Текст книги "Жертва любви. Геометрическая фигура"

Автор книги: Надежда Фролова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава пятая
ПРИЯТНОЕ С ПОЛЕЗНЫМ

Вернувшись в гостиницу после обеда, чуточку отдохнув и начав прихорашиваться по случаю вечернего выхода в театр, я непроизвольно начала волноваться. Кто-то из великих полководцев сказал: не верьте солдатам, утверждающим, что они не испытывают страх перед сражением. Но мое волнение не назовешь страхом. В каждой профессии есть доля риска. Но, оказывается, по данным ЮНЕСКО, самыми опасными нынче на нашей планете являются профессии летчика-испытателя и космонавта, тут, как говорится, без комментариев, на втором месте в мире по профессиональной смертности идут журналисты – уж слишком много их гибнет в районах конфликтов и от рук наемных убийц. На третьем же месте представители одной из самых мирных профессий – учителя.

В моей профессии сыщика доля риска – сама собой разумеющаяся составная часть. Но одно дело рисковать в скоротечном поединке с противником, против которого у тебя есть болевой прием карате, пистолет с полной обоймой патронов, а другое – рисковать постоянно, несколько дней подряд играя под присмотром бдительного ока соперницы.

Надев длинное вечернее платье из темно-зеленой блестящей ткани, сшитое по последней моде – целомудренно прикрывающее перед, со спины оно имело глубочайший разрез, заканчивающийся в районе бедер, – и поправив прическу, я с инстинктивной дрожью в пальцах распечатала набор золотистой бижутерии и водрузила на места серьги, кулон и кольцо.

С платьем украшения сочетались оригинально. Но теперь ежесекундно я и окружавшие меня люди были в прямом эфире Тамариного «телевидения». Ладно, играть – так играть!

В 18.10, за двадцать минут до начала спектакля, я вошла в знакомый служебный вход театра. Майдановский уже ждал меня с замечательным букетом алых роз в руках. Благосклонно приняв цветы, сняв шубу, подав левую руку мэтру, я прошла вместе с ним в кабинет главрежа.

Поболтав на отвлеченные темы несколько минут, мы направились в зрительный зал. Галантно пропуская меня вперед в дверь, Чебышев наконец-то рассмотрел мою обнаженную спину. Боковым зрением я увидела его вздернутые брови – верный признак шока. Что ж, выходит, я еще в состоянии производить неотразимое впечатление на мужчин среднего возраста.

Спектакль – попурри по рассказам Ивана Бунина «Темные аллеи» – располагал к выполнению моего «боевого задания» – соблазнения столичного мэтра. Вадим Спиридонович инсценировал рассказы в весьма откровенной манере. Декорации во втором действии изображали мастерскую художника. Повсюду висели картины и черновые наброски к ним, в углу стоял мольберт с кистями. Актриса, во всем сером, лицо, закрытое вуалькой, с интересом рассматривала картины юного художника, с восхищением следившего за ней.

– Галя, что с вами сделалось?

– А что?

– Вы и всегда были прелестны, а теперь прелестны просто на удивление!

– Как у вас тут хорошо, таинственно, какой страшно большой диван! И сколько картин вы написали, и все Париж…

Актриса, играющая роль Гали Ганской, порхает от одной картины к другой.

– Хотите рюмочку портвейна или печений? – обращается к ней актер, играющий юного художника.

– Не знаю… – пожимает плечиками актриса.

Актер берет ее правую руку, одетую в белую перчатку:

– Можно поцеловать?

– Но я же в перчатке… – почти шепотом произносит актриса.

Актер медленно снимает ее перчатку и нежно целует начало маленькой ладони.

– Ну, мне пора… – тихо говорит актриса.

– Нет, сперва посидим немного, я вас еще не рассмотрел хорошенько! – настаивает актер.

Он опускается на диван и сажает ее на свои колени.

– Я вам нравлюсь? – загадочно спрашивает актриса.

– Вы вся такая же, как эти фиалки… – актер поднимает вуальку, закрывающую ее лицо, и целует актрису в губы. Его рука скользит по ноге актрисы все выше и выше, гладит ее где-то в глубине юбки, спускает чулок, приподнимает край юбки и целует блестящее в лучах прожектора обнаженное белое тело. Актеры падают на диван, прожектора гаснут…

В антракте, прогуливаясь по театральному фойе под ручку с Майдановским в компании с главрежем, я ловила на себе любопытные взгляды не только мужской половины человечества – к этому привыкаешь, стоит только обнажить плечико, или ноги до начала бедер или спину, как в моем случае, – но женским вниманием до сих пор я была обделена. Мои соплеменницы просто сгорали от любопытства: это кто так запросто прогуливается с самим Майдановским? Теперь я начинала понимать, каково бывает возлюбленным великих – можно нежиться в лучах их славы, а можно и обжечься этими же лучами…

Спектакль закончился потрясающей сценой, взятой, если я не ошибаюсь, из рассказа «Качели». Прожектор освещал качели, каких было много в России в начале XX века – обыкновенная доска, повешенная на веревках. Девушка в синем сарафане с двумя длинными темными косами на спине, в коралловом ожерелье, каталась, встав на дощечку и держась двумя руками за веревку. Юноша в светлом костюме страховал ее внизу.

Девушка остановила качели. Он опустился на одно колено перед ней:

– Ну что? Я говорил!

– О чем вы?

– Вы уже влюблены в меня.

– Может быть… Да, счастливее этого вечера, мне кажется, в моей жизни уже не будет…

– Данте говорил о Беатриче: «В ее глазах – начало любви, а конец – в устах». Итак? – юноша взял ее руку.

Девушка закрыла глаза, наклонясь к нему. Он обнял ее плечи с мягкими волосами, поднял ее лицо:

– Конец в устах…

– Да…

Они поцеловались. Потом юноша спросил у девушки:

– Что ж нам теперь делать? Идти к дедушке и, упав на колени, просить его благословения? Но какой же я муж?

– Нет, нет, только не это.

– Тогда что же?

– Не знаю. Пусть будет только то, что есть… Лучше уж не будет…

Вспыхнул полный свет на сцене и в зрительном зале. Слева и справа из-за кулис на авансцену, на поклон, стали выходить актеры, игравшие пары в этом замечательном спектакле. Зрители несколько минут дружно аплодировали им. Актеры, поклонившись в очередной раз, стали аплодировать, повернувшись лицом к директорской ложе, в которой рядом с нами сидел постановщик спектакля Вадим Чебышев.

– Кирилл, ты проводишь нашу гостью? – спросил главреж, когда мы вышли на улицу.

– Только я хочу пешком! Посмотрите, какой чудесный вечер! – я показала рукой по сторонам.

Шел мягкий пушистый снег. Ветра практически не было, и снежинки, медленно вальсируя, опускались на белое покрывало земли. Под неоновыми лучами ламп на высоких столбах это покрывало искрилось, напоминая россыпи бриллиантов. Вдвоем с Майдановским мы медленно двинулись в сторону моей гостиницы.

– Спасибо вам, Кирилл Львович, за идею посмотреть спектакль! – совершенно искренне поблагодарила я мэтра. – Давно я так не отдыхала душой… Мне особенно запомнилась финальная реплика: «Пусть будет только то, что есть. Лучше уже не будет…»

– Интересно, как вы, Надя, понимаете ее смысл? Жить одним Днем? – загадочно улыбнулся Майдановский.

– А чем плох принцип – жить одним днем? В наше жестокое время, тем более в нашей удивительной стране никогда не знаешь, что с тобою будет не только завтра, а сегодня, сейчас, через несколько минут. Почему я должна ждать чего-то необычного, яркого именно завтра? А если завтра не будет? Я всю жизнь, с раннего детства, с первой школьной любви, жду принца. А вдруг этот принц – вы? – остановившись, я в упор посмотрела на своего спутника.

Самое удивительное заключается в том, что я не играла заданный мне образ, а повторяла вслух свои собственные мысли.

– «Мы выбираем, нас выбирают. Как это часто не совпадает…» Помните, Надя, песня такая была из «Большой перемены», телехит начала семидесятых? – Кирилл вновь увлек меня за собой по заснеженным ночным кварталам.

– Помню. В моей жизни еще ни разу не совпал собственный выбор с его…

Между тем мы подошли к гостинице.

– Подниметесь ко мне? Поужинаем, поговорим? – прекрасно зная, что Майдановский согласится, я произнесла эту фразу с замиранием сердца.

– С удовольствием! – прошептал актер, наклоняясь к моему лицу.

Формальности на входе уладили быстро – у меня был гостиничный пропуск, к которому я присоединила пятьдесят баксов, так что документами моего спутника охранники не поинтересовались. Переодевшись и заказав ужин в номер, я с удовольствием расслабилась в кресле. Через несколько минут официант принес ужин на двоих.

– Хотите вина, Надя? – Кирилл застыл с бутылкой молдавского «Черного монаха».

– За что уважаю мужчин вашего возраста, Кирилл Львович, так это за умение ухаживать. От наших сверстников подобного не дождешься. Наливайте! – милостливо разрешила я.

– Надюша, я могу попросить вас об одолжении? – Майдановский, разлив вино по бокалам, вопросительно взглянул на меня.

– Майдановский просит (голосом я сделала логическое ударение) об одолжении… Это интересно!

– Называйте меня просто Кирилл. Отчество старит, а так не хочется выглядеть стариком… За наше знакомство! – фужер артиста мягко коснулся моего бокала.

– Никогда в жизни не думала, что буду ужинать наедине с великим артистом! – тихо произнесла я.

– Артист я на сцене. А сейчас – обыкновенный пятидесятилетний мужик, которому приятно в компании с такой очаровательной девушкой, – признался мой собеседник, и по его тону я не смогла понять, играет ли он заданную роль или говорит искренне.

– Интересно, вы всем своим поклонницам говорите подобные слова? – усмехнувшись, поинтересовалась я.

– А какие слова произносите вы, Надюша, мужчинам, которые вам нравятся? – ускользнул от прямого ответа Майдановский.

– Обнимите меня…

Кирилл подошел к моему креслу, опустился на колени передо мной. Взяв обе руки своими длинными пальцами, неожиданно приложил их к своим горящим щекам. Потом стал по очереди целовать каждый мой пальчик…

Бывают мужчины, прикосновение губ которых вызывает отвращение, дрожь по всему телу. Поцелуи других оставляют женщин холодными и равнодушными ко всему происходящему. И лишь редкие мужчины способны с ходу, с первого, по сути еще невинного поцелуя, разбудить в нас огонь страсти. Как-то мне попались на глаза отрывки из дневников любовницы знаменитого американского боксера Майкла Тайсона, белой любовницы негритянского спортсмена. Женщина вспоминала, как Тайсон довел ее до оргазма, полтора часа целуя пальчики ее ног.

От прикосновений мягких, чуточку влажных, пахнущих вином губ Майдановского по моему телу действительно прошла волна дрожи. Но то была дрожь желания.

– Ты вся дрожишь… – Его худые, но удивительно сильные руки нежно притягивают мое тело. Левая рука гладит мою обнаженную спину – ключицу, лопатки, проходит по позвоночнику, опускаясь все ниже.

– Я хочу тебя… – шепчу я на ухо склонившемуся передо мной Майдановскому, обвивая руками его спину.

Неожиданно он поднимает меня из кресла на свои сильные длинные руки, несколько секунд держит меня, как младенца, потом несет в спальню.

– Я могу повредить платье, – вдруг улыбается Кирилл, не справившись с ходу с застежкой моего театрального наряда.

Подняв руки, я освобождаюсь от платья, оно падает к моим ногам. Кирилл очень медленно и нежно целует мои губы, шею, грудь, пупок, осторожно спускает колготки и трусики. Тут уже огонь страсти ударяет мне в голову, и я сама расстегиваю пояс его брюк, срываю свитер, рубашку, майку – все, что мешает мне сегодня, сейчас, немедленно обладать этим человеком…

Какими словами описать случившееся между нами чудо? Он целовал меня целиком – от пяточек до виска. Его руки ласкали каждый миллиметр моего тела. Мы слились в объятиях. Мне нравилось сливаться с ним, чувствовать огонь его страсти в своем теле. Губы Кирилла шептали мне слова, которые еще никто и никогда не произносил мне в подобные минуты. Да и было ли у меня такое блаженство раньше, до него?

«Счастливые часов не наблюдают» – только теперь до меня дошел смысл этой пословицы. Не знаю, сколько минут мы принадлежали друг другу. Наконец Кирилл устал и смущенно посмотрел на меня:

– Спасибо, Наденька… – прошептал он, поцеловав самые интимные места моего тела.

– Дурачок… – я растрепала его седые кудри. – Мне удивительно хорошо с… тобой, – чуточку запнувшись, произнесла я. Это было правдой.

– Я тебе нравлюсь? – вдруг спросил Кирилл. – Или ты решила лечь со мной только из любопытства, чтобы потом в своей газете написать, какая у меня волосатая грудь и где – на левой или правой ягодице – родимое пятно?

– Эти подробности – для детей дошкольного возраста. Нашим читателям подавай позабористее – размеры твоего детородного органа и количество совокуплений, которое ты можешь совершить без отдыха! – парировала я. – Но, если честно, мне понравилось с тобой. Удивительно, я не знаю, что ты за человек? Может, подлец, каких свет не видывал. Или трус. Или зануда. Но мне хорошо с тобой – и я ничего не могу с собой поделать. Не думай, это я не из-за материала. Хотя наша газета действительно специфическая и читателей в первую очередь интересует интим. У тебя много было женщин? – Немногие журналистки беседуют на интервью в голом виде. Мне это удалось!

– Много – это сколько? Вот у Пушкина донжуанский список из ста тридцати семи фамилий. И современники считали его ловеласом, бабником. А одна из девиц в США, только ради славы, ради занесения в книгу рекордов Гиннесса в новогодние сутки на рубеже двух тысячелетий готова принять двух тысяч мужиков. Представляешь, чуть больше сорока секунд на каждого! Это много? – Майдановский пожал плечами.

– Выходит, ты уже бросил считать? – усмехнулась я.

– Я же не бухгалтер, чтобы дебет с кредитом сводить. Это пусть сейчас ваш брат, журналист, а после смерти – биографы всех моих баб разыскивают, диссертации защищают, представляешь, тема по психологии – «Роль женского начала в повышении творческой потенции актера (на примере жизни и деятельности народного артиста СССР К. Л. Майдановского)». Звучит? – вдохновенно заметил артист.

– Звучит. Весьма цинично звучит – «баб разыскивают». Я тоже твоя… баба выходит?

– Наденька, милая, прости, я не хотел тебя обидеть… его руки вновь потянулись к моим плечам. – Ты – моя женщина. Единственная и неповторимая… – он попытался поцеловать мой упрямый рот.

– Врешь, сволочь, но красиво… – ладошками я уперлась в его грудь, не давая возможность целовать меня. – Ты же завтра забудешь, как зовут меня, или, наоборот, будешь хвастаться в театре молниеносной победой над московской журналисткой!

– Хвастаться не привык. Это вы, женщины, сплетничаете со всеми подряд да на каждом углу. Я же свою боль прячу в сердце. И никого не пускаю туда… – Майдановский, как обиженный ребенок, отвернулся в сторону.

Нет, этот мужик мне определенно нравился! Теперь уже я обвила его руками, скрестив за спиной артиста свои ноги.

– Может, не надо таить все в сердце? Сердце может не выдержать… – я целовала его глаза, синие усталые круги под глазами, мочки ушей, колючие щеки. Мои груди упирались в его волосатую грудь и было щекотно от прикосновения тысяч его уже седых волосков к моей коже.

Повалив его на кровать, я оказалась наверху.

– Ага, тяжело? А каково нам, когда такие тяжелые дядьки топчут нас, как петухи своих курочек?

– Ты легкая, как пушинка… – прошептал мой партнер, соединяясь со мной в единое целое.

Откинувшись спиной на его поднятые ноги, я мечтательно закрыла глаза. То замедляя, то убыстряя движения, Кирилл катал меня на своем теле. Его нежные пальцы обнимали мои груди, касались сосков. Нега желания обладать им, случайно встретившимся на моем пути мужчиной, все сильнее овладевала мной…

– Не торопись, не торопись… Я хочу долго принадлежать тебе… – шептали мои губы…

Когда очередной порыв страсти завершился, я подумала: а как будут выглядеть все наши отношения, снятые видеокамерами в моей бижутерии? Смотрит ли Тамара эти кадры в «прямом эфире» или завтра будет наблюдать в записи? Каково ей наблюдать за изменой мужа? Впрочем, может, это слишком громко сказано про измену и про мужа? Ведь они давно уже не живут как муж и жена.

– Ты сколько раз был женат, Кирилл? – спросила я партнера, закутавшись в простыню – все-таки я не привыкла долго находиться обнаженной под взглядом мужчины. Майдановский, почувствовав это, прикрылся и сам.

– Официально – три. Да я и не разведен до сих пор. Долгая это история, – артист махнул рукой.

– Нам некуда спешить. Пошли пить кофе! – взяв Кирилла за руку, я увлекла его за собой в гостиную.

Мы пили крепкий кофе, курили хорошие сигареты, а Кирилл исповедовался мне на тему любви и брака.

Дед Майдановского Игорь Давыдович принадлежал к старинному дворянскому роду, имевшему польские корни. Однолюб, он всю жизнь прожил с единственной женой – бабушкой Кирилла. Отец – Лев Игоревич после смерти первой жены, матери Кирилла, уже в зрелом возрасте женился вторично на ровеснице сына. По словам Кирилла, он перещеголял своих предков. Впервые будущий мэтр женился еще на студенческой скамье ГИТИСа на своей однокурснице Инессе Егоровой.

– Мы оказались партнерами на съемочной площадке. Играли влюбленных в фильме «От зари до зари». Там есть сцена, где герои – сельчане, между прочим, – встречаются летним вечером на поле, у стога сена. Целуются, конечно. Режиссер Савелий Говоров никак не мог снять эту сцену. Ему не нравилось, как мы целуемся. Дублей пять или шесть отсняли, Савел (как мы его называли за глаза) озверел совсем, ругался матом, потом дал нам одну ночь на репетиции в полевых условиях. Натурные съемки проходили в Тверской области, красота неописуемая. Мы с Инессой всю ночь и репетировали на таком фоне. Дорепетировались до полной близости в злополучном стоге. Зато наутро страсть играли так достоверно, что режиссер ограничился первым дублем.

Как потомственный дворянин и настоящий мужчина, Кирилл в тот же день предложил Инессе стать его женой. Осенью сыграли свадьбу. В положенный срок родился первенец – сын Андрей. Все шло хорошо первые годы. А потом…

– Актерские семьи редко счастливы. Конечно, есть Лазарев и Немоляева, Жариков и Гвоздикова. Но это – единичные исключения из общих правил. Если оба супруга – актеры, то неизбежно возникает профессиональная зависть. Один, как правило, играет лучше другого. Другой начинает чувствовать себя ущербным… А актерский быт? С десяток лет назад, когда фильмов снималось уйма, мы же постоянно были в разъездах. Общих фильмов у нас с Инессой было мало, вот почему семья постепенно стала превращаться в фикцию. Мы разбежались, когда узнали друг о друге… – Майдановский помолчал. – Словом, что оба уже частенько встречались с другими.

– Развод пошел на пользу обоим? – из женского любопытства спросила я.

– Инесса счастлива во втором браке. Ее муж – кинорежиссер Иван Захаров. Снимает любимую супругу во всех своих фильмах. Мы дружим домами… Вернее, дружили. – Актер замолчал.

– А сын? Как относится Андрей к вашим разводам, новым семьям? – ничего не подозревая, спросила я.

– Андрей погиб восемь лет назад. Он заканчивал МГУ, физмат, а перед дипломом, чтобы получить звание лейтенанта запаса, выпускников направляли на трехмесячные военные сборы. Сборы – не армия, мы и подумать не могли ничего дурного. А там элементарное дорожно-транспортное происшествие. Колонна, ехавшая с полигона в лагерь, остановилась. Студенты соскочили ноги размять, а с проселка на шоссе вырвался трактор «Кировец» с пьяным мужиком за рулем. Не тормозя, врезался в армейскую колонну, как раз в тот грузовик, рядом с которым стоял Андрей с друзьями. Четверо их тогда погибло, а пятому ноги отрезало, инвалидом на всю жизнь остался, – Кирилл жадно затянулся сигаретой.

Своей ладошкой я сжала его руки в знак сочувствия.

– У тебя есть еще дети? – осторожно спросила я Кирилла.

– Когда Андрей погиб, я второй раз был женат. На Ольге Исаевой, дочке известного конструктора ракетно-космических систем. С ней мы жили счастливо. Тогда я только понял, что такое крепкий тыл. Она, как японская женщина, ждала меня в любое время суток из театра, со съемочной площадки с теплыми домашними тапочками. Не ругалась, если вместе со мной в дом врывалась толпа друзей. Молча шла на кухню и стряпала закуску. И как стряпала! Пальчики оближешь. Характер – ангельский. Слова поперек никогда не скажет. Одного Бог не дал – здоровья. Мать у нее тоже из ракетчиков. Поговаривают, когда уже была беременна Ольгой, участвовала в испытаниях новых систем. Видимо, Ольга еще в утробе излучения нахваталась. Детей своих у нас не было, поэтому Ольга к Андрею моему относилась по-матерински, хотя была старше его всего на пятнадцать лет. В общем, гибель сына не я один переживал, Олюшка моя наревелась вдосталь. Видимо, от стресса у нее и начался рак крови. Как у Раисы Максимовны, помнишь? Разница вся только в том, что Ольгу мы здесь пытались спасти, наши специалисты не хуже. Не помогло ничего… Так что через восемь месяцев после сына я и подругу верную потерял… – под правым глазом Майдановского в нервном тике забилась жилка.

– Знаешь что, Кирилл, идем-ка спать! – я обняла его за плечи, чмокнула в щеку. – Ты устал и разволновался. Мы сейчас с тобой ляжем, обнимемся, прижмемся друг к другу, как мальчик к девочке, и будем отдыхать.

Кирилл обалдело посмотрел на меня.

– Все-все, не возражай. И больше никакого секса. Только отдых. Сон – лучшее лекарство!

Мы вернулись в спальню, легли под одеяло, я прижалась к великому мастеру, погладила его лицо, поцеловала, как ребенка, в широкий лоб. Через несколько минут я почувствовала мерное дыхание на своем плече. Вскоре уснула и я.