Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Именно поэтому мы делаем очистку при нем. После чего начнем пробовать на людях, кто согласится. Осторожно. Мелкие раны, ссадины, неглубокие порезы. И фиксировать каждый случай: дату, характер повреждения, концентрацию раствора, результат на третий, пятый и седьмой день. Дальше будет видно.

– Третье. Пенициллин.

– Вот здесь сложнее всего. Лечить людей плесенью, Вадим Александрович… Вы понимаете, как это звучит.

– Понимаю.

– Медицинский совет это так просто не пропустит. Фармакопейный комитет тем более. Даже если ваша мазь будет воскрешать мертвых, первый же профессор скажет: покажите мне чистое вещество, покажите мне состав, покажите мне дозировку в миллиграммах. А вы пока не можете.

– Не могу. У меня нет ни оборудования, ни реактивов для выделения чистого пенициллина. То, что я делаю, это сырой экстракт. Грубый фильтрат.

– И даже если покажете, заявят, что это противоречит всему, что известно сейчас в медицине. Плесень, гниль для избавления от плесени! Безумие и абсурд! Поэтому… поэтому людей мы пока не трогаем.

Он встал, прошелся до окна и обратно.

– Начнем так. Отправим сторожа или Гаврилу в городской пункт отлова бродячих собак. Пусть приведет трех-четырех псов с гнойными ранами. Там таких хватает, их все равно умервщляют, если никто не забирает. Понимаете, о чем я?

Я кивнул.

– Будем обрабатывать их вашей мазью, наблюдать, записывать. Если раны станут заживать быстрее, чем при обычном лечении, перейдем к следующему шагу.

– К людям.

– К людям. Но не раньше. И только с добровольного согласия. И только наружно, мазь на рану, никакого внутреннего применения.

– Разумеется.

Беликов сел обратно.

– Вадим Александрович, я должен вам кое-что сказать. То, что вы описали, если хотя бы половина из этого работает так, как вы утверждаете, это очень серьезно. Но мы с вами живем не в мире научных идей. Мы живем в мире медицинского чиновничества.

– Я знаю.

– Поэтому действуем последовательно… но быстро. С очень небольшим интервалом! Сначала уголь, потому что риск минимальный. Потом зеленка, потому что она на поверхности кожи в худшем случае вызовет раздражение. Пенициллин последним, потому что здесь мы выходим на совершенно неизведанную территорию, и ни один человек в этом городе не поддержит нас, если что-то пойдет не так. Хотя… по поводу опытов над собаками нам никто особенно ничего не скажет. Разве что пальцем у виска покрутят, если узнают, чем мы их мажем.

Он посмотрел мне в глаза.

– Согласны?

– Согласен. Вы все правильно сказали.

– Хорошо. Тогда идемте к Зайцеву.

Мы спустились на первый этаж.

Провизор стоял за рецептурным столом и растирал что-то в фарфоровой ступке. Мы как раз вовремя. Хотя он что-то растирал чуть ли не постоянно. Наверное, это такая секретная аптекарская медитация.

– Иван Павлович, – Беликов вошел первым. – Отвлеку вас на минуту.

Зайцев поднял голову. Посмотрел на Беликова, потом на меня. Кивнул, прекратив растирать. Вернулся в этот мир из параллельной алхимической реальности.

– Слушаю.

– Мне нужен уголь. Практически весь, какой есть.

– Весь⁈ – ужаснулся Зайцев. – Что-то случилось? Сколько людей отравилось⁈

– Желательно. Не волнуйтесь, все хорошо, а будет еще лучше.

Беликов протянул ему записку. В больничной практике получение лекарственных средств из аптеки оформлялось письменным требованием старшего врача на имя провизора. Записка содержала название препарата, количество и назначение. Без нее Зайцев не выдал бы и щепотки порошка, такой был порядок.

Провизор взял записку, прочитал. Лицо не изменилось, но пауза была довольно длинной.

– Шесть фунтов угля для проведения опытов по улучшению адсорбционных свойств, – прочитал он вслух. – Александр Павлович, что значит «улучшение адсорбционных свойств»?

– Мы полагаем, что обычный аптекарский уголь работает значительно ниже своего потенциала. Дмитриев предлагает метод обработки, который многократно увеличит его способность связывать токсины.

Зайцев перевел взгляд на меня. Посмотрел так, как смотрят на человека, который пришел продавать средство от всех болезней.

– Многократно, -сказал он, вложив в интонации несильную, но заметную иронию.

– Иван Павлович, – сказал я, – вы же применяете уголь при отравлениях. Результат, я полагаю, умеренный.

– Результат переменный. Хотя да, можно сказать, что умеренный. В лучшем случае умеренный.

– Это потому, что обычный уголь имеет ограниченную пористость. Его поверхность всасывания невелика. Метод, который я предлагаю, основан на прокаливании угля при высокой температуре с последующей обработкой паром. Это разрушает смолы, забивающие поры, и создает в угле мелкоячеистую структуру. Площадь поверхности возрастает в десятки, а то и в сотни раз. Соответственно, связывание токсинов усиливается в такой же пропорции. Здесь нет никакой мистики, простая наука. Элементарная механика.

Зайцев слушал молча. Лицо оставалось неподвижным.

– Через несколько дней мы подготовим образцы, – продолжил Беликов. – И покажем вам наглядный опыт. Два стакана с раствором красителя, в один кладем обычный уголь, в другой обработанный. Вы увидите разницу своими глазами.

– Опыт… прекрасно… – Зайцев уже совершенно не стеснялся своей иронии. – Ну что ж, буду ждать чудесного фокуса с красителем.

– Именно, – сказал Беликов, сделав вид, что не понял интонации аптекаря. – Наглядная демонстрация.

– А вот имею ли я право выдавать что-то не для применения в лечебных целях, а для каких-то химических опытов? – наклонил голову Зайцев.

– Имеете, – Беликов уже начал раздражаться. – Это не опыты, а обработка, чтоб улучшить лекарственные возможности.

Провизор развел руками, как бы соглашаясь. Потом открыл толстый журнал, записал что-то, поставил число и подпись. Потом ушел в соседнее помещение и принес три большие жестяные банки.

– Шесть фунтов. Распишитесь.

Беликов расписался в журнале. Зайцев выставил банки на край стола.

– Александр Павлович, – сказал он, не поднимая головы. – Я видел много методов улучшения. Большинство из них улучшали только настроение автора.

Беликов взял две банки, я третью.

– Посмотрим, Иван Павлович. Дайте нам несколько дней.

На лестнице Беликов остановился.

– Не обижайтесь на Зайцева.

– Не обижаюсь.

– Он всегда такой.

Мы поднялись к нему в кабинет.

– Найдите Тимофея. Объясните ему, что нужно, и научите тому, что нужно делать. Думаю, он справится. Какие нужны деньги, скажите.

– Хорошо. Спасибо, но денег не нужно. У меня все есть.

Беликов вскинул брови, но промолчал.

* * *

* * *

Глава 10

Тимофей ждал у ворот с мешком на плече. Мешок висел не тяжело, в нем были только банки с аптечным углем.

– Вадим Александрович, а далеко идти-то?

– За Обводной канал. Лиговка.

– Это ж не совсем рядом…

– Извозчика возьмем.

Тимофей повеселел.

Извозчик попался разговорчивый. Всю дорогу рассказывал про наводнение, которое непременно будет к ноябрю, потому что вода в Неве стоит высоко, а ветер дует с залива третью неделю, плюс к этому еще и «все приметы», а они никогда не врут. Тимофей слушал и кивал. Когда проехали Обводный, извозчик замолчал, наверное потому что дорога стала хуже и приходилось объезжать колдобины.

Кузница Василия Ковригина стояла в переулке за складами. Приземистое кирпичное строение с закопченной трубой, из которой даже сейчас, утром, поднимался сизый дымок. Двор перед входом был завален ломом, обрезками железа и каким-то ржавым хламом, назначение которого я сразу определить не мог.

Ковригин вышел на стук. Сухенький мужик лет пятидесяти, в кожаном фартуке.

– Аааа! – узнал он меня. – Опять уголь жечь?

– Опять.

– Горшок ваш целый. Я его не трогал.

Он посторонился, пропуская нас внутрь. В кузнице было жарко и темно. Тимофей поставил мешок на земляной пол и огляделся.

– Хорошие мехи, – сказал он уважительно.

Ковригин хмыкнул, но видно было, что похвала ему приятна.

Василий принес мне мой чугунный горшок с крышкой с просверленным отверстием. Глина, которой я тогда замазывал стык, высохла и частично осыпалась. Ничего, замажем заново.

– Тимофей, дроби уголь. Вот молоток. Нужна мелкая крошка, как крупная соль. Не пыль, а именно крошка.

Слесарь кивнул, высыпал уголь из мешка на расстеленную рогожу и принялся за работу. Бил аккуратно, придерживая куски левой рукой, и крошка получалась ровная. После того как он бросил пить, работал он идеально. Беликов это заметил и даже прибавил ему жалованье на рубль.

Хлорид цинка я уже купил в аптеке.

– Василий Лукич!

Кузнец появился в дверях каморки с кружкой чая.

– Готовы?

– Ставим. Нужна та же температура, что в прошлый раз.

Ковригин допил чай, поставил кружку на подоконник и взялся за мехи. Горн загудел, угли покраснели, потом стали белеть. Я поставил горшок в самый жар.

Ждать полтора часа.

Через двадцать минут из отверстия в крышке повалил дым. Белый, густой, едкий. Потянуло кислятиной. Ковригин, не дожидаясь моей просьбы, открыл заслонку дымохода пошире. Дым уходил вверх, но все равно щипало глаза.

– Это нормально? – спросил Тимофей, прикрывая лицо рукавом.

– Нормально. Пары цинка и соляной кислоты. Дышать этим не надо.

Мы отошли к двери. Ковригин остался у мехов, он привык и к худшему. Время от времени он поглядывал на горшок и подбрасывал уголь в горн.

Дым валил минут сорок, потом стал редеть. Через час превратился в тонкую струйку. Через полтора часа прекратился вовсе.

– Все, – сказал я. – Теперь не трогаем. Пусть остывает в горне. Если откроем раньше, воздух попадет внутрь, и уголь просто сгорит.

Ковригин задвинул заслонку и отступил от горна. Вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Часа два стоять будет, – сказал он. – Может, и три. Я не тороплюсь.

Мы вышли во двор. Тимофей сел на бревно, я прислонился к стене. Осенний воздух после кузницы казался холодным. По переулку прошла баба с корзиной белья, покосилась на нас и ускорила шаг. Чем-то мы ей не понравились.

Прождали два с лишним часа. Кузнец получил свои два рубля, как и в прошлый раз, и остался доволен.

Когда горшок остыл настолько, что можно было взять его тряпкой, я вынес его во двор. Сковырнул глину, снял крышку.

Внутри лежал серо-черный порошок. Легкий, мелкий, почти невесомый. Я зачерпнул щепоть, растер между пальцами. Структура правильная. Крупинки сухие, без маслянистости, не слипаются.

– Это и есть тот самый уголь? – Тимофей заглянул в горшок.

– Это и есть.

– На вид-то обычный. Серенький.

– На вид обычный. А по свойствам другой.

Мы пересыпали порошок в чистый холщовый мешок, который я захватил из больницы. Получилось примерно четыре фунта готового продукта. Потеря веса при активации значительная, но это нормально: ушла вода, смолы, летучие вещества. Осталась чистая пористая основа.

Обратный путь прошел без приключений. Извозчик попался молчаливый, что после утреннего болтуна было даже приятно. Тимофей дремал, привалившись к мешку. Я смотрел на Петербург.

Скоро мы были в больнице. Я велел Тимофею отнести мешок в ординаторскую и пошел к Беликову.

Александр Павлович сидел за столом и читал какую-то бумагу, держа ее далеко от глаз. Очки лежали рядом. Тренировал зрение, что ли. Он посмотрел на меня поверх листа.

– Привезли?

– Привезли. Можно показывать опыты.

– Хорошо. Я распоряжусь. Через полчаса в ординаторской.

Через полчаса в ординаторской собрались все. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин, все фельдшера. Провизор пришел последним, аккуратно притворив за собой дверь. Встал у стены, скрестил руки на груди. Взгляд говорил что-то вроде «ну-ну, посмотрим».

На столе я расставил все, что нужно: две стеклянные колбы, воронку, бумажный фильтр, стакан, склянку с метиленовым синим и мешок с углем.

– Господа, – начал я, – позвольте продемонстрировать свойства активированного угля.

Налил воду в обе колбы. Добавил по три капли красителя. Вода мгновенно окрасилась в густой синий цвет. Поднял обе колбы, чтобы все видели.

– Метиленовый синий. Стойкий краситель, который в обычных условиях ничем не вывести из раствора. Первая колба останется контрольной. Во вторую добавляю чайную ложку активированного угля.

Насыпал. Закрыл горлышко ладонью. Встряхнул десять раз.

– Теперь фильтруем.

Установил воронку в стакан, вложил бумажный фильтр, вылил содержимое второй колбы. Черная жижа потекла через бумагу. Уголь остался на фильтре. В стакан падали капли, абсолютно прозрачные, без малейшего следа синевы. Веденский потянулся к стакану, поднял его на свет, повертел.

– Чистая, – сказал он. – Совершенно чистая.

Лебедев взял контрольную колбу, поставил рядом со стаканом.

– Ну, дела.

Все посмотрели на Зайцева. Провизор стоял у стены в той же позе, руки на груди. Лицо его не изменилось ни на йоту. Он подошел к столу, взял стакан, понюхал, поднес к окну. Посмотрел на просвет. Поставил обратно.

– Любопытно, – сказал он.

И на этом все.

Беликов кашлянул.

– Иван Павлович, как вы оцениваете результат?

Зайцев помолчал.

– Опыт наглядный. Краситель из раствора удален полностью. Но краситель не токсин. Связывание органических ядов в кишечнике требует клинического подтверждения.

– Совершенно верно, – Беликов кивнул. – Именно для этого мы и собираемся его применять. Вадим Александрович, объясните коллегам принцип действия.

Я объяснил коротко. Обычный аптечный уголь имеет малую поверхность, но активированный уголь обработан так, что каждая его крупинка пронизана миллионами микроскопических пор. При попадании в кишечник уголь захватывает и удерживает на своей поверхности бактериальные токсины, алкалоиды, продукты гниения и прочее. Связанные яды проходят через кишечник и выводятся, не всасываясь в кровь.

– Каковы противопоказания? – спросил аптекарь.

– Уголь нельзя давать при кишечных кровотечениях и при подозрении на кишечную непроходимость. Так же он связывает не только яды, но и лекарства. Если больной принимает медикаменты, уголь нужно давать с промежутком не менее двух часов.

Беликов встал.

– Господа, с сегодняшнего дня в лечебнице вводится применение активированного угля при отравлениях, острых кишечных расстройствах и диспепсии. Дозировку определяет лечащий врач. Каждый случай применения должен быть зафиксирован в истории болезни с указанием диагноза, дозы, времени приема и результата. Иван Павлович, я попрошу вас хранить препарат в аптеке и отпускать по ординаторским назначениям.

– Разумеется, – сказал Зайцев. – Мне потребуется образец для собственного анализа.

– Берите сколько нужно.

Провизор отсыпал из мешка горсть порошка в стеклянную баночку, закрыл пробкой и ушел к себе. Я смотрел ему вслед и думал: поражен. Определенно поражен! Но скорее даст себе руку отрезать, чем покажет это при всех.

Все разошлись.

А потом во двор лечебницы въехала телега. Дворник сидел на облучке, а в телеге, в грубых дощатых клетках, лежали четыре собаки. Он выполнил распоряжение буквально: ему сказали привезти с пункта отлова собак с ранами, они и привез. Животные были в ужасном состоянии.

– Вот, привез, – сказал он, кивнув на телегу. – На меня глядели там, как на дурака. Не хотели отдавать. Говорят, все равно помрут, зачем вам.

– А вы что сказали?

– Сказал, что для опытов. Они и отдали. На опыты не жалко.

Клетки отнесли за дровяной сарай.

Я осмотрел первую собаку. Кобель, крупная дворняга, светлая, с большой рваной раной на левом боку. Рана старая, загноившаяся, края опухшие, из-под корки сочился гной. Собака лежала на боку и тяжело дышала. Не огрызнулась, когда я тронул ее, только посмотрела мутными глазами.

Второй, поменьше, черный с белой грудью. Задняя лапа распухла вдвое против нормы, шерсть вокруг раны вылезла, обнажив воспаленную красную кожу с гнойным свищом. Этот попытался тяпнуть, но сил не хватило.

Третий пес совсем маленький. Кудлатый, непонятного цвета, весь в колтунах. Абсцесс на шее, размером с кулак.

Четвертая, крупный кобель серой масти, волочил заднюю ногу. Обширная инфицированная рана на бедре, видимо от укуса другой собаки. Рана была самой свежей из четырех, но уже с зеленоватым налетом и характерным запахом.

– Ну и компания, – сказал подошедший Трофимов. – Жалко божьих тварей.

– Жалко, – согласился я. – Поэтому будем лечить.

Беликов вышел на крыльцо, посмотрел на собак, сдвинул очки на лоб.

– Плохи. Думаете, выживут?

– Посмотрим. Если мазь работает так, как я рассчитываю, шансы есть.

– Хорошо. Действуйте. Тимофей, слышал? Нужны клетки.

Тимофей, стоявший тут же, кивнул и ушел за инструментом. Через минуту из мастерской послышался стук молотка.

Собак нужно было назвать. Даже не от сентиментальности, а для записей в журнале наблюдений.

– Светлого назовем Жуком, – предложил Трофимов.

– Оригинально, – сказал я. – Договорились. Черный?

– Волчок.

– Пусть будет так.

– А что, хорошие имена. Маленького назовем Хватом. Настырный он какой-то, даже в таком состоянии понятно.

– Ладно. А серого кобеля?

Трофимов задумался.

– Бандит, – сказал он. – Морда у него бандитская.

Бандит так Бандит.

Я принялся за работу. Начал с Жука. Попросил Трофимова держать его за загривок и передние лапы. Собака не сопротивлялась.

Промыл рану теплой кипяченой водой из кувшина. Грязь и присохшие корки отошли не сразу, пришлось отмачивать. Гной вышел обильно, густой, желто-зеленый. Под коркой обнаружилась полость глубиной в полтора дюйма. Края раны были воспалены, кожа вокруг горячая.

Обработал слабым раствором карболки. Осторожно, чтобы не повредить здоровую ткань. Промокнул чистой корпией, дал подсохнуть.

Теперь главное. Открыл банку с мазью. Ланолиновая основа, в которой распределен экстракт пенициллина. Мазь желтоватая, густая, с легким кисловатым запахом плесени. Я наносил ее аккуратно, заполняя полость раны и покрывая края тонким слоем.

Перевязал чистой марлей в три слоя. Закрепил.

Собака лежала тихо. Только хвост дернулся, когда я затянул повязку.

С черным Волчком было сложнее. Распухшая лапа причиняла ему сильную боль, и при каждом прикосновении он дергался и скулил. Трофимов держал крепко, но осторожно. Я вскрыл свищ. Гной вышел под давлением, вонючий. Промыл, обработал, заложил мазь, перевязал.

Хват, маленькая кудлатая собачонка, оказалась вопреки своему имени самой кроткой. Абсцесс на шее я вскрыл скальпелем, выпустил гной, промыл полость. Он только тихо повизгивал и вздрагивал, но не пытался вырваться. Мазь. Повязка.

С Бандитом повозились дольше всех. Кобель весил фунтов пятьдесят, и, несмотря на рану и общее скверное состояние, огрызался всерьез. Пришлось замотать ему морду тряпкой. Гаврила навалился всем телом, Трофимов держал больную лапу. Рана на бедре была обширная, рваная, с некротическими краями. Я срезал мертвую ткань, промыл, обработал. Мазь. Тугая повязка.

Но повязки одной мало. Собаки сорвут ее зубами. Нужны защитные воротники.

– Тимофей, мне нужна тонкая жесть или что-то такое. Есть?

Слесарь отвлекся от клеток. К нему на помощь был направлен Гаврила, дворник, и еще трое из работников больницы. Клетки нужны были быстро.

– Найдется.

– Тащи сюда. И ножницы по металлу.

Мы с Тимофеем спешно вырезали четыре конуса из жести, подогнав каждый по размеру собачьей шеи. Края загнули, чтобы не резали кожу, обмотали тряпичными полосками. Конструкция получилась неуклюжая, но прочная. Собака в таком воротнике не могла дотянуться мордой до раны, хотя Бандит честно пытался, выворачиваясь и рыча.

К этому времени закончили первую клетку. Каркас из досок, стенки из плетеной проволочной сетки. Грубо, но надежно. Клетки будем ставить в ряд у стены хозяйственного сарая, под навесом, чтобы не мочило дождем.

Собак перенесли в клетки. В каждую поставили миску с водой. Бандит сел и уставился на меня через сетку злыми желтыми глазами.

– Вадим Александрович, – сказал Тимофей, прикручивая дверцу последней клетки проволокой, – а если они сдохнут?

– Тогда будем знать, что мазь не работает. Но я думаю, не сдохнут.

Но гарантий нет. Пенициллин, при всем к нему уважении, не панацея.

Экстракт сырой, слабо неочищенный, концентрация толком неизвестна. Но он работает даже в самых примитивных формах. У купца Тихонова сработало. Флегмона была серьезная, а мазь справилась за несколько дней. Но то был один случай. Одна удача не статистика.

Теперь мне нужно было ехать домой. Оставшийся запас мази хранился в холодильнике на моей квартире, и забрать его следовало как можно скорее. Дыни с новыми посевами плесени тоже надо перевезти. Изготовление пенициллина удобнее будет перенести в больницу.

Я нашел Беликова в его кабинете.

– Александр Павлович, закончили. Теперь мне нужна повозка, как мы и говорили. Съездить за оборудованием домой. Комната уже подготовлена.

Мы договаривались с Беликовым, что он даст мне помещение под выращивание пенициллина. Подходящее нашлось – комната на первом этаже. Маленькая, но с окном. Раньше была захламленая. Мы решили вынести все и вымыть.

– Спасибо, Александр Павлович.

Беликов махнул рукой.

– Не благодарите. Это не подарок, а рабочее помещение. Если ваша плесень окажется такой же убедительной, как уголь, мне нужно, чтобы она была под рукой, а не на другом конце города.

До Суворовского на больничной повозке я добрался за двадцать минут.

Надо забрать холодильник. Тяжелый ящик с войлоком, кастрюлей, льдом и солью. Баночки с мазью стояли на дощечке, целые, прохладные.

Все четыре половинки дынь с выращиваемой плесенью, которыми стояли у меня сейчас, я аккуратно уложил в корзину и загрузил все в повозку.

В больнице я перенес все в новую комнату. Маленькая, шагов пять на четыре. Одно окно, выходящее во двор. Стены когда-то были побелены, пол дощатый. Пустой стол, стул, полка. Достаточно.

Холодильник поставил в угол подальше от окна. Дыни с плесенью разложил на столе. Четыре половинки, привезенные из дома, и место для новых.

Но четыре мало. Восемь посевов дали бы мне вдвое больше материала для экстракции. Мне нужны дыни. На собак может уйти лекарства много.

Беликов зашел посмотреть.

– Устроились?

– Почти. Мне нужно еще восемь дынь. Для новых посевов плесени.

– Восемь? Пошлю Жукова на рынок. Сколько они стоят?

Дыни в октябре в Петербурге стоили дорого. Привозные, бухарские, по рубль двадцать за штуку. Восемь штук, почти десять рублей.

– Я заплачу сам, Александр Павлович.

Беликов удивленно поднял брови.

Потом сказал:

– Как угодно.

Я отдал Жукову деньги и объяснил, какие дыни нужны: спелые, но не перезревшие, с толстой кожурой. Дворник ушел и вернулся через час с мешком, в котором лежали восемь отборных бухарских дынь.

Я разрезал каждую пополам. Мякоть вычистил. На чистую внутреннюю поверхность перенес кусочки плесени с уже готовых половинок. Penicillium разрастается быстро: через три-четыре дня новые посевы покроются серо-зеленым пушистым налетом, и можно будет начать сбор экстракта.

Двенадцать половинок дынь стояли на столе и на полке. Комната выглядела странно. Пахло дыней и сыростью. Ничего. Через неделю здесь будет пахнуть плесенью.

Дождался, пока за окном начало темнеть. Проверил собак: лежат, повязки на месте, воротники пока не сорвали.

Попрощался с Беликовым и вышел за ворота. Идти решил пешком. После целого дня в кузнице и во дворе, среди угольной пыли, гноя и собачьей шерсти, хотелось просто пройтись по воздуху.

Фонари горели через один, в желтых кругах света кружилась морось. Прохожих мало. Обычный петербургский вечер в октябре.

На углу я свернул… и тут же почувствовал, что за мной шли.

Дошел до перекрестка, повернул направо. Мельком, на повороте, глянул назад. Метрах в пятидесяти двое. Мужчина в темном пальто. Шел ровным шагом, не приближаясь и не отставая.

Совпадение? Может быть. Мало ли кто идет в ту же сторону. Не узнаю его. Невысокий, среднего роста, худощавый.

Я прибавил шагу. Через минуту оглянулся снова. Расстояние изменилось не особо.

Но все это ерунда. Глупость. Кому я сейчас нужен?

Кудряш мертв. Его застрелил полицейский филер в Таврическом саду. Извеков? Маловероятно. Извеков трус. Он под следствием, ему сейчас не до мести. Связываться с бандитами в его положении очень опасно.

Эсеры? Я оперировал их человека, того парня, который подорвался на собственной бомбе. Спас ему жизнь. За что мстить?

Так что наверное просто устал от работы и всех событий.

Я свернул еще раз, на Суворовский. Теперь до дома оставалось минут десять. Оглянулся. Никого. Потерял шедшего за мной в темноте или мне показалось. Да, точно, нервы. Уголь, собаки, дыни, весь день на ногах. Показалось.

Поднялся по лестнице. Отпер дверь. В квартире было холодно и пусто. Я зажег лампу, поставил чайник на спиртовку.

Но не прошло и получаса, как в дверь постучали.

Стук был короткий. Три удара, без пауз.

Я подошел к двери.

– Кто?

Тишина. Потом мужской голос, негромкий:

– Доктор, помогите пожалуйста. Мне рекомендовали вас.

Я открыл.

На пороге стояли двое. Мужчины в темных пальто. Один высокий, худой, с узким лицом. Второй пониже, коренастый, с коротко стриженными волосами. Оба смотрели на меня спокойно и внимательно.

Что-то в них было знакомое. Манера стоять и прочее. И тут я понял: они очень похожи на тех двоих, которые ворвались ночью в нашу лечебницу и забрали раненого бомбиста. У тех были шарфы на лицах. У этих лица открытые. А в остальном – они.

* * *

* * *