, когда Косыгин может ходить в бассейн, передвинул свое время плавания. Во время прогулок также не встречались, так как на территории было три-четыре дорожки. Я тоже старалась гулять так, чтобы не помешать отдыху Клавдии Андреевны, которая ходила одна. Как-то она меня окликнула, сказала, что оценила мою тактичность, но предлагает мне иногда гулять вместе. Во время прогулок я много рассказывала Клавдии Андреевне об истории Армении, о ее храмах, о Мартиросе Сарьяне, об Араме Хачатуряне, с которым Клавдия Андреевна была хорошо знакома. Клавдия Андреевна как-то сказала, что запомнила свой приезд в Ереван и нашу семью и что ее поразили руки и пальцы моего дяди, Григория Артемьевича Арутинова, своим изяществом. Она с большим интересом слушала мои рассказы.

Гуляя, Клавдия Андреевна учила французские фразы, так как Косыгин должен был в Пицунде принимать какого-то государственного деятеля из Франции. Однажды приехал брат Анастаса Ивановича, авиаконструктор Артем Микоян с женой, они отдыхали то ли в Сочи, то ли в Гаграх и заехали повидаться. К ужину пригласили Косыгина. Предлогом послужило шутливое пари о погоде на бутылку коньяка между Анастасом Ивановичем и Косыгиным на берегу. Ужин был с коньяком. Косыгин выпил немного, но быстро стал очень оживленным, уходить не хотел. Анастас Иванович распорядился принести вторую бутылку. Клавдия Андреевна из-за этого рассердилась и ушла. Косыгин остался, выпил еще, я вышла его проводить до их дачи, Алексей Николаевич по дороге был очень разговорчив, контактен. На следующий день, как обычно, замкнут в себе. Косыгин ходил один, молча. Потом мы улетели в Москву.

Когда Анастасу Ивановичу 25 ноября 1965 года исполнилось 70 лет, день рождения отмечали на гостевой даче за счет государства, в районе Калчуги, рядом с дачей, в которой с 20-х годов жил Анастас Иванович с семьей. Он еще был председателем Президиума Верховного Совета, Хрущев находился в отставке. За столом собрались человек тридцать, вел стол Косыгин, потому что не пришел Брежнев, в то время руководитель партии. Помню, что шестидесятилетие Анастаса Ивановича правительство отмечало на бывшей горьковской даче в Горках-10 очень пышно, тогда первым секретарем ЦК был Хрущев, помню массу гостей, Леонид Ильич Брежнев плясал лезгинку и не отходил от юбиляра. На семидесятилетии не было ни Брежнева, ни его окружения. Всем стало ясно, что Анастас Иванович в опале. Из-за этого почти полностью отсутствовали тосты. Все боялись сказать «а». Кстати, круглые даты членам Политбюро стали отмечать за счет государства при Хрущеве. Он любил застолья, приемы, не задумываясь, из какого кармана на это тратятся деньги.

Косыгин сидел с женой. Клавдия Андреевна попросила слова, встала и сказала, что среди руководства редко встретишь такого умного, тонкого, внимательного и воспитанного человека, как Анастас Иванович. К сожалению, никто теперь не умеет это ценить. Она хочет сердечно поздравить его как джентльмена и предлагает выпить за его здоровье, но очень огорчена, что мало кто находит добрые слова в этот день.

Через несколько месяцев Клавдия Андреевна смертельно заболела, долго лежала в Кунцево. Я навещала ее. Очень скоро, тоже от рака, умерла Люся Косыгина, ее дочь. Она в свое время окончила Институт международных отношений, работала в архиве МИДа и вдруг неожиданно для многих стала директором Библиотеки иностранной литературы вместо серьезной ученой и всеми уважаемой М.И. Рудомино.

Наступило время Брежнева, когда все, кто имел возможность, получали престижную работу. Академиком и крупным чиновником стал и муж Люси Джерри Гвишиани. В это же время сын Брежнева был назначен заместителем министра внешней торговли, зять – заместителем министра внутренних дел. Уже при Хрущеве получение больших должностей детьми высокопоставленных чиновников превращалось в систему – его зять стал главным редактором «Известий» и депутатом Верховного Совета СССР. Правда, Алексей Аджубей был талантливым человеком и журналистом. Когда при Хрущеве арестовали Василия Сталина, ему предъявили обвинение в перерасходе средств на строительство крытого бассейна (который и сейчас является одним из лучших в Москве), также осудили его распоряжение о постройке прекрасной бетонной дороги к аэродрому Кубинка.

Арестованный вместе с матерью сын Берии был лишен по указу Хрущева научного звания, полученного им заслуженно, и без документов выслан в Сибирь. Ему хватило сил вновь защитить кандидатскую, а позже и докторскую диссертации и, сменив фамилию, работать по специальности. Так по-разному решались судьбы детей высшего руководства страны. Когда сняли Хрущева, сняли и его зятя Аджубея. Умер Брежнев – освободили от должности сына, арестовали зятя – за прегрешения, которые оставались безнаказанными, пока власть была рядом.

Прочно с детства вошла в мою плоть и кровь физическая невозможность воспользоваться чем-то незаконно, неправедно. Когда я с мужем жила в авиационном гарнизоне в ГДР, где он был не только командиром летной части, но и начальником гарнизона, жена его зама по политчасти пригласила меня в магазин до открытия, чтобы отобрать себе свободно все, что понравится. Продавщица нас ждала. Я не вошла, дожидалась у дверей времени официального открытия. Это было для меня естественным поступком, но сопровождающие дамы обиделись, я им мешала. Они даже обращались в Особый отдел дивизии с просьбой проверить, действительно ли я невестка Микояна, члена правительства, – подозрительно скромно себя веду.

Кстати, еще одно замечание об атмосфере в гарнизоне. Проживая в центре Германии, семьи комсостава и не задумывались о необходимости хотя бы минимально изучить немецкий язык, не говоря уже о полном отсутствии интереса к истории Германии. За воротами нашего гарнизона находился такой же поселок, но с немецкими жителями – он был построен в годы фашизма как единый комплекс. Аккуратные домики той же архитектуры, что и у нас, но у них садики, огороды. Два кооперативных магазина – продуктовый и промтоварный. Один небольшой магазин держала пожилая дама – у нее появлялась одежда с Запада и можно было заказать нужный размер. По приезде через несколько дней я с детьми пошла туда.

Поздоровалась: «Guten Tag». Я даже не сразу заметила удивление хозяйки. Позже, видя ее необычайную услужливость, грешным делом, подумала, что она знает мою фамилию и старается угодить. Потом заметила, что наши женщины, жены офицеров, шумно и бесцеремонно хозяйничают в магазинчике и ни о каком «здравствуйте», тем более на немецком, и речи не может быть. Я поинтересовалась у хозяйки, нет ли где-нибудь книжного магазина, так хочу вспомнить язык. Она тут же ушла во внутренние комнаты и вынесла мне в подарок небольшую книгу – «Страсти Баха» (Die Passion Bachs). Эта книга у меня сохранилась до сих пор. По-немецки говорила в магазине только я, хотя жены офицеров, безусловно, слова «Guten Tag» знали. Невоспитанность, невежество, высокомерие наших женщин бросались в глаза и отталкивали. Таких советских русских и знали большинство германских граждан. Надо ли удивляться тому, что постепенно чувства неприязни и ненависти усиливались. Общаться и нам, и детям с местными жителями, не разрешалось. Как недальновидно относимся мы к своей истории, не стараемся улучшить отношение к нам. Тогда мы еще были могущественным государством и могли бы быть добрее. Но для этого нужна духовная культура, а ее нет у нас ни для чужих, ни для своих.

Мы с мужем жили в разных гарнизонах. Воспоминания остались очень теплыми. Трудности быта – отсутствие воды, туалеты во дворе, баня на железнодорожном вокзале – не пугали. Все семьи летчиков жили очень дружно.

Дети весь день бегали в поле. Это в Белоруссии. Кстати, там было много милых историй с моим сыном, большим проказником. Он, выходя гулять, забирал с собой ключ от входной двери. Мы его наказывали, но он продолжал брать ключ с собой. Уже много позже он рассказал, что ожидал найти в поле какую-нибудь таинственную дверь и открыть ее. Дорога от гарнизона шла рядом с полем, и сын перед полем снимал почему-то сандалии, оставлял их на дороге и так шел в поле, хотя никто из его друзей так не делал. Сандалии пропадали, и он скоро отвык от этой привычки.

У нас с соседкой был общий сарай во дворе, там мы держали кур. У соседки курица неслась, а у нас – нет (вероятно, сказалась моя неопытность при покупке). Стасику было обидно, что наша курица не неслась, и он стал каждое утро приносить по яйцу, сообщая, что наша курица тоже снеслась. Это продолжалось до тех пор, пока соседка не обнаружила, в чем дело.

В Германии, где мы жили позже, Стасик увлекся собаками, у нас жили два больших дратхара – Каро и Ада. Ниночка тоже подросла и подбирала маленьких котят, брошенных недобрыми людьми. Она их очень жалела, и они жили у нас в деревянном ящике. Ниночка поила их молоком, пока они не уходили. А один котенок был горбатый, и она опекала его постоянно до нашего отъезда из Германии.

Во время путешествия в Египет в 1957 году с нами в туристической группе находился композитор Родион Щедрин, тогда еще не женатый на Майе Плисецкой. Как-то в гостинице, в холле, кажется, в Асуане, я села к роялю, играла Рахманинова, после меня Щедрин исполнил что-то из своих ранних пьес. К нам подбежал бармен – немец. Взволнованный, он начал говорить, что меня хорошо учили, но то, что играл «господин», это проявление удивительной души, и если б он узнал русскую душу такой, как у этого большого музыканта, то никогда бы не бежал из своего дома, из Восточной Германии. Я ему поверила. Кстати, он всех нас бесплатно угостил стаканчиком вина.

Каждый период жизни бывает окрашен особой эмоциональной краской. Поразительное явление, даже не знаю, как правильнее выразиться: вспоминаю детство, дом – одно ощущение тепла и света; совсем другое, но тоже очень теплое – жизнь с мужем и детьми в далеких гарнизонах. Или это ощущение мгновений счастья? Все зрительные кадры-картинки имеют разную степень тепла, тепла разного качества – я не могу найти точного определения этого состояния, в которое вхожу, когда вспоминаю то или другое событие.