Текст книги "Жертва любви. Геометрическая фигура"

Автор книги: Надежда Фролова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава четвертая
ВА-БАНК

Утром Слава подбросил меня до дома. Собрав чемоданчик с одеждой и косметикой, я электричкой, останавливающейся в километре от моей берлоги, в селе с ласковым названием Березовая речка, добралась до вокзала. Играя по-крупному, надо входить в образ столичной журналистки от печки, то есть с родной железной дороги.

Выйдя на Привокзальную площадь, я, теперь уже в образе иногородней, «растерянно» огляделась вокруг. Справа от меня народ толпился на троллейбусной и автобусной остановке, куда один за другим подъезжали заляпанные рекламой натруженные транспортные средства. Посреди маленького скверика в центре площади высился скромный памятник железному Феликсу – незабвенному председателю ВЧК по борьбе с контрреволюцией и саботажем Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Подмигнув своему старшему собрату, я направилась к автостоянке, где рядом со своими тачками сгрудились местные водители, одетые, как на подбор, в кожаные куртки разных фасонов и почти одинаковые ондатровые шапки.

– Куда едем, миледи? – оценивающе смерил меня взглядом пожилой усатый шофер.

– В гостиницу «Центральная», – осторожно произнесла я.

– Нет проблем! 150 деревянных – и мигом домчим! – заломил явно запредельную цену переговорщик: «Центральная» стояла в трех кварталах от вокзала.

– Поцелуй меня в зад, как говорят у них в Штатах! До сумасшествия мне еще далеко! Полтинник – и считай, что тебе явно повезло! – торговаться так торговаться.

– О’кей! Полтинник плюс поцелуй в указанное вами место, миледи! – чопорно согласился пожилой – очередь везти клиента была явно его.

– Едем, старый греховодник, и поглядим, на что ты еще способен! – ухмыльнулась я.

Водитель галантно взял мой чемоданчик, подвел к серой «Волге», спрятал чемоданчик в багажник, распахнул сначала дверцу для меня, только потом сел сам. Я засмеялась.

– Что-нибудь не так? – включая зажигание, спросил водитель.

– Просто анекдот вспомнила. Когда мужчина открывает перед женой дверцу автомобиля? В двух случаях – если жена новая или автомобиль новый.

– Весело с вами! – хохотнул водитель, выруливая к светофору. – Откуда к нам?

– Из столицы. В командировку, – объясняла я согласно своей легенде.

Гостиница «Центральная» приютилась неподалеку от здания областной администрации или, в советское время, обкома партии. В славные достойные времена сюда селили лишь по броне за подписью управляющего делами обкома. Конечно, секретари и заведующие отделами ЦК КПСС, министры, приезжавшие в наш славный волжский город, располагались на государственных дачах, а в обкомовскую гостиницу селили сошек поменьше – инструкторов, референтов, деятелей литературы и искусства.

Нынче отель, явно претендовавший на звание самого звездного из своих городских собратьев, был открыт для всех толстосумов. Подойдя к окошечку с надписью «Дежурный менеджер», я вынула свой новенький паспорт с московской пропиской. Менеджер – девушка примерно моего возраста, посмотрев документ и порывшись в своих бумагах, вернула мне паспорт вместе с анкетой:

– Заполняйте. Вам забронирован и оплачен за неделю вперед «люкс» на третьем этаже.

Что делает уважающая себя женщина после почти суточной тряски в поезде? Правильно, принимает душ и приводит себя в порядок. Когда я наконец вышла из гостиницы, было уже около одиннадцати утра. Дорогу до драматического театра я знала как свои пять пальцев. Но она была знакома Фроловой-детективу, а не Фроловой-журналистке. Вот почему по пути в театр я несколько раз останавливалась и сверяла свой путь с советами случайных прохожих.

Наконец показался утопающий нынче в сугробах современный, из стекла и бетона, Академический драматический театр. Обойдя здание вокруг, я как бы искала служебный вход. Вот и он. Веяние времени – на традиционной металлической вертушке вместо ожидаемой старушки-божьего одуванчика меня встретил высокий и крепкий паренек в камуфляже с эмблемой частного охранного агентства «Виктория» на теплой куртке.

– Вы к кому? – вежливо осведомился он у заблокированной на всякий случай вертушки.

– К вашему главрежу, как там его… – я сделала вид, что напрягаю память.

– Чебышев Вадим Спиридонович, – подсказал мне охранник. – По внутреннему наберите 25. Прикажет пропустить – пожалуйста.

На удачу, главреж оказался на месте и уже через пару минут, сдав шубу в служебный же гардероб, я входила в его просторный и удивительно уютный для хозяина-мужчины кабинет.

– Чем обязаны вниманием столичной прессы, причем такого весьма специфического толка? – представившись и внимательно ознакомившись с моим удостоверением и визиткой, поинтересовался Чебышев.

– Столичный бомонд будоражат слухи о сногсшибательной премьере, которую готовит на вашей сцене секс-символ советского кино и театра семидесятых годов Кирилл Майдановский, – я решила не ходить вокруг да около, а идти напролом, как танк или БТР к своей цели. – Шеф поручил мне на неделю стать тенью Кирилла Львовича, но выдать сенсационный материал.

– С самим Майдановским этот вопрос согласован? – осведомился главный.

– Мне в интервью еще ни одна звезда не отказывала! – с гордостью похвалилась я.

– Майдановский непредсказуем, впрочем, как и все большие мастера. Он может послать вас к чертям собачьим или не отходить от вас сутки напролет, – усмехнулся художественный руководитель театра.

– Кстати, что ставит Кирилл Львович и почему потребовался приезд столичного мэтра? – я вытащила блокнот и авторучку из своей сумочки.

– «Лолиту» Набокова. И этим все сказано. Наша постановка будет первой на провинциальной сцене. До этого только у вас в Москве ее интерпретировал Роман Виктюк. Смотрели? – как само собой разумеющееся спросил Чебышев.

– Конечно, – пробурчала я, а про себя подумала: «Господи! Останови его! Не позволь задавать вопросы о неведомом мне спектакле!»

Бог все-таки есть. Вадим Спиридонович сменил тему разговора:

– Что-то мне ваша фамилия знакома… Постойте, Александр Фролов вам не…

– Это мой отец, – произнесла я тихо и серьезно.

– Теперь понятно, почему вам не отказывают в интервью звезды… Чашечку кофе? До перерыва в репетиции у Майдановского еще минут тридцать.

Еще полчаса мы трепались с главрежем на околотеатральные и телевизионные темы. Наконец Чебышев предложил:

– Пойдемте в репетиционный зал. Кирилл обычно и в перерыв не выходит оттуда, говорит, дабы не потерять кураж. Я представлю вас.

Медленно раскрыв массивную и скрипучую дубовую дверь, Вадим Спиридонович пропустил меня в полумрак малого зала, используемого обычно для репетиций. Несколько секунд я простояла неподвижно, закрыв глаза, чтобы привыкнуть к сумеречному свету. Оглянувшись по сторонам, я заметила, что мы с главным стоим в проходе между рядами, отделяющими партер от амфитеатра. Прожектора, освещавшие почти пустую сцену, были погашены, лишь неяркие дежурные лампочки продолжали гореть под самым потолком. В этом полутемном царстве ярким пятном выделялся лишь желтый кружок света на журнальном столике, стоявшем внизу, у первого ряда.

Настольная лампа освещала открытую папку с листами текста, чашку с непонятным издалека напитком, салфетку с лежащим на ней бутербродом. Силуэт человека почти не был виден, только руки, попеременно подносящие ко рту то чашку, то бутерброд. Мастер завтракал или обедал, что там у артистов сейчас по распорядку?

Чебышев осторожно, почти на цыпочках, стараясь не скрипеть, двинулся к столику. Я замерла на месте. Вероятно, Майдановский был занят своими мыслями, поскольку не среагировал сразу на появление главрежа.

– Какого черта ты меня пугаешь, Вадим? – донеслась до меня строгая, но беззлобная реплика мэтра.

– Не выражайся! Я не один. Со мною дама, – предупредил Чебышев.

– И кого ты снова притащил с собой? Очередную смазливенькую прыщатую плоскодонку, претендующую на великую роль? – теперь недовольно пробурчал мастер. – Я же сказал, играть будет Аля!

– Это не актриса. Журналистка. Из твоей Москвы… – Чебышев не успел договорить.

– Нет, ты хочешь моей преждевременной смерти! Пошли на хрен прессу и сам убирайся вместе с ней! До премьеры совсем чуть-чуть, а ты уже проклятых вонючих писак тащишь… – мне показалось, что Майдановский брызжет слюной от ярости.

– Она очень симпатичная девушка и дочка Саши Фролова, между прочим! – невозмутимо осадил своего товарища главреж.

– А что ты сразу не сказал! – уже удивленно-миролюбиво спросил мэтр. – Где она?

– Стоит в проходе и слушает отборный мат народного артиста! – усмехнулся Чебышев, кивнув, видимо, в мою сторону.

– Вот именно, народного, – подтвердил Майдановский. – А русский народ без этих выражений не обходится. Чего замер? Приглашай!

– Надежда Александровна! – командно-профессионально повысил голос главный. – Спускайтесь к нам!

Через несколько секунд я стояла перед столиком, из-за которого поднималась темная высокая фигура мужчины в свитере и джинсах. Лица не было видно.

– Фролова! – я протянула руку навстречу силуэту.

– Очень приятно! – его сухие губы поцеловали мою ладонь. – Вы уж простите меня за резкие выражения в адрес ваших коллег по перу, они мне все настолько осточертели за эти годы, продажные борзописцы, к вам это не относится, Надя! – тут же поправился мастер. – Сашиной дочке я не могу отказать в интервью. Мы дружили с вашим отцом! – объяснил Майдановский.

«Милый папа! Четыре года, как тебя уже нет на свете, а твоя душа и сегодня помогает мне! Спасибо тебе», – подумала я, а вслух сказала:

– Отец рассказывал мне о ваших встречах, спорах до хрипоты. Я увидела его уже семнадцатилетней, и судьба отмерила нам только шесть лет дружбы, – я тяжело вздохнула.

– Да, каких только фортелей не выкидывает судьба! – согласился со мною мастер. – Вы не спешите? Через десять минут перерыв закончится и надо будет продолжать репетицию. Устраивайтесь где-нибудь поудобнее, смотрите, наблюдайте, запоминайте, анализируйте. А после репетиции я весь в вашем распоряжении. Договорились?

– Конечно, Кирилл Львович! – согласилась я, надеясь, что соглядатаи Тамары не успеют поставить прослушку в репетиционный зал и мы успеем поговорить без свидетелей после окончания репетиции.

Вспыхнули прожектора, осветив почти пустую сцену. На ней стояла только широкая кровать, заправленная грубым одеялом. Из-за кулис показались актеры – совсем юная девушка, почти девочка, на которой из одежды были только белые трусики и такая же майка, и мужчина за сорок, чуть сутулый, одетый в пижамные штаны и белую майку. Они нырнули под одеяло.

Майдановский взял микрофон, начал читать текст:

– «Услышав ее первый утренний зевок, я изобразил спящего, красивым профилем обращенного к ней». Сергей, мне даже на первом ряду не виден твой красивый профиль… Так лучше. «Моя Лолиточка была резвой девчонкой, и, когда она издала тот сдавленный смешок, который я так любил, я понял, что она до этого созерцала меня играющими глазами». Аля! Созерцай! Играй глазами! Тебе же интересно! Ты впервые в жизни проснулась в одной постели со взрослым мужчиной! «Она скатилась на мою сторону, и ее теплые русые кудри пришлись на мою правую ключицу». Сергей! Сними свою майку! Ты со своей женой тоже в майке спишь? Ты же не почувствуешь тепла ее волос сквозь майку! Так. «Я довольно бездарно имитировал пробуждение. Сперва мы лежали тихо! Я тихо гладил ее по волосам, и мы тихо целовались». Аля, у Набокова Лолита совращает в этой сцене Гумбольта, а не наоборот… Поняла? Тебе нравятся его прикосновения к волосам, тебе хочется его губ. Да, это не кино, и нет крупного плана, но не фальшивь, целуй его, в конце концов! Где страсть, это же не первый твой мужчина в самом деле!.. Не слышу, ты что сказала?

– Да противен мне Хромов! Вот вас я хочу целовать, а от него меня тошнит! – возмутилась юная актриса.

– Аля! Я сыграю только премьерные спектакли, а потом тебе так или иначе придется быть с Хромовым! Не дури! Ты профессионал, работай! Сейчас апогей всей сцены…

Актриса встала на колени перед лежащим на спине актером. Стащила с себя майку, оставаясь спиной к зрителям. Наклонившись к партнеру, она что-то прошептала ему на ухо.

– Ты никогда не делал этого, когда был мальчиком? – спросила актриса.

– Никогда… – приглушенно отвечал партнер.

Девушка откинула одеяло, засунув руки в пижаму партнера. Оба начали мерно покачиваться под тихую мелодию.

– Стоп! Хватит на сегодня! Одевайтесь. Плохо. Страсти не вижу. Ты не на манекене лежишь, не на резиновой кукле! Он о тебе мечтает несколько месяцев, он жаждет тебя. Тебе самой интересно! Вспомни Набокова: ты орудуешь жезлом его жизни! А ты играешь так, будто в руках ядовитая змея… – досадливо махнул рукой Майдановский.

Аля, как звали актрису, его реплику слушала, вполоборота повернувшись к режиссеру. Мне отчетливо были видны ее еще по-детски неразвитые груди. «Ну и нравы в театральных коллективах», – подумала я. Девушка между тем соскочила с кровати и, уже совсем нагло повернувшись к режиссеру всеми своими прелестями, нехотя стала напяливать майку.

– Кирилл Львович, может, с вами пройдем эту сцену? – спросила она, подойдя к краю сцены.

– Нет, завтра! Завтра, Алечка, завтра! Сейчас я занят, – отказался Майдановский.

В это время осветители врубили полный свет во всем зале, потушив прожектора, освещавшие сцену. Актеры увидели меня, притаившуюся в правом углу первого ряда.

– По-нят-но! – по слогам произнесла артистка, обиженно вильнула худосочным задом и скрылась за кулисами.

– Сергей! – режиссер обратился к актеру, продолжавшему сидеть на кровати. – Ты что, Альку завести не можешь? Мужик ты или не мужик? Я требую не фальшивить, а жить на сцене…

– Вам хорошо! Через месяц после премьеры в Москву укатите, а я с Алькой взаправду должен по постели кататься?! Моя ж на каждый спектакль ходить будет, а потом дома скандалы устраивать… – сокрушенно махнул рукой Хромов.

– Ладно, свободен, – отпустил актера Майдановский и повернулся в мою сторону. – Садитесь ближе, я на вас наконец-то при свете погляжу.

Я подошла и опустилась в кресло рядом с мэтром. Несколько секунд мы с любопытством разглядывали друг друга. Рядом со мной сидел уставший мужчина лет пятидесяти в черном свитере, белой рубашке без галстука, ворот которой выглядывал из разреза свитера, таких же черных джинсах. Лицо его, тронутое морщинками, улыбалось знакомым по фильмам выражением. Седые волосы не портили красоту лица, а лишь добавляли своеобразный шарм в его облик. Крупные выразительные губы чуть дрожали в улыбке. Руки с длинными пальцами лежали на коленях. Взгляд его удивительно глубоких зеленых глаз, казалось, обволакивал собеседника.

Почему он смотрел на меня так внимательно? Просто изучал! А может, я ему понравилась?

– Вы определенно похожи на Сашу, – наконец нарушил молчание мэтр. – Значит, должны быть счастливы.

– Вы тоже похожи и на отца, и на деда. Только счастливы ли? – в упор посмотрела я на Майдановского.

– Это уже интервью? – уточнил артист.

– Это не интервью. И вообще я не журналистка, Кирилл Львович! – честно призналась я.

– Не понял… – изумился Майдановский. – А кто же вы тогда?

– Киллер, нанятый вашей супругой за сто тысяч долларов, чтобы убить вас… – вполголоса произнесла я.

– И вы не дочь Саши Фролова?! – разочарование явно сквозило в голосе Майдановского.

– Все остальное – абсолютное правда. Я действительно дочка Александра Фролова. Этим я не могу шутить, – очень серьезно прошептала я.

– Тогда рассказывайте все по порядку! – потребовал Кирилл.

По порядку, от стука в дверь моего соседа до вчерашней передачи мне аванса за убийство, я выложила Майдановскому все.

– Вы можете мне не поверить, выгнать – ваше право. Операция сорвется, и тогда уберут нас обоих. Сначала меня – я слишком много знаю, потом, через неделю, месяц, год, но рано или поздно уничтожат и вас. – Я не жалела мрачных красок.

– У вашего отца были особые приметы? – вдруг спросил Кирилл.

– Шрам на левой ноге, чуть ниже бедра, он в детстве, в пионерском лагере, падал, рассек, пришлось зашивать. Родимое пятно размером с советский пятак под правой мышкой…

– Хватит! – прервал меня Майдановский. – Что вы предлагаете?

– Вы актер от Бога. Я не актриса. Сыщик. Обыкновенный частный сыщик. Юрист по образованию. Но я предлагаю вам сыграть пьесу, поставленную вашей супругой, уже в нашей редакции. Я выполняю все ее желания. На неделю становлюсь вашей тенью. Сегодня же вечером соблазняю вас. Выясняю все, что она хочет, вплоть до координат вашей нынешней пассии. Все будем делать по-настоящему, на полном серьезе. Только «убивать» в итоге, разумеется, чисто по-киношному. Лишь тогда мы возьмем Тамару с поличным… – я выдержала паузу. – Рискованно? Безусловно. Но кто не рискует…

– Тот не пьет шампанского! – закончил за меня артист, ударив своей неожиданно крепкой ладонью правой руки мою. Девочка, а ты сумеешь сыграть вот так, сразу, без дублей и дублерш, все чувства?

– Вы же мне подыграете, Кирилл Львович?! – вопросительно-утвердительным тоном спросила я мастера.

– С такой молоденькой партнершей я давненько не играл, – засмеялся Майдановский. – Кровь взыграет и…

– Мастер, – я начала входить в роль, – не люблю, когда меня пытаются обмануть. Аля разве старше меня? – я кивнула в сторону пустой кровати на сцене.

– Аля еще совсем ребенок. Ей только тринадцать лет, она учится в седьмом классе. Хотя внутренне я понимаю Гумберта, но в жизни его принципам не следую. Просто мое режиссерское кредо: любых персонажей должны играть их ровесники. Джульетте должно быть четырнадцать, а не сорок, а Лолите – двенадцать-тринадцать, как в книге, – пояснил Майдановский.

– Позвольте, но мне уже просто как… (я чуть было не сказала «юристу», но вовремя осеклась) журналисту любопытно: ее родители не возражали против участия дочери в столь откровенных сценах? На Западе актриса должна быть не моложе восемнадцати или в откровенных сценах заменяться совершеннолетней дублершей.

– Разумеется, мы взяли письменное согласие ее родителей на участие ребенка в подобных сценах, – подтвердил режиссер.

– Кирилл Львович, вы мне сейчас, пока нас не видит и не слышит Тамара, расскажите о ней, – попросила я Майдановского.

– Я расскажу всю правду о моей супруге только в микрофон и камеру, чтобы она слышала и боялась. Это мой принцип – говорить правду в глаза всем и каждому. Я никого и ничего не боюсь, – отрезал Майдановский.

– Тогда наша программа на сегодня? – я вопросительно посмотрела на мастера.

– Обедаем вместе, сейчас, тут неподалеку есть неплохой ресторанчик «Муза», туда часто заглядывает местный интеллектуальный бомонд. Потом вы отправляетесь к себе в гостиницу, переодеваетесь в вечернее платье. Вечером мы смотрим спектакль в этом театре – вы приехали писать не только обо мне, знать надо и театр, где я сейчас творю, поэтому все вполне естественно. А ночью по обстановке. В «Центральную», мне кажется, ближе, чем до моей хаты! – он опять улыбнулся одними губами.

– Принимается! – удовлетворенно хмыкнула я.

– Тогда пойдемте пригласим Вадима, он мой друг еще со студенческой скамьи. И труппе вас надо представить, а то всех любопытство распирает, с кем это Майдановский кокетничает почти час.

Мы вышли из репетиционного зала и отправились в противоположный конец длинного коридора, где располагались кабинеты театрального начальства.

– Кстати, а что сегодня за спектакль вечером? – поинтересовалась я, когда мы проходили мимо информационного стенда со сведениями о текущем репертуаре, занятости актеров, объявлениями профкома и прочей бюрократической мелочью.

– «Темные аллеи» по циклу рассказов Бунина. Поставил сам Чебышев. Ему будет приятно, если вы изъявите желание посмотреть инсценировку, – пояснил Кирилл.

В кабинете главрежа, куда Майдановский без стука открыл дверь, клубился народ. Человек семь театральных деятелей, профессии которых мне, не считавшей себя театральным завсегдатаем, определить с ходу было трудно.

– С чувством глубокого удовлетворения констатирую, что Надежда Александровна сумела растопить ледяное сердце нашего сурового мастера и вступить с ним в первый профессиональный контакт! – витиевато приветствовал нас главреж.

– С любезной подачи Кирилла Лювовича я узнала, что сегодня вечером на большой стене идут бунинские «Темные аллеи» в вашей постановке. Мне просто очень интересно посмотреть эту вещь, – напросилась я на вечерний спектакль.

– Весьма польщен. Нет ничего проще. Кирилл Львович, надеюсь, вы взяли шефство над нашей московской гостьей? Тогда за пятнадцать минут до начала спектакля встречаемся у меня, а потом вместе идем в директорскую ложу…