Текст книги "Непокорный наследник (ЛП)"

Автор книги: Мишель Херд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

ГЛАВА 3

ФЭЛЛОН

Прошли сутки после аварии, и я наконец убедила папу достать мне инвалидное кресло, чтобы я могла навестить Као.

Джейс, Хантер и Хана почти не отходили от меня, в то время как Ноа, Джейд и Мила дежурят у Као.

Говорят, он пришел в сознание на минуту, но был совсем в бреду. Это было вчера вечером, и с тех пор он больше не просыпался.

С каждым часом беспокойство пожирает меня изнутри. Кажется, будто меня забросило в «сумеречную зону». Ничто больше не имеет смысла. Эмоции зашкаливают, и от этого меня физически мутит.

– Тебе нужно лежать, – бормочет Хана, недовольная тем, что я двигаюсь. – У тебя сотрясение.

– Я знаю, – мямлю я. Да, у меня кружится голова и подступает тошнота, но я не позволю никому удерживать меня вдали от Као ни секундой дольше. – Я просто хочу увидеть его, а потом вернусь.

Папа осторожно переносит меня с кровати в кресло.

– Мы отвезем ее, – предлагает Джейс. – А вы с тетей Лайлой сходите чего-нибудь поешьте.

– Спасибо, – отвечает папа. – Мы не задержимся.

Мама целует меня в макушку.

– Не засиживайся долго. Десять минут – и обратно. Хорошо?

– Все будет нормально, – ворчу я, устав от чрезмерного внимания. Я люблю свою семью и друзей, но сейчас все мои мысли только о Као. Я не смогу уснуть, пока не увижу своими глазами, что он жив.

Джейс везет меня по коридору. К счастью, благодаря VIP-статусу наших семей, мы оба лежим в частных палатах, так что ехать далеко не приходится.

Хантер открывает дверь, и в тот момент, когда Джейс ввозит меня внутрь, мой взгляд намертво прикипает к кровати.

– Стой.

Мистер Рид встает со стула рядом с Као. Глубокие морщины тревоги, прорезавшие его лицо, заставляют мое сердце сжаться.

Я выбираюсь из кресла и медленно, шаг за шагом, приближаюсь к кровати. Као опутан проводами и трубками, а монотонный писк аппаратов не приносит никакого облегчения. Под глазами и на переносице у него красные пятна, левая сторона лица покрыта синяками, на фоне которых повязка вокруг головы кажется ослепительно белой.

Подойдя к нему, я с трудом сглатываю ком в горле. Осторожно протягиваю руку и обхватываю его ладонь. Почувствовав тепло его кожи, я на миг закрываю глаза.

Он жив.

Я бережно наклоняюсь над ним и прижимаюсь губами к его щеке. На челюсти пробилась темная щетина, и я чувствую ее колкость своей кожей.

– Садись, Фэллон, – говорит мистер Рид. Он берет меня за руку и помогает опуститься на стул, который он подставил поближе.

Я вскидываю взгляд на отца Као:

– Он в порядке? Я слышала, он приходил в себя?

Као унаследовал свои голубые глаза от отца, и, глядя в них, я чувствую первый проблеск надежды.

– Ли говорит, что все будет хорошо.

Ли... Доктор Уэст – гений в своей области. Если она считает, что Као справится, значит, есть шанс на полное выздоровление.

В палату заходит Ноа, и я тут же обращаюсь к нему:

– Твоя мама точно уверена, что с ним все будет в порядке? – Мне нужно услышать это еще раз.

Ноа кивает, останавливаясь в ногах кровати. Его взгляд скользит по лучшему другу.

– Моя мама помогала на операции. Она сказала, что все внутренние повреждения устранили. У него трещина в черепе, но КТ не показало повреждений мозга. Он в отключке просто потому, что телу нужно восстановиться.

Я снова смотрю на Као, изучая каждый дюйм его лица. Видеть его таким неподвижным до чертиков страшно, но после слов Ноа мне становится немного легче.

– Као, – шепчу я, надеясь, что он меня слышит. – Это Фэллон. Тебе нужно скорее проснуться, чтобы я снова увидела твои глаза.

Опираясь на кровать, я приподнимаюсь и, наклонившись к Као, целую его в уголок губ, а затем шепчу:

– Поправляйся. Пожалуйста.

Чувствую руку на своей спине.

– Тебе пора в постель, – говорит Хана.

Я смотрю на Као еще секунду, желая никогда не уходить.

– Пожалуйста, сообщите мне, если что-то изменится, – прошу я, выпрямляясь. Я смотрю то на мистера Рида, то на Ноа. – Пожалуйста.

– Я сообщу, – обещает Ноа.

Джейс помогает мне сесть в кресло. Когда он вывозит меня из палаты, кажется, будто на мои плечи ложится тяжелая тень. Мрачная и давящая.

Тихая сила Као всегда была моей опорой в трудные времена. Видеть его в таком хрупком состоянии... это убивает меня.

КАО

Возвращение в сознание встречает меня пульсирующей головной болью. Она то острая, то тупая, то снова нарастает в такт сердцебиению.

Меня тошнит, а вокруг плотным облаком висит густой запах антисептика.

Тело кажется разорванным на куски, но сквозь всю эту боль одна мысль требует внимания. По какой-то неведомой причине мне нужно знать, что с Фэллон все в порядке.

Я пытаюсь открыть глаза, но ничего не вижу.

Мои губы приоткрываются, я мучительно втягиваю воздух и шепчу:

– Фэллон.

Сейчас ночь? Что произошло? Я ни черта не помню.

Я двигаю правой рукой, пытаясь нащупать, где нахожусь, но натыкаюсь лишь на пустоту, а затем на больничную койку. Писк аппарата где-то рядом окончательно проясняет ситуацию.

Я в больнице?

– Ты очнулся, – слышу я голос Ноа, пропитанный облегчением. – Наконец-то. Ты меня напугал.

– Ноа? – Сбитый с толку, я бормочу: – Включи свет.

Он не отвечает, и я пытаюсь сесть. Боль пронзает живот и грудь, усиливая стук в голове.

– Нет, лежи смирно. – Я чувствую его руки на своих плечах.

– Что? – В груди вспыхивает паника. – Где я? Почему так темно?

Задавая вопросы, мой разум отчаянно отпихивает пугающую догадку, отказываясь даже думать об этом.

– Черт, – слышу я шепот Ноа. – Просто лежи. Я позову врача.

Врача?

Слышу движение, затем голос Ноа:

– Он только что пришел в себя. – Дальше он шепчет что-то, чего я не могу разобрать.

Сильные пальцы обхватывают мою ладонь.

– Эй, сынок, – голос отца дрожит.

Я зажмуриваюсь, потому что осознание становится невозможным игнорировать.

Боже. Пожалуйста.

Я попал в аварию?

Я медленно поднимаю веки. Тревога нарастает до невыносимости, когда я понимаю, что по-прежнему ничего не вижу.

– Пап, что случилось? – шепчу я, и в моем голосе сквозит ужас. – Я ничего не вижу.

Я чувствую, как он шевелится – видимо, садится на кровать рядом. Его пальцы касаются правой стороны моей головы.

– Не паникуй. Вы с Фэллон попали в аварию. Ты получил удар по голове, это, скорее всего, временно. Фэллон в порядке.

Временно?

Фэллон?

Что, черт возьми, произошло?

Я мучительно вдыхаю, внутри все летит в пропасть. Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться на головной боли, на тупой боли в животе и боку. На чем угодно, кроме суровой реальности – я не вижу.

Папа целует меня в висок, я чувствую, как его губы дрожат.

Черт. Нет. Пожалуйста. Только не это.

Писк монитора учащается вместе с моим сердцебиением.

– Все будет хорошо, – шепчет папа. – Обещаю.

Я медленно качаю головой, чувствуя, как реальность ускользает сквозь пальцы, когда с губ срываются слова:

– Я не вижу.

В палату кто-то заходит, папа отстраняется.

– Я думал, повреждений нет! – цедит отец, он явно вне себя, и его тон режет меня по живому.

– КТ ничего не показало, – отвечает незнакомый голос. – Мозг – сложная штука. Теперь, когда мистер Рид пришел в себя, мы проведем дополнительные тесты.

Рука ложится мне на плечо.

– Мистер Рид, я доктор Дэвис. Вы можете открыть глаза?

Часть меня отказывается верить в то, что я ослеп, и это мешает мне выполнить просьбу врача.

– Као? – Папа сжимает мою правую руку. – Открой глаза.

Я набираю воздуха и задерживаю дыхание, медленно открывая их.

Пустота.

Боже. Там ничего нет.

Мгновенно я проваливаюсь в бездну отчаяния, и весь воздух со свистом выходит из легких.

Доктор Дэвис проводит обследование. Он говорит с папой, но я не в силах ничего воспринимать. Слышу другие голоса. Кто-то паникует, кто-то раздавлен горем.

Я лежу неподвижно, тупо глядя в черную пропасть, где никто не может меня достать. Время превращается в нечто непостижимое. Секунды, минуты, часы – все потеряло смысл.

Затем нежное прикосновение щекочет мою левую руку, и знакомый тонкий аромат перебивает запах антисептика. Фэллон.

Она целует меня в щеку, и я слышу ее шепот:

– Я скучала по тебе.

Мои глаза закрываются сами собой. Я отчаянно хочу последовать за ее голосом к свету.

– Фэллон. – Ее имя звучит не громче вздоха, но в нем вся сила моей молитвы.

– Я здесь. – Ее ладонь ложится на мою щеку, она снова целует меня в висок.

Сквозь отчаяние беспокойство за нее все еще берет верх.

– Ты в порядке?

– Я в норме. Просто травма шеи и легкое сотрясение. Как ты себя чувствуешь?

Ее голос окутывает меня защитным коконом, куда правда о моем положении не может пробраться.

– Као? – Ее голос нежен, и я отчетливо слышу в нем любовь. – Как ты себя чувствуешь?

Странно.

Страшно.

Слабо.

Потерянно.

Мои губы шевелятся:

– Нормально. – Я мучительно вдыхаю. – Я в норме.

Я чувствую, как она снова придвигается ближе. Ее левая щека прижимается к моей, шелковистые волосы цепляются за щетину на моей челюсти.

– Спасибо, что проснулся, – шепчет она. Ее дыхание щекочет кожу и ухо. – Спасибо, что спас меня.

Фэллон в порядке.

Но ты ослеп. Фэллон в порядке. Это единственное, что важно.

– Нам нужно отвезти мистера Рида на обследование, – говорит женщина.

Фэллон начинает отстраняться, но я правой рукой хватаю ее за руку.

– Подожди. – Притягиваю ее ближе, пока снова не чувствую ее дыхание на лице.

Я пытаюсь поднять левую руку, но боль в боку усиливается, заставляя меня на миг замереть. Переждав ее, я поворачиваю голову к Фэллон:

– Ты правда в порядке?

– Да, – ее ответ порхает над моей щекой.

Я бы отдал все, чтобы увидеть самому, что она не ранена.

Я веду правой рукой вверх по ее спине, пока пальцы не натыкаются на что-то похожее на пену и резину вместо шеи.

– Это просто фиксатор из-за травмы, – тут же отвечает она.

Мои пальцы скользят по материалу, пока не находят ее левое ухо, затем я зарываю руку в ее волосы и притягиваю еще ближе. Когда ее губы касаются моих, я на миг замираю, впитывая это ощущение.

Она в безопасности.

Я цепляюсь за это облегчение и отпускаю ее.

– Я буду ждать твоего возвращения, – говорит Фэллон.

Я открываю глаза, надеясь – молясь, – что увижу ее прекрасное лицо, но вокруг по-прежнему только тьма.

Снова закрыв их, я киваю:

– До встречи.

ГЛАВА 4

ФЭЛЛОН

Я неотрывно смотрю на покрывало, пока медсестра снимает с меня шейный корсет.

Као ничего не видит.

Эта мысль пронзает меня уже в сотый раз с тех пор, как он очнулся. Ему сделали множество сканирований и тестов, но причину пока не нашли.

Боже, а что если это навсегда?

Я отгоняю эту мысль, как только она всплывает в голове. Они выяснят, в чем дело, и все исправят. Они обязаны.

Каким бы ни был исход, я буду рядом с ним. Я позабочусь о нем.

Медсестра отклеивает пластырь от кожи на шее.

– Порезы заживают хорошо. Инфекции нет.

– Хорошо, – шепчу я. Я еще не видела этих ран. Не могу заставить себя взглянуть на то месиво, что осталось на моей шее и лице.

Медсестра очищает раны и меняет повязки. Когда она не надевает корсет обратно, я спрашиваю:

– Мне больше не нужно его носить? – Я чертовски на это надеюсь. Устала от того, какой колючей становится от него кожа.

– Вам придется носить его, пока шее не станет лучше, – отвечает она.

– А можно сделать небольшой перерыв?

– Только на короткое время.

Хоть какая-то маленькая милость.

Я облегченно вздыхаю:

– Спасибо.

Доктор Менар, пластический хирург, придет ко мне в следующий вторник. Я только и надеюсь на то, что он сможет убрать шрамы.

– Выглядит гораздо лучше, – говорит мама, подбадривая меня улыбкой.

Не желая обсуждать свои травмы, я бормочу:

– Я беспокоюсь о Као.

Мама берет меня за руку и сжимает ее:

– Я уверена, с ним все будет в порядке.

– Пойду проверю, как он. – Я сползаю с кровати.

Мама смотрит на часы:

– Тогда я пойду. Мне нужно заскочить в магазин, иначе твоему брату будет нечего есть на ужин.

– Форрест приедет завтра, да? – спрашиваю я.

– Да, Ария и Карла, скорее всего, приедут вместе с ним.

Уголок моего рта слегка приподнимается – на большее я не способна, иначе боль пронзит порезы на лице.

Я обнимаю маму, и мы выходим. Идя по коридору, я чувствую легкое головокружение. Медсестра сказала, что это ощущение будет приходить и уходить, но со временем станет легче.

Я толкаю дверь в палату Као и слышу голос врача:

– Обе роговицы были повреждены во время аварии. Вероятно, из-за силы удара сработавшей подушки безопасности.

Я оглядываю комнату: мистер и миссис Рид стоят с одной стороны кровати, Ноа и его мама, миссис Уэст, – с другой. Лечащий врач стоит в ногах.

Я тихо проскальзываю внутрь и прикрываю за собой дверь.

– У вас в банке донорских органов есть роговицы? – спрашивает миссис Уэст.

– Мне нужно проверить, но если нет, мы можем достать их в другой больнице, – отвечает врач.

– Дайте мне знать. Я тоже могу поспрашивать в других клиниках, – предлагает миссис Уэст.

Као издает горький смешок, и все взгляды мгновенно устремляются на него. Его голос звучит пугающе спокойно, когда он спрашивает:

– Все могут выйти?

На мгновение воцаряется тишина, затем мистер Рид кладет руку на ладонь Као:

– Мы обсуждаем лечение.

Као выдергивает руку. На его лице нет ни тени эмоций, когда он отрезает:

– Я хочу остаться один. Хотя бы на минуту.

– Я понимаю, все это слишком давит на вас, – сочувственно произносит врач.

– О, неужели? – спрашивает Као, и его голос дрожит от сдерживаемого гнева. – Я и не знал, что вы тоже ослепли.

Он не из тех, кто легко выходит из себя, так что видеть его таким – не по себе.

– Давайте оставим его на минуту, – говорит миссис Уэст.

Я стою в стороне, пока все выходят из палаты, затем снова смотрю на Као. Его глаза направлены в мою сторону, и на миг кажется, будто он действительно меня видит. Сердце делает радостный скачок, но тут же разбивается вдребезги, когда я понимаю – в его взгляде нет узнавания.

– Мне тоже уйти? – тихо спрашиваю я.

Пожалуйста, скажи «нет».

Эмоция пробегает по его лицу, затем он спрашивает:

– Все ушли?

– Да. Только я. – Я подхожу ближе. – И ты.

Као поднимает правую руку, ища меня, и я тут же бросаюсь вперед. Я беру его за руку и спрашиваю:

– Хочешь поговорить об этом?

Он закрывает глаза и качает головой, тяжело вздыхая.

– Я просто... все слишком быстро, слишком навалилось. Мне нужно подумать.

– Мой отшельник, – поддразниваю я его, присаживаясь на край кровати. – Тебе никогда не нравилось, когда вокруг толпится куча народу.

Уголок его рта дергается вверх. Всего на секунду, а затем суровые складки возвращаются на место. Я тянусь рукой к его лицу, и когда мои пальцы касаются челюсти, он вздрагивает.

Я замираю, и он шепчет:

– Прости.

Он поднимает левую руку и кладет ее поверх моей, прижимая мою ладонь к своей щеке.

– Открой глаза, – шепчу я.

Као качает головой, гримаса боли искажает его черты.

– Пожалуйста.

Его ресницы медленно поднимаются, и я вижу ту чистую синеву, которую так люблю.

– Говорят, они могут сделать пересадку роговицы, – бормочет он.

– Я слышала. Это ведь хорошо, правда?

Кажется, будто он погружен в какой-то кошмар наяву: его глаза совершенно неподвижны.

– Да, – бурчит он, но в этом единственном слове нет ни капли уверенности.

Я сглатываю тяжелый ком в горле. Как бы я хотела обладать силой исцелять его.

– Если я сильно сосредоточусь, я вижу миллионы крошечных огоньков... и полосы, – признается он охрипшим от безнадежности голосом. – Как будто я просто закрыл глаза.

Я наклоняюсь ближе:

– Ты будешь видеть снова. Это не навсегда.

Его правая рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня к себе. Я обнимаю его за шею, мы замираем на мгновение, а затем Као поворачивает лицо ко мне:

– Что у тебя на шее и лице?

Я немного отстраняюсь, мгновенно почувствовав себя неловко. Теперь мы и правда будем «Красавицей и чудовищем».

– Просто повязки, – шепчу я.

Као отодвигает меня дальше, его левая рука натыкается на мое плечо, а затем поднимается к шее. Когда его пальцы касаются бинтов, между его бровями пролегает складка.

– Ты сказала, что не пострадала?

– Это ерунда, – вру я, чтобы успокоить его. – Всего пара порезов. Папа нашел пластического хирурга. Я встречусь с ним во вторник. – Я с трудом сглатываю, чувствуя, как тревога наполняет грудь. – Ничего серьезного.

Рука Као падает ему на колени, и долгие секунды он не шевелится. Его голос звучит надломлено, когда он наконец произносит:

– Порезы? Операция? – Он начинает качать головой. – Ты ранена.

Я тянусь к его руке, но в тот момент, когда я касаюсь его, он резко отдергивает ладонь. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я никогда не видела Као таким. Даже когда на Милу напали.

О боже. Он больше не захочет быть со мной.

– Все в порядке, – снова вру я, надеясь его утихомирить. Может, мне повезет, и хирург уберет все шрамы до того, как к Као вернется зрение. – Не беспокойся об этом.

– Ты пострадала, – выплевывает он слова.

– Да, но это несерьезно, – продолжаю я лгать.

Я не отрываю взгляда от его лица и вижу, как болезненное выражение делает его черты темными... а затем он закрывает глаза.

– Уходи, – цедит он сквозь зубы.

Шок прошибает меня, я ахаю:

– Что?

Дыхание Као учащается, и вдруг он кричит:

– Уходи, Фэллон!

Отпрянув, я вскрикиваю:

– Као? – Сердце колотится о ребра. Не могу поверить, что он ведет себя со мной так грубо. Као никогда не был тщеславным. То, что он так остро отреагировал на мои порезы, разбивает мне сердце на миллион осколков.

– Вон отсюда! – рявкает он.

Я вздрагиваю, встаю с его кровати, и осколки моего сердца дребезжат в груди.

Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, и Као снова орет:

– Перестань пялиться и вали на хрен отсюда!

Я прижимаю руку ко рту и, потрясенная его поведением, вылетаю к двери. Прежде чем я успеваю ее открыть, заходит Ноа.

– Что происходит?

– Он узнал о порезах на моем лице и шее. – Я качаю головой, все еще не в силах осознать его реакцию.

– Ноа? – окликает Као.

Ноа бросает на меня обеспокоенный взгляд и отвечает:

– Да, я здесь.

– Проследи, чтобы она ушла, – приказывает Као.

– Иди, – шепчет Ноа и, подняв руку, сжимает мое плечо. – Уверен, он просто на взводе из-за всего случившегося. Не волнуйся.

Я киваю и в последний раз смотрю на Као, прежде чем выйти. Стоя в коридоре, я пытаюсь понять, что только что произошло. Као никогда так со мной не разговаривал. Никогда не повышал голос.

До этого визита я все еще надеялась, что хирург сможет меня «починить». Но теперь, увидев гнев Као и его... отвращение? Я не уверена, что что-то способно исправить причину этой боли.

КАО

Фэллон пострадала. Из-за меня.

Порезы? Серьезно? Фэллон говорила об этом так, будто это пустяк. Но я чувствовал бинты. Они закрывают всю правую сторону ее шеи и лица.

«Просто порезы»?

Ей придется делать операцию. А значит – еще больше боли.

«Ничего особенного»? Она что, издевается?

Ноа вздыхает, и я рявкаю:

– Уходи!

– Это твое новое любимое слово? – спрашивает он тоном, в котором сквозит смертельная скука.

Нахмурившись, я поворачиваю голову в его сторону:

– Не начинай со мной, – предупреждаю я.

– Я ничего не начинаю. С ролью «психа в истерике» ты и сам отлично справляешься.

Его саркастичный тон только злит меня еще сильнее.

– Просто убирайся, – цежу я сквозь зубы. На драку с Ноа у меня нет сил.

– А вот и нет, – дразнит он.

Я сижу неподвижно, пытаясь продышаться сквозь ярость, которая грозит выжечь во мне дыру. Все, что я знал, во что верил...

Я думал, мы с Фэллон – особенные. Что между нами нечто нерушимое. Я был так осторожен с ней. Хотел, чтобы для нее все было идеально.

Но стоило мне один раз все запороть... Одно мгновение – и я чуть не убил ее.

Боже. Я мог убить Фэллон.

Дыхание сбивается. Не в силах сидеть на месте, я, превозмогая боль в боку, сползаю с кровати.

– Тебе в туалет? – спрашивает Ноа.

Чувствую его руку на своем плече, пока я смотрю в черную бездну, ставшую моей новой реальностью.

Только это ни черта не реальность. Это гребаный кошмар.

Я отталкиваю Ноа:

– Вон!

– Као, – в его голосе звучит предупреждение. – Я понимаю, ты расстроен, но тебе нужно успокоиться.

– Успокоиться? – рычу я.

По привычке я пытаюсь оглядеться по сторонам. Именно такие рефлексы и добивают. Помимо черной ямы, которая постоянно напоминает о себе, привычки делают все в сто раз хуже.

Я вслепую замахиваюсь на что-то... на что угодно, и тыльная сторона моей ладони сбивает стакан с водой, стоявший у кровати. Слышу звон разбитого стекла, и это подстегивает меня. Мне нужно сеять разрушение. Нужно выпустить гнев... отчаяние... это гребаное чувство вины.

Я чуть не убил Фэллон. Я причинил ей боль. Я, мать твою, изуродовал женщину, которую люблю.

Чьи-то руки обхватывают меня, и я мгновенно понимаю – это отец. Он прижимает меня к своей груди.

Раз.

Два.

Три.

Я судорожно вдыхаю, а затем срываю голос в крике, надеясь, что это избавит меня от хаоса внутри.

– Я держу тебя, – говорит папа и опускает меня на пол. Я позволяю своему телу обмякнуть, прижимаясь к нему, пока еще один крик рвется из легких.

Я должен был ее защищать.

Я... я... я все просрал.

Я заслужил эту слепоту.

По крайней мере, так мне не придется видеть то, что я натворил. Не придется смотреть на разрушения, которые я вызвал.

Отец крепче обнимает меня:

– Ш-ш-ш... я здесь.

Я качаю головой, потому что даже этого уже мало. Это то, что отец не сможет исправить за меня.

Самое паршивое? Я даже не помню саму аварию. Не могу вспомнить тот миг, когда моя жизнь потеряла всякий смысл.

Меня трясет в объятиях отца, пока агония от того, что я сделал с Фэллон, рвет мою душу в клочья. Время снова превращается в горечь и парализующую вину.

Не знаю, сколько отец меня так держит; его слова утешения разбиваются о адский хаос, окутавший меня. Каким-то образом мне удается затихнуть. Но внутри пустота – как затишье в центре шторма, когда ждешь, когда ударит вторая половина.

– Они назначили трансплантацию на понедельник, – напоминает отец. – К тебе вернется зрение.

Я качаю головой, позволяя отцу помочь мне подняться. Я натыкаюсь на край кровати, прежде чем осторожно сесть.

Врач сказал, есть десятипроцентный шанс, что трансплантация не сработает. Даже если все пройдет успешно, многое может пойти не так. Скорее всего, зрение никогда не восстановится полностью.

И если честно... у меня не хватит духу увидеть то, что я сделал с Фэллон.

– Нет, – твердо произношу я.

– Нет? – переспрашивает отец. – В смысле?

– Я не пойду на трансплантацию.

Эта черная дыра станет моей тюрьмой за то, что я с ней сотворил.