Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15

Охранное свидетельство на дыхательную трубку я уже получил. Заплатил пошлину, расписался в толстом реестре и гордо ушел с бумагой в портфеле. Процедура оказалась проще, чем я ожидал: чиновник в канцелярии Комитета по техническим делам даже не стал задавать лишних вопросов. Видимо, ему настолько все уже надоели.

С мешком и тренажером все предстояло повторить заново.

Я собрал заявление, описание изобретения, чертежи и копии всего перечисленного. Заявление написал заранее, текст правил дважды. Формулировки требовались казенные, сухие, почти каждый абзац начинался словами «предмет привилегии состоит в…» или «существенное отличие заключается в…». Канцелярский язык действовал на меня удручающе, но я его одолел.

Комитет. Знакомая лестница, суконная дорожка, холод чугунных перил. Тот же зал канцелярии на втором этаже, три стола, шкафы с папками, затоптанный паркет и окна на набережную. Чиновник за столом принял бумаги, полистал, сверил описание с чертежами. Пометил что-то карандашом на полях.

– Четыре рубля пошлина, – сказал он, не поднимая головы. – Квитанцию получите в кассе.

Я заплатил. Получил квитанцию и расписку о приеме заявления. Собственно, все. Рассмотрение займет от трех до шести месяцев, как и в случае с трубкой, но охранное свидетельство готово, а больше мне в принципе пока ничего и не нужно.

На Фонтанке было людно. Извозчики стояли длинной вереницей вдоль набережной, лошади роняли пар из ноздрей. Осень наваливалась сыростью, серое небо висело низко, камни мостовой блестели от влаги. Я вернулся в больницу и первым делом пошел звонить.

Беликов объяснил, что нужно делать, с чего начать наступление на Медицинский совет МВД. Лобовая атака на эти стены может не пройти. Господа чиновники будут бросать камни и лить расплавленную смолу. Надо делать осторожный подкоп.

Номер инженерного отдела «Треугольника» Шварц дал мне при последней встрече, записал карандашом на обрывке бумаги. Просил Утемана не беспокоить, по всем вопросам изобретения обращаться сразу к нему. Ну хорошо, так и сделаю.

Я назвал номер барышне-телефонистке и подождал. В трубке трещало, щелкало, потом раздался далекий голос с выразительным немецким акцентом:

– Инженерный отдел, Шварц.

Даст ист фантастиш. Сразу на него попал, не пришлось искать.

– Генрих Карлович, это Дмитриев. Мне нужно передать вам чертежи. Не новые, те же самые, для подачи в Медицинский совет. Нам нужен готовый образец, чтобы аппараты утвердили! Такова нынешняя ситуация, могу объяснить подробнее.

– Заводской? Действующий?

– Да. Полноценный, не макет. Мешок, клапан и прочее. Все должно выглядеть так, будто это уже серийное изделие.

Пауза. В трубке шумело.

– Приезжайте сегодня. Я на месте до пяти.

– Буду через полчаса-час.

Я повесил трубку и вышел на улицу. Поймал извозчика и велел на Обводный канал. Ехать было далеко, почти через полгорода.

Завод «Треугольник» стоял на берегу Обводного канала, за чугунной оградой с широкими воротами. Трубы дымили, из цехов метрономом доносился глухой ритмичный стук прессов. Проходная впустила без вопросов, должно быть Шварц уже предупредил. Вот она, знаменитая немецкая педантичность. Свои плюсы, свои минусы, но иногда она очень полезна.

Шварц в сером пятнистом от масла халате встретил меня у своего кабинета. На столе стояла кружка с чаем. Похоже, не дал я ему спокойно передохнуть.

Я положил перед ним бумаги.

– Вот чертежи. Те, что вы делали для патентной заявки. Мне нужен готовый экземпляр, точно по ним. Для Медицинского совета.

Идея Беликова была такова. Перед тем, как идти в Медицинский совет, мы попробуем обратиться к кому-нибудь из известных в медицинском мире личностей, покажем ему прибор, даже, может, оставим изучить и попросим написать положительный отзыв. В случае получения такового приложим его к бумагам. Если отзыв будет не положительный, переходим к плану «Б» – выбрасываем отзыв в мусорку и ищем вторую знаменитость. Не отступаем, пока не найдем того, кто останется от нашего изобретения в восторге.

Коварно, но что делать. Не мы такие, жизнь такая, как сказал какой-то классик.

Шварц раскрыл папку, разложил листы на столе, подвинул лампу ближе. Стал рассматривать, водя пальцем по линиям, как будто не сам его только что рисовал.

– Сделаем, – через минуту сказал он. – Полностью идентичный тому, каким будет выпускаться партия. Абсолютно. Совершенно. Идеально. Так, как умеем делать только мы. Никакой «ПровОдник» так делать не умеет.

– Сколько времени вам потребуется? – спросил я. – Насколько быстрее этого самого «ПровОдника», не к ночи он будь помянут?

– Завтра к обеду. Может, даже раньше. Можно еще быстрее, но качество должно быть соответствующим.

Лучше, чем я рассчитывал.

– Генрих Карлович, как хорошо, что вы меня понимаете. Аппарат должен выглядеть безупречно. Никаких следов неровных срезов и прочего. Чиновники в Медицинском совете будут крутить его в руках и искать повод отказать.

Шварц посмотрел на меня поверх пенсне. Взгляд был суровый.

– Господин Дмитриев, я двенадцать лет работаю на этом заводе. Образец будет такой, что его можно поставить в витрину на Нижегородской выставке.

– Простите. Это я так, на всякий случай.

Он кивнул, уже не слушая, и снова уткнулся в чертежи. Я понял, что аудиенция окончена, и тихо вышел.

Заводской двор пересек быстрым шагом. Выйдя за ворота, решил немного пройтись пешком по набережной до моста и поймать извозчика.

У ворот я оглянулся. Просто по привычке. Так делаешь машинально, когда выходишь из незнакомого здания. Ничего необычного. Рабочие шли со смены, пересмеивались, закуривали. Двое грузчиков тащили длинный ящик к складу. На Обводном канале стояли извозчики и ломовые подводы. Баба торговала горячими пирогами с лотка. Обычный осенний день, серый и мокрый.

Я поймал извозчика, сел, назвал адрес. Коляска тронулась, и лошадь ступила на мост через канал. И тут я заметил, что следом за нами двинулась другая коляска. Темная, закрытая, с поднятым кожаным верхом. Кучер стегнул лошадь ровно в тот момент, когда мой извозчик выехал на мост.

Нет. Чепуха. Город большой, а направлений не так много. Обводный канал, мост, и все сворачивают на одну и ту же набережную. Кучер, может, просто ждал седока, который вышел из лавки. Или проснулся и поехал по своим делам.

Я все-таки оглянулся. Коляска ехала за нами на расстоянии пятидесяти саженей. Верх был поднят, пассажира не видно. Ну и что? Половина петербургских колясок ездят с поднятым верхом в ноябре.

Мой извозчик повернул на Загородный проспект. Я подождал. Темная коляска проехала прямо, не сворачивая. Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась за углом.

Показалось. Определенно показалось. Начинаю видеть слежку за каждым углом. Нервная жизнь, нервный город. Ну и ладно.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Завтра забрать образец у Шварца. Подготовить документы для Медицинского совета. Потом ждать, пока бюрократическая машина провернет свои шестеренки. Месяцы ожидания или быстрее? Впрочем, ждать я научился.

После работы за мной приехала коляска. Ждала там же, где обычно. И эта неразлучная парочка – высокий и коренастый. Я на них уже спокойно реагировал, привык. Процедура стала привычной: темная повязка на глаза, посадка в экипаж, долгая тряская дорога по мостовой. Повороты, которые я из вредности пытался считать, а потом мне это надоедало или я сбивался. То ли четвертый направо, то ли пятый. Какая разница, в конце концов. Сдавать парня полиции я не собираюсь. Жизнь, скорее всего, преподнесла ему урок. Никакая тюрьма не требуется. Дальше, я думаю, отец отправит его за границу, «в ссылку», на какой-нибудь морской курорт, «до полного излечения от вольнодумства». Наверное, это самый лучший вариант.

Повязку сняли в знакомом коридоре с ковровой дорожкой. Тусклый свет, запертые двери. Высокий провел меня в ту же комнату.

Парень сидел в кровати, обложенный подушками. В прошлый раз он лежал. Прогресс. Доктор рядом с ним.

Как же его зовут? И кто у него отец? Надеюсь, хоть не князь какой-нибудь из ближайшего окружения двора.

Отек вокруг стомы спал полностью. Края разреза были чистые, розовые, без признаков нагноения. Мазь работала. Этого я ждал, но все равно испытал что-то вроде облегчения.

– Дышите глубоко, – сказал я.

Он вдохнул. Выдохнул. Воздух шел через трубку со свистом, но грудная клетка двигалась симметрично, без западения.

– Больно при вдохе?

Покачал головой. Говорить через канюлю он не мог. Указал на горло, нахмурился. Написал на листе бумаги – «чешется».

– Сильно?

Кивок.

– Это нормально. Ткань заживает. Терпеть можете?

Написал – «да».

Доктор, кстати, сейчас спокойно наблюдал за моим общением с парнем. Даже вышел на чуть-чуть. Это хорошо, потому что раньше он стоял, как мне показалось, еще и как наблюдатель, чтобы парень не сболтнул (точнее, не написал) ничего лишнего. Не то чтобы это мешало, но было неприятно.

Я осмотрел стому. Грануляция шла нормально. Ткань по краям была красной, зернистой, живой. Через неделю, может через десять дней, можно будет попробовать извлечь канюлю и проверить, восстановилась ли проходимость гортани. Ожог был глубоким, третьей степени, и я не мог гарантировать, что просвет полностью откроется. Рубцовый стеноз оставался реальной угрозой. Но пока все шло правильно.

– Продолжайте так же, – сказал я. – Если что-то пойдет не так – немедленно приезжайте за мной.

Врач кивнул, потом сказал, «извините, я вас оставлю на минуту» и снова вышел.

Когда дверь за ним закрылась, выражение лица парня вдруг переменилось. Стало совсем другим – серьезным, сосредоточенным. Он схватил бумагу, карандаш, быстро что-то написал и протянул мне.

«Я Николай», было написано на бумаге.

– Очень приятно, – ответил я, озадаченный таким поворотом. – Вадим Александрович.

Парень снова схватился за карандаш.

«Завтра я расскажу вам, что случилось на самом деле. Пообещайте ничего не говорить моему отцу, доктору или кому-то еще»

Вот это поворот.

– Да, конечно, – негромко сказал я. – Никому. Обещаю.

Я убрал записки Николая в карман.

Ручка двери повернулась, и в комнату возвратился врач.

– Мне пора ехать, – произнес я. – Все хорошо.

– Да, конечно, – благодарно склонил голову доктор.

Обратная дорога, как всегда. Повязка, коляска, стук копыт, повороты. Направо, налево, долго прямо. Потом остановка. Повязку сняли, и я оказался на знакомом углу, рядом с Суворовским.

Высокий протянул конверт.

– Возьмите, пожалуйста.

Я взял. Сунул во внутренний карман, не открывая. Дома посчитаю. Сто рублей, как и в прошлый раз, или другая сумма. Деньги грязные, как ни поверни. Впрочем, деваться некуда.

И еще очень интересно, что мне хочет рассказать Николай. Не кому-то из своих, а мне. Человеку, с которым он знаком всего несколько дней. Да и вообще, можно ли называть это знакомством.

А теперь я хочу пойти туда, куда давно планировал, но все как-то не складывалось. В атлетический зал.

Я переоделся, захватил свой «спортивный костюм», который покупал для поединка с Жаком, и отправился на Стремянную.

Тут недалеко. Пятнадцать-двадцать минут пешком.

Народу было много, как и в прошлый раз. Моего «приятеля» Жака не видать – я даже погрустнел от этого. Интересный он человек, что называется, «колоритный». А уж как я с ним познакомился, просто удивительно!

Несколько человек тягали гири, трое работали на мешках. Били размашисто, «от души». На ковре, сопя и тяжело дыша, боролись двое грузных мужчин.

Эрнест Лустало стоял у ринга, наблюдая за спаррингом двух молодых боксеров. Сколько ему лет? Наверное, за пятьдесят, но выглядит гораздо моложе. Движения мягкие, кошачьи. Да, точно. И похож на кота. Говорят, что каждый человек похож на какое-то животное, так вот он – на кота. Без других вариантов.

Я подошел и поздоровался.

– А, мсье Дмитриев! – Лустало улыбнулся и кивнул в сторону ринга. – Безумно рад вас видеть!

Размявшись, я начал с гирь. Два пуда, маховые подъемы, по двадцать на каждую руку. Гиря шла ровно, мышцы помнили движение. Потом толчок. Подрыв, подсед, выброс. Чугун взлетал привычно, но к пятнадцатому повтору правое плечо напомнило о себе. То самое, которое мне отбил Жак. Ты глянь, еще до конца не прошло. Хотя это мелочи.

Потом я потаскал штангу – того самого «бульдога» – гриф с шарами на конце. Вес небольшой, но на пятом подходе руки уже заметно устали. Потом тяга к подбородку с легкой штангой, три подхода. Плечи горели.

А теперь мешок.

Мешок. Вот ради чего я, в сущности, и приходил. Прямой левой, прямой правой. Двойка. Тройка с уклоном. Я бил размеренно, без суеты, постепенно наращивая темп. Опилки внутри мешка шуршали и пересыпались при каждом ударе. Стойка, шаг вперед, удар. Разрыв дистанции, шаг назад. Снова шаг, снова удар. Мешок мотался на цепи.

Лустало подошел и встал рядом, скрестив руки на груди.

– У вас левая сильнее, чем правая, – сказал он по-французски. – Необычно, потому что вы правша.

– Почему-то левой всегда получилось бить лучше. Я не виноват!

Лустало засмеялся.

Я продолжил работать. Бил мешок, пока не выдохся окончательно. Так, на сегодня наверное все.

Я попрощался с Эрнестом и пошел в раздевалку. Сел на скамью, закрыл глаза. Мышцы мелко подрагивали. Пульс стучал в висках. Минуты три просто сидел, не двигаясь.

Хорошо.

Принял ледяной душ, переоделся и пошел к выходу.

На выходе из зала столкнулся в дверях с Жаком. Француз занимал собой весь проем. Увидев меня, расплылся в широкой улыбке и хлопнул по плечу с такой силой, что я качнулся вбок.

– Дмитри! Уже уходите? Рано!

– Устал! Я тренировался почти два часа!

– Устал? – Жак фыркнул. – Мсье, усталость, это для стариков вроде Лустало. Приходите завтра! Руками вы умеете гораздо лучше меня, но мне кажется, что я могу научить вас некоторым ударам ногами. Завтра я покажу вам одну вещь – удар с разворота. Страшное дело. Придете?

– Приду.

– Bon!

Он хлопнул меня по больному плечу и ушел в зал, напевая что-то себе под нос. Я потер плечо и вышел.

На Стремянной было темно. Фонари горели редко, и свет от них еле доставал до тротуара. Осенний ветер тащил по мостовой мокрые листья. Я поднял воротник пальто и быстро пошел к дому. Ноги гудели после тренировки. Но голова была пустая, легкая. Впервые за весь день я ни о чем не думал, даже несмотря на записку Николая.

* * *

В кабинете было тепло и тихо. Тяжелые портьеры задернуты, на письменном столе горела лампа под зеленым абажуром. За столом сидел хозяин кабинета и просматривал бумаги.

Высокий вошел первым. Коренастый за ним. Оба остановились у двери, не проходя дальше. Ждали.

Хозяин поднял голову от бумаг.

– Что у вас.

Высокий откашлялся.

– Доктор сегодня приезжал. Осмотрел, остался доволен. Сказал, что заживает нормально. Ваш сын ведет себя спокойно, никуда не рвется, ни с кем не хочет поговорить. Но есть и проблемы.

– Какие проблемы?

Высокий переглянулся с коренастым.

– За доктором, возможно, следят, – сказал высокий. – Точно сказать нельзя, но исключать такое тоже не стоит. Когда мы забирали его, за нами некоторое время ехала коляска. Потом отстала. Может, совпадение, а может, и нет. Сказать трудно. Но до дома, где находится Николай, она не направилась. Но как-то странно все.

Хозяин кабинета откинулся в кресле.

– Кто это может быть?

– Не знаем. На полицию или охранку не очень похоже. Те работают несколькими экипажами, сменяют друг друга. Но такого не было, половину пути за нами точно никто не ехал. Такое впечатление, что это кто-то третий. Кто – пока можно только гадать.

– И давно следят?

– Не могу сказать наверняка. Сегодня заметили впервые. Но мы все эти дни смотрели, нет ли хвоста, и ничего не обнаруживали.

– Вы можете установить, кто это?

– Попробуем, хотя это непросто.

– Хорошо, идите, – мрачно сказал хозяин кабинета.

* * *

* * *

Глава 16

Тимофей сидел на корточках возле клеток и кормил Бандита из рук. Серый кобель, еще недавно скалившийся на всех, подставлял морду и жмурился. Тимофей обернулся, вытер ладони о фартук.

– Вадим Александрович, вы поглядите на Хвата. Он ночью лаял, я думал, случилось что-то. А он просто на кошку.

Кудлатый Хват прижимался к решетке и вилял хвостом. Абсцесс на шее теперь выглядел как плоская корка. Я присел, отщелкнул крючок клетки. Хват дернулся, но не отпрянул. Привык.

Я аккуратно снял повязку. Корка подсохла, края раны стягивались розовой, чистой тканью. Ни покраснения, ни отека. Запах гноя, от которого неделю назад хотелось отвернуться, исчез. Осталось только чуть влажное пятно в центре, где мазь еще работала. Я взял бинт.

Перевязал, заложил свежую порцию мази. Хват уже не боялся, только подергивал ухом, когда я затягивал узел.

Следующим был Волчок. Черный песик с белой грудью лежал на боку и даже не встал, когда я открыл клетку. Не от слабости. Просто привык, что ничего плохого не будет. Лапа, распухшая вдвое от гнойного свища, теперь почти вернулась к нормальному размеру. Я ощупал сустав, согнул, разогнул. Волчок дернул лапой, но без агрессии. Больновато еще, но терпимо. Свищ закрылся, кожа вокруг была сухой, без корок и выделений. Отек сходил.

– Этому можно через пару дней бинт снять совсем, – сказал я Тимофею. – Пусть лапа дышит.

– Так ведь оближет всё.

– Поставим воротник еще на день-два, для верности.

Жук встретил меня стоя. Вот этот точно шел на поправку быстрее всех. Рваная рана теперь затягивалась молодой кожей по краям. Центр еще был открыт, но грануляция шла ровно, без гноя, без воспаления. Я промыл рану, наложил мазь, забинтовал. Жук стоял смирно и только поворачивал голову, следя за моими руками.

Бандит оставался самым тяжелым. Крупный серый кобель, кусачий и злобный, с обширной раной на бедре от укуса, осложненной некрозом. Неделю назад я срезал мертвые ткани, промыл, заложил мазь. Морду ему тогда замотали, потому что он мог оттяпать палец. Сейчас Тимофей придерживал пса за холку, и тот рычал, но уже без прежнего бешенства. Привыкал. Я размотал бинт. Рана уменьшилась вдвое. Края подсыхали, зеленоватый налет исчез полностью, мертвая ткань больше не появлялась. Грануляция была чистой, розовой. Мазь делала свое дело.

Четыре собаки. Четыре гнойных раны разной тяжести. Все четыре затягивались. Без лихорадки, без ухудшений, без нагноения. Плесень работала.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой. Тимофей смотрел на меня, прищурившись.

– Вадим Александрович, а ведь это лекарство и людям можно?

– Можно. Затем и на собаках проверяем, чтоб на людях разрешили.

Рыжик сидел у своей будки и подпрыгивал, увидев меня. Я наклонился, почесал ему за ухом. Правое ухо, на котором неделю назад я обработал раствором бриллиантового зеленого глубокую царапину, было совершенно чистым. Зеленое пятно еще держалось на шерсти, но кожа под ним зажила полностью. Ни корки, ни покраснения, ни шелушения. Обычная здоровая кожа.

Никакой аллергической реакции. Никакого раздражения. Очищенный краситель оказался абсолютно инертен по отношению к живой ткани. Я это знал, разумеется. Но одно дело знать, и другое дело продемонстрировать. Первый успешный опыт на живом организме.

Собственно, Беликов распорядился начать применять зеленку на пациентах еще три дня назад. Но мы решили подождать. Провизор Зайцев был настроен скептически, и если бы мы стали мазать больных зеленой краской, не дождавшись его согласия, это могло обернуться проблемами (вплоть до проверки больницы), если б провизор начал бы направо и налево рассказывать медицинским чиновникам о том, что в Тверской больнице лечат больных красителем.

Другое дело, если он увидит результат своими глазами.

Я попросил Тимофея найти Зайцева и позвать его во двор.

Через десять минут провизор появился. Аккуратно подстриженная бородка, внимательные темные глаза. Он шел неторопливо, словно делал мне одолжение. Впрочем, с его точки зрения, так оно и было.

– Прошу вас, взгляните, – сказал я.

Зайцев остановился в двух шагах от клеток. Потом нагнулся и стал смотреть.

Я открыл клетку Хвата и показал рану. Зайцев молча глядел. Потом показал Волчка. Жука. Бандита.

Провизор смотрел внимательно, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме профессионального внимания. Он не трогал собак, не лез руками, просто смотрел. Один раз попросил повернуть Жука, чтобы видеть рану при свете. Я повернул.

– Несколько дней назад было гораздо хуже, – констатировал Зайцев.

– Обширные гнойные раны. У Бандита некроз тканей. У Волчка свищ с гнойным отделяемым. Хват имел большой абсцесс, я его вскрыл и дренировал. У Жука старая рваная рана, которая не заживала.

– Сколько раз меняли повязки?

– Каждый день. Промывка, новая порция мази, чистый бинт.

– Других средств не применяли? Карболку? Иодоформ?

– Только мазь. Промывал раны кипяченой водой.

Зайцев выпрямился.

– Что ж, – сказал он наконец. – Любопытно. Динамика у всех четырех положительная. Но делать выводы рано. Четыре случая, это, знаете ли, небольшая статистика. Собаки молодые, здоровые. У них и без вашей мази могло бы затянуться.

Я промолчал. Он был прав формально. Но мог бы быть и менее категоричен.

– Покажите Рыжика, – сказал Зайцев.

Мы подошли к будке. Рыжик завилял хвостом, увидев нового человека. Зайцев нагнулся и осмотрел ухо. Провел пальцем по зажившей коже. Рыжик дернул ушами, но не от боли, от щекотки.

– Это тот самый раствор бриллиантового зеленого?

– Да. Очищенный от примесей методом перекристаллизации, который вы наблюдали. Нанесен однократно.

Зайцев помолчал. Потрогал ухо еще раз. Рыжик лизнул ему руку.

– Что касается этих четырех, – он кивнул в сторону клеток, – я бы хотел посмотреть еще через неделю. Несколько дней – это скорее начало наблюдения. Возможны рецидивы. Возможно вторичное нагноение.

Пауза.

– А вот с этим, – он показал на Рыжика, – похоже, действительно чисто. Раздражения нет. Воспаления нет. Аллергической реакции нет. Царапина зажила в нормальные сроки. Препарат, по всей видимости, не причинил вреда.

«По всей видимости, не причинил вреда». Для Зайцева это было почти восторженным одобрением. Я кивнул.

– Благодарю.

– Пожалуйста, – сказал Зайцев. – Но это не значит, что я всецело уверен в возможности его применения на людях. Риск все равно есть.

Он развернулся и пошел к зданию. Спина прямая, шаг размеренный. Ни грамма лишнего энтузиазма.

Одна собака. Ну да. Зато какая.

Теперь можно было двигаться дальше. Беликов ждал именно этого, молчаливого признания провизора, что хотя бы зеленка безвредна. С мазью сложнее, там Зайцев будет упираться до последнего. Но зеленка была первым шагом.

В тот же день после обхода я зашел к Беликову.

– Зайцев смотрел. Сказал, что зеленка, по всей видимости, безвредна.

– «По всей видимости». Ну что ж. Для Ивана Павловича это уже много. Начинайте, как мы планировали. С добровольцев. С грамотных. Без расписки ни одного мазка. Пусть пишут, что согласны. Мне только не хватало жалобы, что мы красим людей неизвестной краской.

Короче, берем пациентов с мелкими ранами, ссадинами, неглубокими порезами. Объясняем, что предлагаем обработать новым антисептическим средством. Спрашиваем согласие. Пациент расписывается в специальной бумаге, в которой указано, что он добровольно разрешает использовать экспериментальный препарат. Этакий протокол информированного согласия за полвека до изобретения самого понятия.

Проблема в том, что расписаться может только грамотный. А наша лечебница обслуживала всякую публику, в том числе и самую бедную. Мастеровые, чернорабочие, прислуга. Грамотными были, мягко говоря, не все.

Тем не менее они нашлись очень быстро. Первым добровольцем стал конторский служащий с рассеченной бровью. Он пришел в приемный покой, я осмотрел рану, объяснил, что могу обработать новым средством. Он с сомнением посмотрел на склянку с ярко-зеленой жидкостью, но расписался.

– Щипать будет? – спросил он.

– Немного. Спиртовой раствор.

Я обмакнул тампон и провел по краям раны. Служащий дернулся, но терпел. Зеленка легла ровно, ярким пятном на бледной коже.

– И что теперь?

– Теперь не мочить сутки. Завтра покажетесь.

– А почему зеленая?

– Потому что краситель зеленый, – сказал я. – По улице идти не стесняйтесь, решат, что маляр.

Он хмыкнул и ушел. Второй была горничная из приличного дома, порезавшая руку о разбитый стакан. Порез неглубокий, но длинный. Я обработал, она расписалась аккуратным почерком, как учили в приходской школе. Третий, приказчик из бакалейной лавки, содрал кожу на ладони, таская ящики. Здесь зеленка легла особенно хорошо, ссадина была поверхностная.

За утро набралось пять человек. Пятеро расписавшихся, пятеро обработанных. Начало.

Трофимов, наблюдавший за процессом, заметил:

– Вадим Александрович, они потом в зеркало глянут и решат, что их проклял кто-то. Зеленые, как лешие.

– Главное, чтобы не гноились, – ответил я.

После обеда я нашел Тимофея в мастерской. Он чистил напильником какую-то деталь и насвистывал. С тех пор как я провел с ним сеанс по методу Бехтерева, слесарь не пил. Совсем. Это само по себе было чудом, учитывая, что до того Тимофей уходил в запой каждые две-три недели. Теперь его энергия, не расходуемая на водку, вся шла в работу. Мастерил он с утра до вечера, и руки у него были золотые.

– Тимофей, собирайся. Едем на «Треугольник».

Он отложил напильник, вытер руки. Через двадцать минут мы тряслись на извозчике к Обводному каналу, где стояли корпуса Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры «Треугольник».

Шварц ждал нас в своем кабинете.

Дыхательный мешок лежал перед нами, и это была уже совсем другая вещь, чем наш кустарный прибор из футбольной камеры. Овальный корпус из темно-красной резины, чуть сплюснутый с боков, гладкий, с ровными швами. Он удобно ложился в ладонь, пальцы сами находили правильное положение. Сожми, отпусти, мешок упруго возвращается к прежней форме. Никаких дощечек, никаких пружин снаружи. Пластинчатый предохранительный клапан, штампованные мембраны на вдох и выдох.

Тимофей взял мешок в руки, повертел, сжал несколько раз. Послушал, как щелкает клапан. Одобрительно хмыкнул.

– Не побоюсь сказать, Вадим Александрович, машинка что надо.

Шварц показал и тренажер. Штампованный жестяной цилиндр с промышленной стеклянной трубкой, на которой уже была нанесена шкала. Внутри тот же резиновый пузырь, имитирующий сопротивление легких. Вещь серьезная, фабричная, без следов кустарщины.

– Всё по чертежам, – сказал Шварц. – Клапан срабатывает, когда надо. Я проверял лично шестнадцать раз.

Шестнадцать. Не пятнадцать и не семнадцать. Действительно считал.

Шварц упаковал мешок и тренажер в картонную коробку, проложив стружкой. Я поблагодарил его, мы погрузили коробку в пролетку и поехали обратно.

В больнице я поднялся к Беликову и поставил коробку на стол. Веденский был уже здесь.

Беликов достал мешок, осмотрел, сжал несколько раз. Послушал клапан. Заглянул в патрубок. Посмотрел тренажер. Молча кивнул.

– Хорошая работа. Что мы делаем теперь, перед направлением механизма в Комитет? Правильно, получаем отзыв одного из медицинских светил. Рекомендацию, от которой нельзя будет отмахнуться.

Он снял очки, положил на стол.

– Вадим Александрович, вы знаете, кто такой Иван Петрович Павлов?

Я посмотрел в сторону, чтобы скрыть свое выражение лица.

– Физиолог. Профессор Военно-медицинской академии. Институт экспериментальной медицины.

– Не просто физиолог. Павлов выдвинут на Нобелевскую премию. Объявление будет со дня на день. Если он станет лауреатом, а к тому всё идет, его слово будет весить больше, чем мнение любой комиссии.

Я понимал, куда он ведет. Рекомендация Павлова закроет рот всем Савельевым, Зандерам и Щегловым вместе взятым. Ну, почти.

– Я звонил ему сегодня утром, – продолжил Беликов. – Попросил о встрече. Он сказал, чтобы приезжали сегодня в пять. Лаборатория физиологического отделения. Времени немного, но посмотрит.

– Едем втроем, – сказал Беликов. – Вы, я и Веденский. Борис Михайлович представлял метод, ему и отвечать на вопросы. Но есть одно условие.

– Не спорьте с ним.

– С Веденским? – пошутил я, насмешливо поглядев на него.

Тот усмехнулся.

– С Павловым, – хмыкнул Беликов. – И не перепутайте пожалуйста фамилии. Иван Петрович, как бы это сказать, не из тех, кто терпит возражения. Он может резко оборвать, может накричать, может разобрать вашу ошибку так, что захочется провалиться сквозь пол. Характер тяжелый. Но это не чиновный дурак и не профессор-рутинер. Это человек колоссальной научной дисциплины. Если он скажет «нет», значит, у него есть основания. Выслушайте и не лезьте в бутылку. Особенно вы, Вадим Александрович.

– Почему особенно я?

Беликов посмотрел на меня поверх очков.

– Потому что мало ли что.

Институт экспериментальной медицины располагался на Аптекарском острове, у Лопухинского сада. Мрачноватое здание с тяжелым фасадом, окна без занавесок. Привратник провел нас по длинному коридору, пахнувшему карболкой и чем-то еще, я даже не понял, чем, и открыл дверь в лабораторию физиологического отделения.

Помещение было огромным и казалось тесным одновременно. Высокий потолок, мрачное электричество, два ряда окон, забранных проволочной сеткой. Каменный пол, местами с пятнами, которые я предпочел не разглядывать. По стенам тянулись длинные деревянные столы, заваленные аппаратурой: кимографы с закопченными барабанами для записи, стеклянные манометры, резиновые трубки, пробирки, зажимы. На одном столе стоял громоздкий прибор для измерения давления крови, соединенный с системой трубок. На другом лежали хирургические инструменты, разложенные с математической аккуратностью. В углу виднелась операционная доска для собак, станок Павлова, с ременными фиксаторами. Рядом на полке стояли банки с препаратами, по виду фистульные канюли разных размеров.

Павлов стоял у стола спиной к двери и что-то записывал. Невысокий, крепкий, широкоплечий, с окладистой бородой, тронутой сединой. Ему было пятьдесят пять, но двигался он быстро и резко. Глаза живые, острые, внимательные.

Он обернулся, оглядел нас и кивнул на стулья вдоль стены. Стулья были жесткие, деревянные, без подушек. Здесь не рассиживались.

– Добрый день, – сказал Павлов. – Садитесь. Кто с вами?

– Ординаторы Веденский, Борис Михайлович и Дмитриев, Вадим Александрович. Собственно, авторы метода.

Обманул, короче, Беликов будущего нобелевского лауреата. Но деваться было некуда. Сказать «палатный надзиратель» – значит, превратить встречу в цирк.

Павлов скользнул по мне взглядом. Задержался на секунду.

– Я слышал о вашей трубке, – сказал он, сел на табурет напротив и скрестил руки. – И о скандале в Хирургическом обществе тоже слышал. Савельев с Щегловым устроили вам трепку, насколько мне известно. Что привезли?