Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Гладко лишь на бумаге. В реальной операционной или в грязном полевом лазарете этот «безопасный» мешочек попросту убьет пациента нехваткой кислорода.

Во-первых, физика сжатия. Попробуйте взять в кулак упругий резиновый мяч и выжать из него сто процентов воздуха. Не выйдет. Чтобы выдавить из полулитрового баллона все до последней капли, врачу придется сплющивать его двумя руками, наваливаясь всем весом, до состояния плоского блина. А у него должна быть свободна вторая рука, фиксировать трубку во рту больного. Значит, работать придется одной кистью. Одной рукой он выжмет из этих полулитра в лучшем случае половину. Двести пятьдесят кубиков. Маловато.

Во-вторых, утечки. Даже при трубке, вставленной в гортань, часть воздуха уходит мимо, если трубка не идеально подобрана по размеру. Если в запасе всего пол-литра, до альвеол дойдет еще меньше.

Ну и в-третьих: кто у нас будет лежать на столе? Одно дело, если принесут тщедушного фабричного подростка, ему хватит и трехсот кубиков. А если это будет огромный гвардеец с широченной грудной клеткой? Чтобы она хоть немного приподнялась, потребуется под тысячу миллилитров.

Мешок обязан быть большим. Полтора литра, никак не меньше. Только так врач сможет комфортно, не сводя пальцы судорогой, сжимать его одной рукой ровно наполовину, выдавая ту самую идеальную порцию. Большой объем даст необходимый запас на утечки и свободу маневра: для подростка хватит легкого движения кисти, для гвардейца, уверенного сжатия всей пятерней.

Взял лист и набросал контуры. Полтора литра. Просто, удобно, универсально.

И, повторю, смертельно опасно.

Смотрел на чертеж и понимал, что создал идеальное орудие убийства.

Фельдшер в полевом лазарете, уставший, нервный, вокруг стоны и грохот. Он сжимает мешок двумя руками. Сильно сжимает, потому что стресс, потому что торопится, потому что так учили. Мешок мягкий, податливый, обратной связи никакой. Воздух идет в легкие. Пятьсот миллилитров, легкие наполнены. Шестьсот, альвеолы начинают растягиваться. Семьсот, давление в грудной клетке растет. Тысяча, ребра не пускают грудную клетку дальше, весь избыток давления приходится на легочную ткань. Тысяча двести, стенки альвеол рвутся.

Баротравма. Воздух выходит в плевральную полость. Пневмоторакс. Фельдшер, который пытался спасти человека, убил его.

Круг замкнулся. Инструмент должен быть большим, чтобы работать. И большим он быть не может, чтобы не убить.

Между мешком и легкими пациента должен стоять барьер. Безжалостный и безотказный. Клапан, который сбросит смертельный для человека излишек давления в атмосферу.

Идея проста: пружина, которая удерживает заслонку закрытой, пока давление в системе не достигнет критического порога. Как только порог превышен, пружина сжимается, заслонка отходит, и излишки воздуха стравливаются через боковые прорези. Со свистом. Чтобы фельдшер услышал и ослабил руку.

Критический порог я определил в сорок сантиметров водного столба. Выше этого давления начинается повреждение альвеолярной ткани у здорового человека. У раненого с контузией грудной клетки порог ниже, но сорок сантиметров, это разумный компромисс для универсального устройства.

Нарисовал клапан в разрезе. Корпус латунный, разборный. Две половины на резьбе. Внутри тарелочка на штоке. Под тарелочкой пружина. Четыре прорези по бокам корпуса, в нормальном положении закрытые тарелочкой. При превышении давления тарелочка опускается, прорези открываются, воздух выходит.

Разборный корпус, это важно. В полевых условиях аппарат надо кипятить. После каждого пациента, в идеале. Корпус разбирается, промывается, собирается. Три минуты.

Материал пружины. Вот здесь я задумался надолго.

Сталь? Отличная упругость. Дешевая. Доступная. Но после первого кипячения покроется ржавчиной. После третьего потеряет упругость. После пятого сломается. В госпитальных условиях, где аппарат кипятят ежедневно, стальная пружина проживет неделю.

Нет, не сталь.

Латунь мягкая, не годится для пружин. Медь тоже. Нужен сплав, который держит упругость, не боится воды, пара, многократного кипячения и при этом доступен.

Фосфористая бронза. Медь с оловом и небольшой добавкой фосфора. Сплав, который применяют в судовых механизмах, где постоянная влага, соленая вода, перепады температур. Пружины из фосфористой бронзы стоят в корабельных клапанах и работают годами. Балтийский завод точно имеет этот сплав в номенклатуре. Сделать из него пружину для крохотного клапана, задача на полдня для любого слесаря-инструментальщика.

Окинул взглядом чертеж. Клапан получился компактный, размером с наперсток. Корпус ввинчивается в патрубок мешка между баллоном и трубкой.

Красиво и надежно.

Но недостаточно.

Предохранительный клапан решает только одну задачу: не дает вкачать в легкие лишнее. Но у легких есть вторая фаза. Выдох. Пациент без сознания не может выдохнуть сам, если мешок в этот момент перекрывает ему путь наружу. Точнее, у него есть упругость грудной клетки: ребра сжимаются обратно и выталкивают воздух из легких, это пассивный выдох. Но куда этому воздуху деваться?

Если путь один, обратно через тот же патрубок в мешок, то мешок после выдоха окажется наполнен отработанным воздухом из легких. Углекислота, водяной пар, минимум кислорода. Фельдшер снова сожмет мешок и вгонит в пациента его же собственный выдох. Потом еще раз. И еще. С каждым циклом содержание кислорода в этой замкнутой системе будет падать, а углекислого газа, расти. Через несколько минут пациент задохнется, хотя грудная клетка у него будет исправно подниматься и опускаться.

Значит, нужны два отдельных пути. Один для вдоха, другой для выдоха. Воздух из мешка должен идти в легкие и только в легкие, а выдыхаемый воздух из легких должен выбрасываться наружу, в атмосферу, и ни в коем случае не возвращаться в мешок. Два однонаправленных клапана.

Первый, впускной. Стоит между мешком и патрубком трубки. Когда фельдшер сжимает мешок, давление открывает клапан, и свежий воздух идет к пациенту. Когда фельдшер отпускает мешок и тот расправляется, клапан захлопывается. Мешок набирает воздух через заборное отверстие сзади, а не высасывает его обратно из легких.

Второй клапан, выпускной. Порт выдоха. Расположен рядом с впускным, на той же муфте, между патрубком трубки и предохранительным клапаном. Маленькое отверстие, прикрытое легкой резиновой мембраной. Когда мешок нагнетает воздух, давление прижимает мембрану к отверстию, и весь поток идет в легкие. Когда нагнетание прекращается и грудная клетка начинает пассивно сжиматься, давление в легких становится чуть выше атмосферного. Мембрана отходит, и выдыхаемый воздух свободно выбрасывается наружу.

Таким образом: фельдшер сжал мешок, впускной клапан открылся, свежий воздух пошел в легкие. Фельдшер отпустил мешок, впускной клапан закрылся, мешок засосал свежий воздух через заборное отверстие сзади. Грудная клетка пассивно сжалась, выпускной клапан открылся, отработанный воздух вышел наружу.

Замкнутого контура нет. Каждый вдох свежий.

Нарисовал всю конструкцию в сборе. Овальный мешок полтора литра. Спереди, латунная муфта с двумя клапанами и предохранителем. Патрубок для S-образной трубки. Сзади, заборное отверстие с легким лепестковым клапаном, чтобы мешок набирал воздух только снаружи.

Впускной клапан, простейшая конструкция. Тонкий резиновый диск на латунном штифте. Давление мешка отжимает диск от седла, воздух проходит. Давление со стороны пациента прижимает диск к седлу, обратного хода нет. Никаких пружин, никаких сложных деталей. Резиновый диск, латунная шайба, штифт. Все.

Выпускной клапан еще проще. Кусок тонкой резины, прикрывающий отверстие в стенке муфты. Когда идет нагнетание, давление прижимает резину к отверстию. Когда пациент выдыхает, малейший избыток давления отгибает резину, воздух уходит. Ничего не заклинит, нечему ломаться.

Стоп. А как мешок будет расправляться?

Я замер, глядя на ровный овал на бумаге. Обычная резина, вроде той же футбольной камеры, сама форму не держит. Выжмешь из нее воздух – и она останется лежать в руке плоским блином, пока не растянешь пальцами.

Внутрь проволоку совать нельзя – прорвет резину изнутри. Значит, каркас должен быть наружным.

Быстро набросал поверх мешка две тонкие дощечки. У передней латунной муфты соединил их простым шарниром. Между дощечками, в задней части – стальная пружина на разжим. Саму резину нужно будет намертво приклеить к дереву.

Получилось нечто вроде кузнечных мехов. Врач давит ладонью на верхнюю дощечку, сминая резину и преодолевая сопротивление пружины. Воздух с силой уходит в легкие. Стоит отпустить руку – пружина мгновенно раскидывает створки каркаса в стороны. Дощечки тянут за собой приклеенные стенки, мешок с жадным всхлипом вдыхает новую порцию воздуха через клапан.

Положил карандаш. Посмотрел на чертеж целиком.

Ни одна из деталей не содержит ничего сложнее резинового диска и латунной шайбы. Любой уездный слесарь соберет аппарат за день. Любой полковой фельдшер освоит его за десять минут.

Откинулся на стуле. За окном кто-то пьяно запел и замолк. Не местный. В нашем доме алкоголиков вроде нет.

Но проблема в том, что любой механизм ломается. Клапан может забиться. В полевых условиях, грязь, кровь, рвотные массы. Тарелочка залипнет, пружина заклинит, и мешок превратится обратно в ту самую бомбу. Защитная автоматика не заменяет обученных рук.

Фельдшер должен чувствовать, сколько воздуха он вдувает. Не по манометру, не по свистку клапана, а руками. Мышечная память. Как хирург чувствует сопротивление ткани через скальпель, так фельдшер должен чувствовать сопротивление легких через стенку мешка. Для этого нужна тренировка. Много тренировок. Нужен тренажер.

Взял новый лист.

Тренажер должен имитировать сопротивление грудной клетки. То есть нужен замкнутый объем с упругой стенкой.

Нарисовал герметичный бак, литров на пять. Внутрь бака помещена эластичная резиновая камера. Камера выведена наружу через стенку бака трубкой. К трубке подсоединяется дыхательный мешок.

Когда фельдшер сжимает мешок, воздух по трубке идет в камеру. Камера начинает раздуваться внутри бака, сжимая воздух в замкнутом пространстве вокруг нее. Чем больше воздуха нагнетается, тем сильнее сопротивление. Примерно так ведут себя здоровые легкие в грудной клетке: упругая ткань внутри жесткого каркаса.

К баку подсоединяется стеклянная U-образная трубка с водой. Простейший водяной манометр. Когда давление внутри бака растет, вода в одном колене поднимается, в другом опускается. На стекле нанесена разметка в сантиметрах водного столба. Красная черта на отметке сорок. Выше этой черты альвеолы рвутся.

Фельдшер сжимает мешок, смотрит на манометр. Вода дошла до тридцати, это нормальный вдох. Вода подползает к красной черте, стоп, ослабить руку, выдох. Десять повторений, двадцать, пятьдесят. Руки запомнят. И не такое запоминают.

Дорисовал манометр. Потом записал размеры. Бак, диаметр сорок сантиметров. Камера внутренняя, примерно два литра. Трубка стеклянная, длина шестьдесят сантиметров, внутренний диаметр восемь миллиметров.

Положил карандаш. Полный комплект. Мешок нагнетает воздух. Впускной клапан не дает отработанному воздуху вернуться в мешок. Выпускной клапан выбрасывает выдох наружу. Предохранительный клапан страхует от перегрузки. Тренажер учит работать без клапана.

Риск, безусловно, еще остается. Но он есть всегда. Иначе можно сказать, что не стоит купаться, ведь можно утонуть. Если бы перед автомобилями по прежнему ходили люди с красными флагами, как полагалось по какому-то закону, то безусловно, аварий бы удалось избежать. Но до скольких бы людей не успела доехать «скорая помощь», например?

Утеман на «Треугольнике» возьмется за мешок, это резина, его профиль. Никаких проблем. Клапан, латунный корпус и бронзовая пружина, это Балтийский завод или кто-то еще. Тренажер – жестянщик и стекольщик, самое простое.

А теперь все, спать! Много дел сегодня сделал, заслужил крепкий здоровый сон. Тем более, что в комнате колотун, как в нетопленной берлоге, а спать, как говорят медики, надо на холодке.

* * *

А что же это за «закон о красном флаге», о котором упоминает герой?

Наверняка многие слышали о нем, но я расскажу поподробней.

Итак,совершенно потрясающий Locomotive Act.

Этот закон – классический в истории техники пример того, как консервативное лобби и страх перед инновациями могут затормозить развитие целой отрасли.

Великобритания. Официальное название – «Закон о локомотивах» (The Locomotive Act). Был принят британским парламентом в 1865 году.

В середине XIX века на английских дорогах стали появляться тяжелые паровые омнибусы и тягачи. Они пугали лошадей, коптили небо, шумели и действительно разрушали дорожное покрытие своими тяжелыми колесами. Против них объединились две мощнейшие силы: владельцы конных экипажей (для которых паровики были прямыми конкурентами) и железнодорожные компании (которые не хотели терять монополию на механизированные перевозки). Под их давлением и был принят этот ограничительный акт.

Чтобы «обезопасить» публику, закон ввел жесткие правила для любого самодвижущегося транспорта на общественных дорогах:

Команда машины: Экипаж должен был состоять минимум из трех человек (водитель, кочегар и сигнальщик).Скоростной лимит: Скорость искусственно ограничивалась до 2 миль в час (около 3,2 км/ч) в населенных пунктах и до 4 миль в час (6,4 км/ч) на загородных шоссе. Это было медленнее обычного шага пешехода.Человек с флагом: Тот самый третий член экипажа (сигнальщик) был обязан идти пешком впереди машины на расстоянии 60 ярдов (около 55 метров). Днем он должен был размахивать красным флагом, а ночью нести красный фонарь (здесь важно не перепутать с красными фонарями над некоторыми обслуживающими население заведениями). Его задачей было предупреждать встречных всадников и пешеходов об опасности, а при необходимости – помогать уводить с дороги испуганных лошадей.

«Закон о красном флаге» фактически парализовал автомобильную промышленность Великобритании на 30 лет! Пока во Франции и Германии Карл Бенц, Готтлиб Даймлер и другие инженеры активно развивали двигатели внутреннего сгорания и строили первые легкие автомобили, английские конструкторы не могли легально испытывать свои машины на дорогах.

В 1878 году закон слегка смягчили (убрали требование нести именно красный флаг и сократили дистанцию до 20 ярдов), но пеший сопровождающий остался обязательным.

Закон был окончательно отменен лишь в ноябре 1896 года с принятием «Закона о локомотивах на шоссейных дорогах» (Locomotives on Highways Act). Новый акт повысил максимально разрешенную скорость до 14 миль в час (22,5 км/ч) и навсегда убрал с дорог пешего сигнальщика.

В честь этого события автомобилисты устроили пробег из Лондона в Брайтон, который назвали «Emancipation Run» (Пробег освобождения). Перед стартом гонки граф Уинчилси, один из главных борцов за права автомобилистов, демонстративно разорвал красный флаг пополам. Этот исторический пробег ретро-автомобилей проводится в Великобритании ежегодно до сих пор.

p.s. Если кто-то думает, что так сходили с ума только в Англии, спешу его разочаровать – в США в некоторых штатах тоже были приняты подобные законы.

* * *

* * *

Глава 5

В лечебницу я пришел рано. На дворе было еще темно, булыжник блестел от вчерашнего дождя. Прохор у дверей встретил меня своим обычным кивком-полупоклоном и ничего не сказал. Хороший знак: значит, за ночь никого тяжелого не привезли.

В палатах было тихо. Больничное утро устроено просто: кто может есть, тот ждет завтрака, кто не может, тот ждет обхода.

Ко мне подошла Дарья,

– Вадим Александрович, у Сёмина ночью был жар. Тридцать девять и три. К утру спал.

– Когда начался?

– Около двух. Я давала уксусное обтирание, к четырем полегчало.

Сёмин лежал в шестой койке. Рабочий с водопроводной станции, один из тех пятерых, что мы вытащили после угарного газа. Остальные выписались, а этот задержался: у него и до отравления было неважно с сердцем, а окись углерода добавила ему проблем. Лицо серое, под глазами круги, но глаза ясные.

– Как себя чувствуете?

– Ничего. Ночью знобило маленько.

Я пощупал пульс. Семьдесят восемь, ровный. Послушал дыхание. Хрипов нет, дыхание везикулярное. Живот мягкий, безболезненный.

Жар ночной мог быть чем угодно. Реактивная лихорадка на фоне ослабленного организма. Или начало чего-то нового. Или просто продуло у окна.

– Дарья Егоровна, температуру измерять каждые четыре часа. Если поднимется выше тридцати девяти, сразу ко мне.

Остальные палатные дела оказались обыкновенными. Перевязки, смена компрессов, один новый пациент с ущемленной грыжей, которого привезли ночью и которого Кулагин уже осмотрел и записал на операцию к Лебедеву. Мохов в ординаторской доложил обстановку по дворовому флигелю: там без перемен, если не считать, что один хроник требует водки и грозится сбежать.

– Пускай грозится, – сказал Беликов. – Если встанет с койки сам, значит, здоров.

Мохов хмыкнул. Было видно, что он хотел что-то добавить, но передумал и ушел.

Затем все разошлись, и я остался в ординаторской с Веденским. Он достал пачку бумаги, навел себе чай и приготовился что-то писать.

– Борис Михайлович, вы заняты? А то я хотел кое-о чем поговорить.

– Отчет. Савельев запросил дополнительные сведения по каждому из случаев. Подробнейшие. Время остановки дыхания, время начала вдувания, количество дыхательных циклов до восстановления. Того, что мы им давали, теперь показалось мало.

– Напишите приблизительно. Савельев все равно не проверит. А пользы от мельчайших деталей нет, организмы у разных людей, как известно, разные.

– Это утешает, – Веденский отодвинул бумагу. – Так что у вас?

Я сел напротив и рассказал о том, о чем думал вчера вечером. Вдувание воздуха ртом через трубку работает, мы это доказали. Но у метода есть слабое место. Точнее, два. Врач, который дышит за пациента, устает. Через десять минут непрерывного вдувания у него кружится голова, темнеет в глазах. Через двадцать он сам рискует потерять сознание. Кроме того, есть риск заражения. Туберкулез, дифтерия, сифилис. Трубка защищает от прямого контакта, уменьшает риск, но не совсем.

Веденский слушал, не перебивая. Он вообще умел слушать. Это хорошо.

– Я предлагаю заменить легкие спасателя механическим устройством, – говорил я. – Резиновый мешок, который сжимается руками. Воздух из мешка идет через ту же трубку в легкие пациента. Врач не устает, не заражается, и может даже обслужить несколько пациентов по очереди, просто переставляя трубку.

Веденский наклонил голову.

– А давление? Руками можно создать давление гораздо выше, чем легкими. Можно повредить альвеолы.

– Я знаю. Поэтому в конструкции предусмотрен предохранительный клапан, который стравливает излишек. И тренажер для обучения. Водяной манометр, имитация сопротивления грудной клетки. Врач тренируется на тренажере, пока руки не запомнят правильное усилие.

Я объяснил в общих чертах, потом показал бумаги.

Веденский встал и прошелся по комнате. Четыре шага до окна, четыре обратно. Ординаторская тесная, особо не разгуляешься.

– Вадим Александрович, мысль замечательная… убирает обе главные проблемы: и усталость, и заражение. – Он остановился у окна. – Если вы хотите продолжать работать со мной, то я готов нести это дальше. Как и с трубкой. Доклад, статья, комиссия, что там еще понадобится. Но патент, привилегию на устройство, берите на себя. Как и на трубку. Деньги ваши, целиком.

– Борис Михайлович…

– Мое имя стоит на статье, потому что у вас нет диплома. Это вынужденный компромисс. Но присваивать себе ваши деньги я не стану. Это уже не компромисс, а воровство.

– Спасибо, – сказал я.

– Идемте к Александру Павловичу. Без него все равно ничего не двинется.

Мы пошли к Беликову.

– Приветствую вас еще раз, господа. Садитесь. Что-то очень важное, судя по вашим лицам?

Мы сели. Я коротко изложил идею. Механический дыхательный мешок вместо вдувания ртом. Предохранительный клапан для защиты от избыточного давления. Тренажер с водяным манометром для обучения. Показал бумаги.

Беликов слушал, подперев подбородок рукой. Когда я закончил, он помолчал, потом медленно кивнул.

– Мысль, безусловно, верная. И необходимая. Если метод будет применяться широко, а я надеюсь, что будет, то вдувание ртом через трубку станет первой помощью. На месте, сразу. А вот для длительной работы, в лазарете, в больнице, нужно именно это. Мешок.

Он замолчал, и по его лицу я понял, что сейчас будет «но».

– Но проталкивать это будет значительно сложнее, чем трубку. С трубкой все наглядно. Человек дует, пациент дышит. Просто. Понятно. Никакого механизма. А здесь вы предлагаете устройство с клапаном. Механизм. И механизм, который, если откажет, может убить пациента. Риск повредить легкие при ручном сжатии выше, чем при вдувании. Руки человека сильнее, чем его дыхание. Профессора, которые и без того едва приняли трубку, ухватятся за это обеими руками, извините за каламбур.

– За мешок? – вздохнул Веденский, сделав вид, что не понял.

– За аргумент об опасности, – усмехнулся Беликов. – Зандер первый скажет: вы хотите дать фельдшерам инструмент для убийства. И формально будет прав. Без предохранительного устройства это выглядит именно так.

– Есть клапан, – сказал я.

– Клапан может отказать. Засориться, заклинить. Вы это сами понимаете, иначе не придумали бы тренажер. Вадим Александрович, я не отговариваю. Я говорю, что нас ждет. Делать это, безусловно, надо. Вопрос в том, как подготовиться к неизбежной критике. Нужен рабочий образец. Нужны испытания. Нужна статистика. Нужно, чтобы десять, двадцать, тридцать фельдшеров прошли обучение и показали стабильный результат. Тогда у комиссии не останется аргументов. Хотя о чем это я… все равно останутся.

Из коридора послышались шаги и голоса.

Беликов повернулся к двери.

– Пришли. Забыл вам сказать о сегодняшних гостях. Пойдемте.

Он встал и вышел в коридор. Мы с Веденским вышли следом.

У ординаторской стояло пятеро. Один в форменной шинели военного ведомства. Возраст разный, от тридцати до пятидесяти с лишним. Они негромко переговаривались и замолчали, увидев Беликова.

– Господа, добрый день.

Вперед вышел плотный мужчина лет сорока пяти, с рыжеватыми бакенбардами и красным обветренным лицом.

– Доктор Прохоренко, Александровская больница. Мы к вам по поводу дыхательного метода. Мы с вами вчера разговаривали по телефону.

Беликов кивнул.

– Да, конечно. Но вас, если не ошибаюсь, должно было быть трое.

– Так и было. Но я рассказал коллегам, и вот… – Прохоренко развел руками.

Остальные представились. Земский врач из уезда, приехавший в Петербург по делам и узнавший о методе. Два врача из городских больниц. Военный хирург из Николаевского госпиталя.

Беликов выслушал каждого. Потом повернулся к нам.

– Борис Михайлович, вы сможете сегодня провести занятие по методу?

– Разумеется.

– Возьмите кого-нибудь из фельдшеров для демонстрации. Покажете прием на добровольце. Трубки у нас есть?

– Да, – сказал я.

– Хорошо. Борис Михайлович, проведите с господами практическое занятие. – Беликов повернулся ко мне. – А вас, Вадим Александрович, я прошу заняться другим делом.

Он отвел меня в сторону, к окну. Врачи тем временем проходили в ординаторскую вслед за Веденским.

– Вот что, – сказал Беликов. – Про мешок и тренажер мы говорили утром. Раз уж судьба подсказывает, начинайте сегодня. Берите Тимофея, идите с ним в город, купите все, что нужно для первого образца. Вот деньги.

Он достал из внутреннего кармана сюртука бумажник и отсчитал несколько ассигнаций.

– Здесь двадцать пять рублей. Если не хватит, скажите, добавлю. Постарайтесь к вечеру сделать хотя бы что-то работающее. Пусть грубое, пусть из подручных материалов, но чтобы можно было увидеть принцип.

– Сделаю, – сказал я, подумав, что как только пойдут выплаты, надо будет вернуть Беликову потраченное им. С зарплаты не получится – он не возьмет, уже разговор намеками был.

– Назовем это «дыхательный мешок», – добавил Беликов. – Просто и понятно.

Тимофея я нашел в мастерской. Трезвый, тьфу-тьфу.

– Тимофей, бросай все. Указание Беликова. Нужно твоя помощь. На весь день.

Он отложил напильник, вытер руки ветошью.

– Что делать будем, Вадим Александрович?

– Пойдем в город, купим кое-что. Потом вернемся сюда и будем мастерить. Объясню по дороге.

Он кивнул, снял фартук, надел пиджак. Мы вышли через задний двор, мимо дровяного сарая и конюшни, на Тверскую улицу.

По дороге я объяснил ему задачу. Что нужно сделать, из чего, какие размеры. Тимофей слушал, кивал, иногда переспрашивал. Мужик он был все-таки очень сообразительный.

Первым делом мы отправились в аптекарский магазин на Литейном. Большой, мрачноватый магазин с высокими потолками и длинным прилавком из темного дерева. За прилавком стоял приказчик в белом халате, за его спиной тянулись полки с банками, склянками и коробками.

Мне нужна была резиновая трубка для соединения мешка с дыхательной трубкой. Толстостенная, чтобы не перегибалась и не пережимала поток воздуха. Приказчик выложил на прилавок три вида. Я выбрал самую жесткую, с толщиной стенки в три миллиметра и внутренним диаметром десять. Попросил отрезать два аршина. Еще я взял стеклянную трубку длиной около аршина и внутренним диаметром в три с половиной линии. Это для манометра. Приказчик завернул все в бумагу.

Кроме того, мне понадобился резиновый пузырь для льда. Большой, литра на два. Приказчик достал из-под прилавка несколько штук, я выбрал самый крепкий на ощупь. Еще один такой же пузырь, для тренажера, я тоже взял. Два пузыря, два рубля двадцать копеек. Недешево.

На Литейном же, через два дома, была скобяная лавка. Тимофей здесь чувствовал себя как дома. Он сам перебирал латунные трубки, примеряя их друг к другу, отбирал нужный калибр, спорил с хозяином из-за пятака. Мы купили латунных трубок трех разных диаметров, горсть латунных шайб, моток медной проволоки и пружину. Пружину Тимофей нашел в коробке с мелким скобяным товаром. Она была от дверного замка, стальная, длиной вершка в полтора. Не идеал, но для первого образца сойдет.

– Вадим Александрович, а бак-то? – спросил Тимофей, когда мы вышли. – Для этой вашей машины с водой?

– Бак купим отдельно. Нужен жестяной бидон литров на пять-шесть. Керосиновый подойдет.

Тимофей хмыкнул.

– Керосиновый я и в больнице найду. Их три штуки стоит, пустых.

– Отлично. Значит, бак не покупаем.

Оставалось последнее. Мне нужна была резиновая камера правильной формы и объема. Около полутора литров, овальная, с достаточно толстыми стенками, чтобы выдержать тысячи сжатий. Медицинские груши для этого не годились, слишком маленькие, слишком тонкие. Я думал об этом еще вчера и нашел решение.

Мы зашли в магазин спортивных и гимнастических товаров на Невском. Магазин был маленький, но набитый до потолка. Боксерские перчатки, гимнастические булавы, теннисные ракетки. В углу стояли велосипеды, а на верхних полках лежали мячи всех размеров.

– Мне нужна футбольная камера, – сказал я приказчику. – Внутренняя, резиновая. Без покрышки.

Приказчик посмотрел на меня с удивлением, но достал из шкафа две камеры. Обе английские. Одна поменьше, другая побольше.

Я взял большую. Растянул, пощупал стенки. Резина плотная, упругая. Объем около двух литров. Форма близка к овальной. То что нужно. Стенки достаточно толстые, чтобы не порваться при многократном сжатии, и достаточно эластичные, чтобы возвращаться в исходную форму.

– Сколько?

– Рубль сорок.

– Давайте две.

Тимофей повертел камеру в руках.

– Для мешка, думаю, подойдет.

– Именно. Объем подходящий, резина хорошая.

– Хитро вы придумали, – сказал Тимофей с уважением. – А на фабрике-то потом из чего будут делать? Тоже из футбольных?

– На фабрике будут лить специальную форму. А сейчас нам нужен рабочий образец. Из того, что есть.

Обратно мы ехали на конке. Тимофей прижимал к себе сверток с латунью, я держал на коленях бумажный пакет с камерами и стеклянной трубкой. Пассажиры косились на нас, но молчали. Мало ли кто что везет. На бомбу вроде не похоже. А там кто его знает.

В больницу мы вернулись быстро. Из ординаторской доносился голос Веденского: он объяснял что-то врачам, говорил быстро и уверенно. Занятие в разгаре. Хорошо.

Мы прошли в мастерскую. Тимофей разложил покупки на верстаке, снял пиджак, надел фартук и стал изучать материалы.

– Ну что, Вадим Александрович. Давайте по порядку. Что первое?

Я положил перед ним чертеж, который нарисовал ночью. Дыхательный мешок. Клапан в разрезе. Тренажер. Тимофей склонился над листом, водя пальцем по линиям.

– Тут понятно. Тут тоже. А это что, пружина внутри?

– Да. Она держит заслонку закрытой. Когда давление поднимается выше порога, пружина сжимается, заслонка отходит, воздух выходит через боковые прорези.

– Со свистом?

– Желательно.

– Сделаем, – Тимофей кивнул. – Прорези сужу, будет свистеть. Начну с клапана, он самый сложный. А камеру футбольную пока оставьте, я к ней потом подберусь.

Он зажал латунную трубку в тиски и взялся за ножовку. Я отошел к другому концу верстака и занялся своей частью работы.

Мне нужно было сделать U-образный манометр. Стеклянная трубка, купленная в аптекарском магазине, была прямая. Ее следовало согнуть. Я разжег спиртовку, надел холщовые перчатки и начал прогревать середину трубки, медленно вращая ее над пламенем. Стекло размягчалось неохотно. Минут через пять я почувствовал, что оно подается, и осторожно согнул трубку в нужном месте. Получилось не идеально. Одно колено вышло чуть короче другого. Но для рабочего образца годится.

Пока стекло остывало, я подкрасил воду марганцовкой. Бледно-розовая, она будет хорошо видна в стеклянной трубке. Нанес на стекло разметку. Красную черту на отметке сорок я провел суриком.

Тимофей работал быстро и точно. Часам к двум клапан был готов. Маленький, размером с крупный наперсток. Латунный корпус из двух половин на резьбе. Внутри тарелочка-золотник на штоке, под ней пружина. Четыре узкие прорези по бокам.

– Попробуем? – Тимофей поднес клапан к губам и дунул. Воздух прошел свободно. Он дунул сильнее. Раздался тонкий свист.

– Работает, – сказал я.

– Еще бы не работало, – Тимофей позволил себе довольную ухмылку. – Золотник ходит чисто, пружинка хороша. Только стальная она, Вадим Александрович. После кипячения заржавеет.

– Знаю. Для первого образца сойдет. Потом закажем из фосфористой бронзы.

– Это на заводе надо. Бронзу я не отолью.

– На заводе и закажем. Сейчас давайте мешок.

Мешок оказался самой простой частью. Тимофей отрезал горловину футбольной камеры, вставил в нее латунный патрубок подложил изнутри широкую шайбу, снаружи затянул резиновую манжету и стянул соединение двумя проволочными хомутами. Стык промазали каучуковым клеем и лаком. Потом сделал «закачивающее» внутрь воздух устройство – приклеенные к камере дощечки, пружину, шарнир.