Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

– Договорились, – сказал Беликов.

– И еще одно. Если кто-нибудь из чиновников Медицинского департамента или фармакопейного комитета спросит меня, применяется ли в лечебнице нефармакопейное средство, я промолчать не смогу. Лгать я не буду. Это мой принцип.

– Справедливо, – кивнул Беликов. – Мы не просим вас лгать. Мы просим не рассказывать о том, о чем вас не спрашивают.

Зайцев посмотрел на Беликова долгим взглядом. Потом на меня. Потом на Веденского.

– Хорошо, – сказал он. И вернулся к своей ступке.

Мы вышли. В коридоре Веденский тихо сказал:

– Мог бы и проще согласиться.

– Мог бы, – ответил Беликов. – Но тогда бы это был не Зайцев.

К вечеру в ординаторскую постучал сторож.

– Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Знакомый веснушчатый паренек. Конверт. Почерк Ады.

Неужели еще один литературный вечер? Что-то я устал от поэзии Бальмонта. Хотя нет, Бальмонта мы уже прошли. Может, теперь Брюсов? Или Мережковский? Кого еще она не успела мне показать? Как у них с вредными привычками?

Я вскрыл записку.

«Дорогой В. А. Приходите сегодня вечером. Просто так. Мне хочется вас видеть. Ваша А.»

Ни стихов, ни вечеров, ни поэтов. Просто так.

Ну хорошо. Просто так. Что бы это ни значило.

Рабочий день закончился. Я переоделся, причесался. На извозчике доехал до Потемкинской. Знакомый дом, пять этажей, запущенный подъезд, шатающиеся перила. Четвертый этаж, налево.

Позвонил.

Ада открыла не сразу. Ждал с полминуты. Потом дверь отворилась.

В квартире было темно. Ни одной лампы. Зато на пианино горели свечи, на подоконнике горели свечи, на столе горели свечи. Штук десять, не меньше. Огоньки отражались в стеклах окна, в лаковой крышке пианино, в бутылках из-под вина, которые служили подсвечниками. Комната выглядела совсем иначе, чем обычно. Мягче. Теплее.

Ада стояла в дверях. На ней был шелковый халат, темно-бордовый, с широкими рукавами. Волосы распущены, падали на плечи. Лицо без пудры, без румян. Темные глаза, тонкие брови.

– Здравствуй, – сказала она.

– Здравствуй.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Закрыла дверь. Повернулась.

Смотрела на меня. Молча. Секунду, две, три.

Потом халат соскользнул с ее плеч на пол. Шелк упал бесшумно, мягкой волной. Под халатом ничего не было.

Свечи горели. Тени играли на стенах, на потолке с осыпавшейся лепниной, на стопках книг у стены.

* * *

Глава 24

…Утром, когда я заканчивал обход, во двор вбежал веснушчатый паренек. Тот самый, что обычно носил записки с Потемкинской. Он дождался меня, сунул в руку конверт, получил две копейки и тут же убежал.

Конверт оказался толще привычного.

Записки Ады всегда были короткие. Несколько строк. А тут целый лист, сложенный вчетверо и исписанный ее быстрым почерком, в котором буквы заваливались, будто все время куда-то спешили.

Опять зовет, решил я. Кого-нибудь читают. Брюсова, должно быть. Или какой-нибудь диспут о новой прозе. Я сунул письмо в карман халата и дочитал лист назначений. Пациенту пора было снимать компресс.

Развернул я лист только в ординаторской, когда выпала свободная минута.

'Милый, далекий мой В. А.

Не ищите меня. К тому часу, когда Вы это прочтете, меня уже не будет в городе. Я уезжаю. И не спрашивайте куда, я и сама пока не знаю. Знаю одно, здесь больше нельзя.

Мы оба понимали, что у наших отношений нет продолжения. У таких встреч его и не бывает. Они хороши ровно до той минуты, пока двое не начали друг друга утомлять. А после превращаются в привычку, в тяжесть, и от прежнего света не остается ничего. Я не хочу видеть, как Вы станете уставать от меня. И сама уставать не хочу.

Лучше уйти, пока между нами один только свет. Пока я помню Вас таким, каким Вы были в тот вечер со свечами, а не таким, каким Вы сделались бы через год – уставшим от моих капризов и косящимся на часы.

Вы лечите тела. А я не лечу никого, я лишь пишу о том, чего нет. Нам не суждено было идти рядом долго, и в этом ничьей вины нет. Так распорядилась жизнь, а с нею не спорят, ей покоряются.

Прощайте. Будьте живы и здоровы дольше всех, кого знаете. И если когда-нибудь вспомните, не сердитесь.

Ваша, теперь уже ничья, А.'

Я дочитал. Перечитал последнюю строчку. «Теперь уже ничья». Красиво. Она и в прощальном письме осталась поэтессой.

Ну вот и все.

Странные у нас были отношения. Никуда не ведущие, как кошка, которая приходит, когда ей вздумается, а потом исчезает на неделю. Хорошо, легко, без каки-то обязательств. И поэтому никакого будущего. Это не строят на годы. Да оно и не задумывалось на годы… оно вообще никак не задумывалось.

Может, и правда так лучше. Оборвать, а не тянуть, ожидая, пока надоест.

Куда она уехала, гадать бессмысленно. В Москву. За границу. К морю, в декадентскую Ялту, к таким же, как она, или в какую-нибудь далекую колонию с верандой и мольбертами. Перелетная птица. Сегодня здесь, завтра нет.

Допивать чай не стал, он остыл, пока я читал письмо. Пора работать. Больных твоя личная жизнь не интересует.

В палатах все шло обыкновенным порядком. С одного сняли компресс, грудь дышала чисто, хрипов не было. Старик с грыжей, которого Лебедев зашивал на той неделе, просился домой, и его отпустили, наказав не поднимать тяжелее чайника (черта с два он послушается, но это уже не наша забота). Одному перевязали ногу.

Потом в больнице появился новый пациент – подмастерье. Привел его хозяин по имени Семен, кряжистый мужик в кожаном фартуке, и сразу принялся объяснять, что мальчишка дурак, что под верстаком вечно гвоздей насыпано, что сколько раз говорено – разуваться нельзя. Парень стоял рядом на одной ноге, держась за дверной косяк. Лет пятнадцать, тощий, в посконной рубахе, лицо серое. Вторую ногу он поджимал и не ставил на пол.

– Он мне теперь неделю не работник, – бубнил мужик.

– Сядь, – сказал я мальчишке. – Вот сюда, на кушетку. Ногу клади.

Он доковылял и сел. Нога была замотана грязной тряпкой, поверх портянки, и тряпка с одного края промокла бурым.

Я размотал тряпку. Портянка под ней присохла, и я отмочил ее теплой водой, прежде чем снимать. Ступня грязная, мозолистая, подошва как подметка. На своде, ближе к пятке, темнела ранка. Маленькая, с копейку, с черными запекшимися краями. Из нее при нажатии выступила капля крови, темная и густая.

– Чем напоролся?

– Гвоздем, – сказал мальчишка. – Сапожным. Длинным таким.

– Где он?

– Вытащили. Хозяин вытащил.

Хозяин закивал, довольный собственной расторопностью. Я нажал на подошву вокруг ранки. Парень дернулся, охнул.

– А целиком вытащили?

– Чего?

– Целиком гвоздь вытащили или могло остаться что-то?

Мужик задумался. Лицо его медленно вытягивалось.

– А кто ж разглядывал. Кровь, он орет. Я ухватил клещами да и выдрал. Кажись, целый.

Кажись. Замечательно. Колотая рана в стопу ржавым сапожным гвоздем, который тащили клещами из мастерской, где этими клещами полчаса назад правили подметки. Если кончик обломился, он сидит сейчас где-то там, в глубине, между костями. А ржавчина, грязь, кусочки кожи с подошвы загнаны вглубь по всему каналу. Узкому, длинному, без доступа воздуха. То самое, что нужно одной широко известной бактерии для счастливой жизни. Столбняк. Вот о чем надо думать в первую очередь.

Но сначала железка.

Рентгена нет. Точнее, есть, но «не про нашу честь». Так просто не возьмешь и не повезешь пациента на него. Значит, надо действовать иначе.

Я взял тонкий пуговчатый зонд и осторожно ввел в ранку. Канал шел вглубь и чуть в сторону, к плюсне. Зонд погружался легко, почти на полтора дюйма, потом уперся. Мягко. Точно не в кость. Я качнул его. Уперся снова, и я почувствовал то что не нужно. Похоже, металл трется о металл.

– Сидит там что-то, – сказал я спокойно и негромко.

Трофимов наклонил голову.

– Обломился?

– Похоже. Кончик в ноге.

Хозяин за спиной засопел.

– Дай бог не выдумываете, ваше благородие. Вроде цельный он был.

– Тогда у него в ноге растет железо само по себе, – сказал я, не оборачиваясь. – Трофимов, давай пожалуйста кокаин.

Достать его через ту дырку, в которую он вошел, было нельзя. Канал узкий, кривой, кончик засел глубоко и боком. Тащить вслепую крючком означало рвать ткань, гонять обломок дальше и, скорее всего, не вытащить. Нужно открыть. Расширить вход настолько, чтобы видеть дно и работать зажимом, а не на ощупь.

– Слушай меня, – сказал я мальчишке. – Сейчас будет немного больно от укола, потом я заморожу место, и ты перестанешь чувствовать. Но я буду резать, и тянуть, и ковырять. Давление ты будешь чувствовать, а боль – нет. Так что не дергайся. Дернешься в неудачный момент, сделаешь хуже себе. Понял?

– Понял, – сказал парень одними губами. Перепугался, однако.

– Держите ему колено. Чтоб нога не ушла.

Трофимов подал шприц. Я обколол кожу вокруг ранки раствором кокаина, по кругу, четырьмя уколами. Парень закрывал глаза и цеплялся пальцами за край кушетки, но ногу держал. Подождали минут пять, пока подействует. Я тронул кожу иглой.

– Чувствуешь?

– Укол чувствую. Но не больно.

– Хорошо.

Спиртом я промыл всю ступню, потом залил рану. Взял скальпель. Узкое лезвие легло поперек ранки, и я провел один разрез через нее, в полдюйма, неглубоко. Кожа разошлась, открылись края канала, и сразу набежала кровь, заполнила. Я провел второй разрез, поперек первого, крест-накрест. Получились четыре лоскута, я отвел их в стороны. Теперь видно стало глубже, но ненамного. Дно тонуло в крови.

– Тампон.

Трофимов подавал марлевые шарики на корнцанге, я промокал, кровь набегала снова. Свод стопы кровит щедро, тут сосудов хватает. Я завел в рану зажим Пеана, бранши сомкнуты, раздвинул ими ткань, осмотрел. Пока ничего. Развел бранши шире, придержал лоскут левой рукой.

– Свет ближе.

Трофимов подвинул лампу почти к самой ноге. На дне, в глубине, между раздвинутыми краями, я разглядел канал, уходящий косо вниз. Там, на пределе видимости, что-то тускло отсвечивало. Не кровь, у крови блеск другой.

Вот ты где.

Я ввел зажим, осторожно, по ходу канала, сомкнутыми браншами. Дошел до упора, до того места, где скрежетнуло раньше. Чуть приоткрыл бранши и стал нащупывать. Обломок ускользал. Я закрывал зажим, ловил пустоту, опять открывал. Кровь заливала поле, и я работал почти вслепую, по ощущению. Тонкое, твердое, скользкое от крови. Поймал, сжал, потянул. Соскочило.

– Зараза, – сказал я тихо.

– Что? – дернулся мальчишка.

– Ничего. Лежи. Тебя не касается.

Хотя, конечно, касалось.

Я промокнул еще раз. Снова завел зажим, теперь чуть глубже и под другим углом, прижал бранши к стенке канала. Под ними что-то твердое. Сжал. Держит. Потянул, медленно, чтоб не сорвалось. Пошло. Туго, цепляясь, но пошло. Я тащил, не дергая, и из раны, из крови показался кончик. Темный, в ржавчине, кривой. Обломок гвоздя с заусенцем на сломе. За этот заусенец он и держался в тканях, как рыболовный крючок.

Я положил его в лоток. Звякнул о металл.

– Вот ваше железо, – сказал я хозяину. – Само выросло.

Мужик уставился на обломок, потом на свои руки, будто это они виноваты.

Теперь надо было проверить, не осталось ли еще. Я снова взял зонд, прошел канал до дна. Стенки, мягкая ткань, кость в глубине. Чисто. Но в канал затащило бог знает сколько грязи, и эту грязь оттуда надо выгнать всю, до последней крошки.

– Перекись.

Я набрал в шприц перекиси водорода и промыл канал под напором. Из раны пошла розовая пена, зашипела, вынесла с собой темные ниточки, волоконца, крупинки. Раз промыл, другой, третий, пока пена не пошла чистая. Потом снова спирт. Потом я взял ножницы и обрезал края разрезов там, где кожа была размозжена клещами и не годилась. Размятое, нежизнеспособное мясо в такой ране это пища для гнили. Лучше срезать сразу.

Рану я не зашил. Колотую рану, да еще загрязненную, зашивать наглухо нельзя. Под швом, без воздуха, в тепле и крови, гниль разойдется так, что потом придется резать пол-стопы. Я оставил ее открытой, заложил полоску марли, пропитанной йодоформом, рыхло, чтобы отделяемое выходило наружу. Сверху повязка с пенициллиновой мазью – теперь же мы используем ее в больнице.

– Готово, – сказал я мальчишке. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, но дышал ровно. – Самое противное позади.

– Я и не кричал почти, – сказал он.

– Вообще не кричал. Молодец.

Семен шагнул к выходу. Решил, что все.

– Погодите, – сказал я.

– Чего еще? Вынули ведь.

– Вынули. А теперь главное. Гвоздь ржавый, из земли считай. Рана глубокая. После такой бывает болезнь, столбняк. Слыхали?

Хозяин нахмурился. Слыхал, видно.

– Это когда сводит? Челюсти?

– Это когда сводит. Сначала челюсти, потом спину дугой, потом дышать нечем. И умирают почти все, кого прихватит. От такой вот точно ранки и умирают, через неделю-полторы, когда уже и думать про нее забыли. Так вот, чтоб не было, есть прививка. Сыворотка. Ввожу сейчас, под кожу, и риск падает во много раз. Без нее я его не отпущу вас.

– А стоит-то она сколько? – сразу спросил Семен.

Вот оно. Главный вопрос некоторых людей.

– Недорого, – сказал я, потому что объясняться было долго. – Земская. Считайте, даром. Соглашайтесь, хозяин, не то парень вам не на неделю работником стать перестанет, а навсегда.

Подействовало. Мужик засопел и махнул рукой. Да, убытки большие.

Сыворотка у нас была. В таких больницах, как наша, она являлась редкостью, но у нас имелась. Трофимов принес ампулу, я набрал дозу и ввел мальчишке под кожу на животе. Тот терпел молча, после ноги это были пустяки.

– Теперь слушай и запоминай, а лучше Семен пусть запоминает, ты-то забудешь. Повязку не мочить. Ходить поменьше, на ногу не наступать, дня три лучше вообще полежать. Через два дня прийти на перевязку, обязательно. И вот еще. Если вдруг шею станет ломить, или челюсти сводить, или спину, или жевать тяжело, тогда не ждать, не лечиться дома, а сюда тут же, хоть ночью. Понял меня?

– Понял, – сказал мальчишка.

– Семен?

– Да понял, понял. Шея, челюсть, везти. Запомнил.

– Хорошо.

Трофимов выписал ему квитанцию. Хозяин полез за кошельком, долго в нем рылся, выскреб что-то. Мальчишку он повел к выходу, придерживая под локоть. Теперь, когда заплачено, был с ним почти ласков.

В дверях парень обернулся.

– Ваше благородие. А железку-то можно забрать? На память.

Я выудил обломок из лотка, отдал.

– Бери.

Он положил его в карман и захромал в коридор. Трофимов проводил его взглядом и взялся убирать со столика окровавленные тампоны.

– Чудной народ, – сказал он. – Чуть ногу себе не сгноил, а железку на память.

– Дай бог, чтоб только на память, – сказал я и пошел мыть руки.

К часу текучка иссякла. Сторож принес почту. Несколько газет, два аптечных счета и казенный конверт с печатью Фабричной инспекции.

Вот это уже любопытно.

Я вскрыл его ножом для бумаги. Внутри лежал отпечатанный на машинке лист с входящим номером и подписью. Жутко сухим казенным языком сообщалось, что по заявлению представителя городской лечебницы на Тверской улице комиссия произвела осмотр помещений Главной водопроводной станции и опрос служащих. Установлено систематическое нарушение правил эксплуатации топок. Приказ закрывать дымовые задвижки до полного прогорания угля отдавался лично управляющим станцией Себрюковым Аркадием Николаевичем с целью сокращения расхода топлива. Аналогичный случай отравления имел место в минувшем году и оставлен без последствий.

Дальше шло главное.

И оно мне понравилось!

Управляющий станцией Себрюков от должности отстранен. Материалы дела переданы в прокуратуру окружного суда. В отношении Себрюкова возбуждено уголовное преследование по статье о нарушении правил, повлекшем увечье людей.

Отлично.

Не каждый день угрозы прессой и удар кулаком по шкафу дают такой урожай. Помощник инспектора, видно, и впрямь не захотел читать о себе в «Петербургском листке». Себрюков экономил уголь и доэкономился до арестантской роты. Хотя справедливость в этом городе вещь редкая и обыкновенно опаздывающая.

Я показал бумагу Беликову. Он прочел, снял очки, потер переносицу.

– Надо же, – сказал он. – Дошло до суда. Не ожидал, честно говоря. Думал, спустят на тормозах. Как это обычно бывает. А вот и нет, перешибли плетью обух.

– Я тоже не больно надеялся.

– Молодец. – Он надел очки обратно. – Только запомните, Вадим Александрович… Теперь у вас в городском управлении недруги.

– Переживу.

– Переживете. Вы вообще на удивление живучи. – Он усмехнулся. – Идите. И ложитесь сегодня пораньше. Завтра нам с вами и Борисом Михайловичем рано вставать. К принцу не опаздывают.

К принцу. Да, опаздывать будет нехорошо.

Домой я шел пешком. Извозчиков на Тверской хватало, но хотелось проветрить голову.

На Суворовском фонари уже горели. Тучи к вечеру разнесло, что для Петербурга в октябре почти чудо, и небо стояло чистое, темное, с россыпью звезд. Холодно, сухо, тихо. У парадного, на ящике сидел сосед Николай и курил папиросу. Кутался в пальто, воротник поднят.

– Доброго вечера, Вадим Александрович.

– Добрый.

– Какие звезды нынче. Редко их у нас увидишь, – произнес Николай, посмотрев в небо.

Я тоже задрал голову. Звезд и правда было много. Я в них ничего не смыслил, ни одного созвездия назвать не мог, кроме ковша, но смотреть было приятно.

И тут одна сорвалась.

Прочертила небо наискось, коротко, ярко, от зенита куда-то к крышам, и погасла, не долетев. Я едва успел заметить.

Николай вынул папиросу изо рта.

– Видали?

– Видал.

– Падучая. – Он помолчал, глядя туда, где она пропала. – Непонятная она какая-то.

– Что ж непонятного? Звезда упала.

– Да вот непонятно, к чему. Бабка моя, бывало, говорила, надо желание загадывать. А дед наоборот, не к добру это, к покойнику или к другой беде. А учитель в селе нашем сказал, что это вовсе и не звезды, а камни небесные, и гадать тут нечего. Вот и пойми, что делать. То ли желание загадывай, то ли крестись. Странно все, одним словом.

– Может, ни к чему, – сказал я. – Просто камень упал.

– Может, и так. А может, и нет. Поди знай.

Постояли еще немного. Звезды больше не падали. Я пожелал Николаю доброй ночи и пошел к себе.

В комнате было холодно, я опять с утра не закрыл окно. Задвинул раму. Скинул сюртук, повесил на спинку стула. Письмо Ады переложил в ящик стола, к другим бумагам. Сжигать не стал. Зачем. Пусть лежит.

Лег. Долго не засыпал, смотрел в потолок. Думал про завтрашнее. Принц Ольденбургский. Член Императорского дома, генерал, человек, от одного слова которого зависит, поедет ли наш мешок на войну или сгниет в очередной канцелярии. Беликов предупреждал, что нрав у принца бешеный. Накричит, выгонит, через пять минут осыплет милостями, или наоборот.

Ну выгонит так выгонит. Не впервой.

Загадывать желание на падучую звезду я все-таки не стал. Глупости, сказал я и уснул.

…Утром мы выехали втроем. Беликов в лучшем своем сюртуке, при часах с цепочкой, выбрит до синевы. Веденский нервно поправлял рукава. Я, как самый крепкий, нес деревянный ящик, в котором лежали наши сокровища: дыхательная трубка, мешок и тренажер, тот самый запасной комплект, что собрал и семнадцать с половиной раз проверил Шварц.

Особняк принца стоял у воды, тяжелый, серого камня, с чугунными воротами и швейцаром в ливрее. Нас ждали. Молодой адъютант в до ужаса безупречном мундире встретил в вестибюле, проверил по записи, повел наверх. Мраморная лестница, ковры, портреты в золоченых рамах. Веденский шел и озирался, как в музее. Я смотрел прямо перед собой и держал ящик крепче.

В приемной нас усадили и велели ждать.

Ждали долго. Минут сорок. За высокими дверями то стояла тишина, то слышались голоса, один резкий и громкий, другие тихие, заискивающие. Кого-то распекали. Беликов сидел прямо, сложив руки на коленях. Веденский ерзал. Я разглядывал лепнину на потолке и старался не думать, что в ящике у меня самодельная, в сущности, штуковина из вулканизированной резины и латуни, которую сейчас будут рассматривать как государственное дело.

Наконец двери распахнулись. Из приемной, пятясь и кланяясь, выскочил какой-то полковник, красный как рак. Адъютант кивнул нам.

– Прошу. Его высочество вас примет.

Кабинет был огромен. Два окна на набережную, тяжелый стол, карты на стенах, шкафы с книгами и какими-то приборами под стеклом. За столом стоял сам принц.

Высокий, грузный, с крупным лицом и седыми бакенбардами. Глаза навыкате, под ними мешки. Мундир расстегнут на верхнюю пуговицу. Он не сел и нам сесть не предложил, мерил кабинет шагами, заложив руки за спину. Видно было, что предыдущий разговор его не порадовал.

– Беликов? – бросил он, не поворачиваясь. – Городская лечебница на Тверской?

– Так точно, ваше высочество, – Беликов поклонился. – Старший врач Беликов. Со мной ординатор Веденский и… мой сотрудник Дмитриев.

– Сотрудник. – Принц обернулся, оглядел нас всех разом, задержался на ящике в моих руках. – Адъютант доложил, у вас какой-то прибор для дыхания. Для армии. Что там у вас? Показывайте, только живо. У меня сегодня с утра половина Петербурга в просителях, и все умные, все радетели за общее дело.

Мы поставили ящик на стол. Я открыл его, достал мешок, трубку и тренажер, разложил.

– Ваше высочество, – начал Беликов, – суть в следующем. На войне в полевых лазаретах раненым дают наркоз хлороформом. Часты передозировки, у больного на столе останавливается дыхание. Была придумана специальная трубка. Но с ней спаситель быстро выбивается из сил. Но вот это устройство заменяет его легкие.

Принц подошел, взял мешок в руки. Помял. Темно-красная резина упруго подалась и распрямилась.

– И как же это работает?

Тут заговорил я, потому что объяснять железо проще тому, кто его придумал.

– Врач сжимает мешок рукой, ваше высочество. Воздух через трубку идет в легкие пациента. Отпускает, мешок сам набирает воздух. Не нужно дышать в больного. Один человек может работать очень долго. Вот здесь латунный клапан. Если сжать слишком сильно, он стравит лишнее со свистом, чтобы не порвать легкие.

Принц нажал на мешок. Клапан свистнул. Принц хмыкнул, повертел трубку, поднес к окну, поглядел на свет. Потом положил все обратно на стол и скривился.

– Как у вас тут все просто. – сказал он с мрачной насмешкой. – На бумаге всегда гладко. Сжал, отпустил, спас. Дунул в трубочку, и солдат снова жив. А вы лазарет полевой видели? Грязь, кровь, гной, мухи. Вот эта ваша резиновая груша через два дня в такой грязи во что превратится? Она забьется, слипнется внутри. Клапан грязью засорит, и перестанет он свистеть. Хлам это будет, а не прибор. Понадеетесь на него, а он подведет, и помрет ваш солдат не от хлороформа, а от вашей фитюльки. Ненадежная штука.

Беликов слегка побледнел. Веденский смотрел в пол. По всем правилам сейчас полагалось согласиться, поблагодарить за науку и откланяться.

Я согласиться не мог. Потому что принц был неправ, а молчать, когда дело валят на ровном месте, я не умею.

– Позвольте возразить, ваше высочество.

В кабинете стало тихо. Беликов чуть слышно втянул воздух. Принц медленно повернулся ко мне, поднял бровь.

– Попробуйте!

– Я хочу возразить не вам, а сомнению. – Я взял мешок со стола. – Вы правы, в полевых условиях грязь губит любой прибор. Но именно поэтому здесь нет ничего лишнего. Резина моется. Окунул в карболовый раствор, протер, и снова чист. Внутри ему слипаться нечем, там воздух. Трубка разборная, кипятится. Клапан, – я отвинтил латунный цилиндр и положил перед принцем, – снимается в три оборота, разбирается, продувается и ставится назад. На это уходит минута. А чтобы фельдшер не понадеялся вслепую на клапан, который и впрямь может засориться, к мешку идет вот это.

Я придвинул тренажер, жестяной бидон со стеклянной трубкой и водяным манометром.

– Тренажер. На нем фельдшер учится сжимать мешок с верным усилием, не доводя до клапана вовсе. Красная черта на сорока сантиметрах водяного столба. Жмешь так, чтобы вода до черты не доходила. Научился, и клапан тебе уже почти не нужен, он только страховка. Прибор простой нарочно, ваше высочество. Чем меньше в нем хитрого, тем меньше ломаться. Сложную машину грязь убьет, вы совершенно правы. А эту нет.

Принц молчал. Смотрел на меня тяжело, исподлобья. Беликов за моей спиной, кажется, перестал дышать вовсе. Я ждал, что сейчас грянет гром.

Но принц вдруг взял клапан, повертел в толстых пальцах, отвинтил кольцо, заглянул внутрь, навинтил обратно. Хмыкнул.

– Минута, говорите.

– Минута, ваше высочество. Меньше.

– Хм. – Он положил клапан. Прошелся по кабинету. Остановился. – А вы дерзкий. Мне тут полковники да генералы в рот заглядывают, поддакивают, лишь бы поскорее выйти, а вы спорите, да еще так уверенно. – Он прищурился. – Вы давно врачуете?

Вопрос упал в тишину, и я почувствовал, как Беликов еще больше напрягся за спиной.

Соврать было легко. Сказать «несколько лет», и все. Но мало ли что. Вдруг наведет справки, и тогда конец всему. Так что резать так резать.

– Я не врач, ваше высочество.

Принц замер.

– Как это не врач⁈

– Диплома у меня нет. Я очень люблю медицину, занимаюсь ею всю сознательную жизнь, читаю, практикую под началом доктора Беликова. Но официально я не врач. И прибор этот, и трубку придумал не доктор. Придумал человек без диплома.

В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тикают часы на каминной полке. Веденский, по-моему, готов был провалиться сквозь паркет. Беликов стоял прямо, но костяшки сжатых кулаков побелели.

Принц подошел ближе. Смотрел на меня в упор, глаза навыкате, в лице ни тени прежней насмешки.

– Почему у вас нет диплома? Вы что, неуч? Гимназию не кончили? Из академии выгнали за буйство?

– Хуже, ваше высочество. У меня в полицейской карточке стоит отметка о неблагонадежности. С нею в академию не примут и диплома не выдадут. А поставили ее не за вину, а по доносу. По причине происков людей, которым я перешел дорогу. Я подавал прошение о снятии этой отметки, но мне отказали. Так что я лечу людей, придумываю приборы для армии и при этом числюсь подозрительным элементом.

Я замолчал. Все, сказал. Теперь либо выгонит, либо…

Принц отвернулся. Прошел к окну, отодвинул портьеру, поглядел сквозь стекло. Постоял так. Потом так резко обернулся, что я думал, заорет на нас.

Но нет.

– Неблагонадежный, – проговорил он с презрением. – Ненавижу это слово. Сколько дельных людей у нас сгнило под этим клеймом. Пока какой-нибудь жандармский писарь решает, кто благонадежен, а кто нет, японцы топят наш флот, а в лазаретах солдаты помирают.

Он подошел к столу, оперся на него обеими руками, навис над нашим мешком и трубкой. Помолчал. Потом поднял на меня глаза.

– Я предложу вам решение, молодой человек. Слушайте внимательно, повторять не стану. На Дальнем Востоке санитарные отряды Красного Креста. Госпитали, поезда, летучие отряды. Готовы поехать на войну? Со всеми своими трубками, мешками, тренажерами, со всем, что у вас в голове припрятано. Будете применять это на раненых, в настоящем деле, не на бумаге. И вот если ваши штуки покажут себя там, в грязи и крови, о которой я говорил, если они спасут людей, тогда я лично, понимаете, лично, на ваших глазах, разорву эту вашу бумагу о неблагонадежности.

Он выпрямился.

– Ну? Что скажете? Или вы только в теплом кабинете храбры?

– Еду, – сказал я.

* * *

Конец 4-то тома, но не конец истории! Продолжение – /reader/603961