Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Получилось грубо, но герметично. К патрубку привинтили клапан, к клапану через отрезок резиновой трубки подсоединили дыхательную S-образную трубку.

Я взял мешок в правую руку. Сжал. Камера поддалась мягко, упруго. Воздух пошел через клапан и трубку. Отпустил. Камера медленно расправилась, втягивая воздух через впускное отверстие, которое Тимофей предусмотрительно просверлил с другого конца и снабдил простейшим лепестковым клапаном из кусочка тонкой резины.

Мешок лежал в руке относительно удобно. Не слишком большой, не слишком маленький. Сжимать его одной рукой было легко, хотя усилие не слишком равномерное. При сильном сжатии клапан свистел, стравливая лишнее.

– Годится, – сказал я. – Но для серийного образца придумаем получше.

Тимофей посмотрел на устройство с уважением.

После обеда мы взялись за тренажер. Бидон был жестяной, литров на шесть, с широкой крышкой. Тимофей просверлил в боковой стенке два отверстия: одно для штуцера, через который будет подаваться воздух в камеру внутри бидона, второе для штуцера манометра. Впаял оба штуцера оловом, проверил на герметичность, залив мыльной водой.

Внутрь бидона мы поместили второй резиновый пузырь для льда. Его горловину натянули на внутренний конец воздушного штуцера. Когда мешок будет нагнетать воздух через штуцер, пузырь внутри бидона начнет раздуваться, сжимая воздух вокруг себя. Манометр покажет давление.

Я подсоединил U-образную трубку к манометрическому штуцеру через резиновый шланг. Залил подкрашенную воду. Розовые столбики в обоих коленах встали на одном уровне. Ноль.

Оставалось собрать все воедино. Мешок, клапан, тренажер, манометр. Тимофей соединил элементы трубками, затянул хомуты из медной проволоки. К пяти часам вечера на верстаке стояла конструкция, которая выглядела, прямо скажем, не очень красиво. Жестяной бидон, облепленный каплями олова. Стеклянная трубка, кривовато согнутая. Пучок резиновых шлангов. Футбольная камера с латунным наростом.

Но она работала.

Я сжал мешок. Воздух пошел в пузырь внутри бидона. Розовая вода в манометре дрогнула и поползла вверх по одному колену, опускаясь в другом. Десять сантиметров водного столба. Двадцать. Тридцать. Я ослабил руку. Вода начала возвращаться к нулю.

Сжал сильнее. Тридцать пять. Сорок. Клапан тонко свистнул. Вода замерла чуть ниже красной черты.

– Порог, – сказал я. – Выше этой отметки начинается повреждение легких. Клапан не пускает.

Тимофей стоял рядом и смотрел на манометр. Потом посмотрел на мешок в моей руке.

– Дайте-ка я.

Он взял мешок и сжал осторожно. Вода поднялась до пятнадцати. Сжал чуть сильнее. Двадцать пять. Еще. Тридцать два.

– Вот так, примерно, – сказал я. – Тридцать, тридцать пять. Это нормальный вдох.

– Понял, – Тимофей сжал еще раз. Двадцать восемь. И еще. Тридцать один. – Руки привыкают быстро.

– В этом и смысл.

Я послал Гаврилу за Беликовым и Веденским, сказать, что устройство готово, и если они освободились, пусть приходят смотреть. Через десять минут они пришли в мастерскую. Причем с ними были и все наши гости!

В мастерской стало тесно. Тимофей даже к стене прижался, давая место.

Беликов подошел к верстаку, оглядел конструкцию. Лицо его не выражало ничего, но я уже научился понимать. Когда он молчит и щурится, это значит, ему интересно.

– Показывайте.

Я взял мешок и сжал. Манометр дрогнул. Розовая вода послушно поползла вверх. Двадцать восемь. Тридцать два. Отпустил. Вода вернулась к нулю.

– Это нормальный вдох, – объяснил я. – Тридцать сантиметров водного столба. Теперь смотрите.

Сжал со всей силы. Вода рванулась вверх. Клапан засвистел. Вода остановилась на тридцати девяти.

– Клапан сбросил давление. Даже если нажать сильнее, в легкие пациента не попадет больше сорока сантиметров. Выше этого порога начинается повреждение альвеол.

Тишина. Потом Беликов протянул руку.

– Дайте.

Он взял мешок, сжал. Аккуратно, по-врачебному. Двадцать шесть. Тридцать. Тридцать четыре. Отпустил. Сжал снова. Двадцать девять. Тридцать два. Ритм ровный, уверенный. Третье сжатие, четвертое. Вода ходила между двадцатью пятью и тридцатью пятью.

– Рука запоминает быстро, – сказал Беликов. – Борис Михайлович, попробуйте.

Веденский взял мешок. Первое сжатие: двадцать. Слабо. Второе: сорок два, свисток. Сильно.

– Чёрт, – сказал Веденский.

Третье: тридцать пять. Четвертое: тридцать один. Пятое: тридцать три.

– Видите, – сказал Беликов. – Два-три сжатия, и руки калибруются. Тренажер работает.

Военный хирург из госпиталя шагнул вперед.

– Позвольте?

Он оказался способным учеником. С третьего сжатия вышел на тридцать, с пятого держал ровно тридцать два, плюс-минус два сантиметра.

За ним попробовали остальные. Земский врач, грузный и немолодой, поначалу давил слишком сильно, и клапан свистел трижды подряд. Но к десятому сжатию и он попал в коридор. Врач из Александровской больницы, напротив, жал слишком робко, опасался сделать «чересчур» и никак не мог дотянуть до двадцати пяти. Я показал ему, как правильно обхватить камеру, чтобы усилие шло от всей кисти, а не только от пальцев. Помогло.

Один наш гость сжал мешок, посмотрел на манометр и сказал негромко:

– Вот это я понимаю. Это не трубка, в которую надо дуть до обморока. Это уже наука. Хотя и трубка очень хорошо.

Беликов повернулся ко мне.

– Вадим Александрович, это пробный образец?

– Да. Камера футбольная, пружина в клапане стальная, после кипячения проржавеет. Для серийного производства нужна другая резина, бронзовая пружина, литые детали. Но принцип работает.

– Принцип работает, – согласился Беликов. – Борис Михайлович, запишите сегодняшние показания. Кто пробовал, какое давление с первого сжатия, с какого сжатия вышел на стабильный результат. Начинаем собирать статистику.

Врачи стали расходиться. Прохоренко задержался, пожал мне руку.

– Когда будут готовые образцы, дайте знать. Я возьму для своего отделения. Даже если хирургическое общество или другие умники будут против. Показывать никому не буду, но вдруг будет необходимость – применю.

Беликов засмеялся.

– Это называется «партизанить».

– Да, точно! – согласился Прохоренко. – Как Денис Давыдов при Наполеоне! Только вместо французов у нас старые профессора!

Мастерская опустела. Тимофей начал убирать верстак, сметая в ящик обрезки латуни и капли олова. На верстаке остались мешок и тренажер.

Беликов стоял в дверях. Потом сказал:

– Хороший день, Вадим Александрович.

И ушел.

В шесть я начал собираться домой, но тут во дворе застучали копыта. Я уже научился немного угадывать по звуку, кто едет. Похоже, извозчичья. Стук дробный, неуверенный.

Сторож Прохор крикнул от ворот:

– Вадим Александрович! Тут к нам везут кого-то!

Я вышел на улицу.

Повозка была дрянная, из тех, что берут гривенник за долгий путь. Лошадь остановилась сама, извозчик даже не натянул вожжи. На облучке он сидел с видом человека, который очень не любит свою работу, и смотрел куда-то мимо.

В пролетке полулежала девушка. Одной рукой она вцепилась в борт, другой сжимала скомканный платок. Темное платье с закрытым горлом, короткое пальто. Бледное лицо, темные круги под глазами. Лет двадцать, может чуть больше.

– Помогите мне встать, – сказала она. Голос был тихий, спокойный. Совсем не истерика, но человеку явно плохо.

Я подхватил ее под руку. Она качнулась, схватилась за мое плечо и зажмурилась.

– Голова кружится?

– Все кружится. И тошнит. Очень тошнит.

Из двери вышел Климов, я попросил его распорядиться насчет носилок, но девушка замотала головой.

– Не надо. Я дойду.

До смотровой мы шли минуты две. Она опиралась на мою руку и шла осторожными шагами, как человек на палубе в качку. Каждый шаг отдавался у нее в голове, это было видно по тому, как она морщилась.

В смотровой я усадил ее на кушетку. Зажег лампу, поднес к лицу.

– Как вас зовут?

– Ада Заречная, двадцать один год. Живу здесь недалеко.

– Очень приятно. А теперь посмотрите на огонь.

Она отвернулась, прикрыв глаза ладонью.

– Больно?

– Свет режет.

Светобоязнь. Хорошо! То есть плохо, но понятно. Я проверил зрачки. Левый шире правого, но незначительно. Оба реагировали на свет, хотя левый с задержкой.

– Где болит?

Она указала на левый висок, чуть выше уха.

– Можно посмотреть?

Волосы у нее были собраны в тяжелый узел на затылке. Я осторожно раздвинул пряди на виске. Под волосами обнаружилась припухлость размером с пятак, кожа не рассечена, но ткани отечные, при пальпации болезненные. Удар нанесен тупым предметом.

Пульс семьдесят шесть, ритмичный, хорошего наполнения. Перелома нет, кость цела. Классическое сотрясение: тошнота, головокружение, светобоязнь, анизокория. Без потери сознания, судя по тому, что она сама добралась до извозчика.

– Кто вас ударил?

Пауза. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Тонкие пальцы, на указательном правой руки чернильное пятно.

– Мой… друг.

Слово «друг» далось ей с заминкой.

– Чем ударил?

– Деревянной статуэткой…

– Сознание теряли?

– Нет. Но в глазах потемнело.

Я налил воды из графина и протянул ей.

– Маленькими глотками.

Она сделала два глотка и отставила стакан.

– Он сейчас придет сюда, – сказала она вдруг. – Уже так было. Ударил, потом бежал следом и просил прощения. Зря я его тогда простила. Очень зря.

– Сюда не пустят.

– Вы его не знаете. Его невозможно не пустить.

Фельдшер Трофимов принес резиновый пузырь со льдом. Я приложил компресс к виску и уложил девушку на кушетку, подложив под голову сложенное одеяло. Задернул занавеску на окне.

– Лежите тихо, не двигайтесь, не разговаривайте.

– Но я должна вам сказать…

– Потом. Сейчас тишина и покой.

Трофимов отмерил валериановой настойки в мензурку с водой. Девушка выпила, поморщилась и закрыла глаза.

В коридоре вдруг стало шумно. Прохор что-то говорил громким строгим голосом, ему отвечал другой голос, громче и какой-то чуть ли не визгливый.

Я вышел.

По коридору шел человек лет тридцати, в помятом бархатном пиджаке и расстегнутой у горла рубашке. Густые темные волосы стояли дыбом, как у пианиста на афише. За ним семенил Прохор и пытался схватить его за рукав.

– Я требую видеть свою… Где она? Ада! – крикнул он в потолок. – Ада, я знаю, что ты здесь!

От него несло вином. Не пьян в стельку, но и не трезв. Глаза блестели, на скулах горели красные пятна.

– Вы к кому? – спросил я.

– К ней! К моей Музе! Это чудовищное недоразумение, я должен объяснить…

Он попытался обойти меня. Я встал в дверях.

– Ваше имя?

– Эдуард Ланский! Поэт! – Он произнес это так, будто предъявил верительные грамоты. – Ада Заречная, она… мы… она тоже поэт! Это была вспышка. Когда живешь на пределе чувств, и иногда…

– Иногда бьете женщин по голове.

Он осекся. На секунду лицо его стало растерянным, почти детским. Потом снова вспыхнуло.

– Вы не понимаете!

– Она пациентка этой больницы, – сказал я. – У нее сотрясение мозга. Посещения запрещены.

– Мне плевать на ваши запреты! Ада! Ада, вернись! Вернись сейчас же, или… Ты пожалеешь, слышишь?

Вот так. Минуту назад она была его вдохновением, теперь уже «пожалеешь». Быстрая смена настроения. А не кокаинист ли ты часом, мил человек.

Он снова дернулся вперед. Я перехватил его за ворот пиджака, собрав ткань в кулак, и второй рукой ухватил сзади за ремень. Он дернулся, но я держал крепко.

– Пустите! Это насилие!

– Насилие в разумных пределах разрешал даже Лев Толстой. Наверное.

Я протащил Ланского через коридор. Он перебирал ногами, пытался упираться, кричал что-то про произвол и вызов к барьеру. Бархатный пиджак трещал по швам.

На крыльце я швырнул его подальше Каменные ступеньки Ланской преодолел в полете. Приземлится на ноги у него не получилось, и он благополучно свалился в осеннюю грязь.

– Вон отсюда или сдам городовому, – сказал я.

– Вы… вы ответите за это! Я сам напишу на вас заявление! И в газету! Пусть все знают, как ведут себя врачи в наших больницах! Вы не знаете, с кем связались!

– В газету хорошо, – согласился я. – Напишите, что избили женщину и получили за это по заслугам. Интересная будет заметка.

Он поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки – все в грязи – и ушел, не оглядываясь. В драку не полез. Правильно сделал. Хоть и пьяный, а самосохранение сработало.

Прохор выглянул в дверь.

– Дурак, – сказал он.

– Поэт, – усмехнулся я.

– Так то и говорю.

Девушка лежала с закрытыми глазами. Пузырь со льдом сполз на подушку. Я поправил его и снова проверил зрачки. Реакция на свет нормальная, анизокория прошла. Хороший знак. Пульс ровный, семьдесят два. Тошнота, по ее словам, значительно уменьшилась, почти исчезла. Возможно из-за того, что успокоилась.

– Ушел? – спросила она, не открывая глаз.

– Ушел. И вряд ли вернется.

– Хотелось бы на это надеяться.

Она помолчала.

– Спасибо. Мне уже лучше.

– Вам нужно остаться на ночь. Постельный режим, наблюдение. При сотрясении мозга возможны осложнения.

– Нет. – Она открыла глаза. – Нет, я не останусь.

– У вас травма головы. Вам необходим покой, тишина и постоянное наблюдение врача.

– Я умру среди этих стен. – Она приподнялась на локте и сразу побледнела. Пережидала головокружение, закусив губу. – Отвезите меня домой. Пожалуйста! Иначе я уйду сама.

Формально ее никто не имел права удерживать. Она не буйная, не в бреду, дееспособна. Насильно оставить можно только по решению врачебной комиссии, и то если пациент представляет опасность для себя или окружающих. Сотрясение мозга в этот список не входит.

– Хотя бы полежите еще час.

Она согласилась.

Час прошел быстро. Я снова проверил зрачки: анизокории нет. Тошнота прошла. Головокружение оставалось, но слабее. Пульс ровный, дыхание спокойное. Нарастания симптомов не было, даже наоборот.

Вариант без осложнений. Скорее всего. Но «скорее всего» – штука ненадежная.

– Но… я боюсь, что он будет ждать меня на дороге.

Кто это – «он», было понятно. В принципе, разумный страх. Пьяный кокаинист может запросто. И чего от него ждать… да чего угодно!

– Вы можете проводить меня? Я… я заплачу! Я действительно не могу здесь оставаться! Я не засну! Мне страшно здесь! Больница – это что-то ужасное… место, впитавшее боль! Мне на Потемкинскую, это почти рядом! Мне уже хорошо! Голова не болит!

Я вздохнул.

– Подождите минуту.

Я дошел до Беликова.

– Избитая любовником девушка просится домой. Говорит, что не может здесь оставаться, ей страшно. Натура тонкая, поэтическая. Сейчас ее состояние более-менее. Просит ее проводить.

Беликов пожал плечами.

– Ну пусть идет… или едет. Смысл здесь ей быть, если у нее от давление от паники поднимется. Не держать же ее под препаратами.

Потом усмехнулся.

– Ну и проводите, наверное, если есть желание. Рабочий день уже закончился. Только поосторожнее с этими поэтессами… Мало ли что!

– Обещаю не попасть ни в какую нехорошую историю!

– Ну, зачем прям так… Если без вреда для себя и окружающих, можете и попасть… Все, что без тяжелых последствий – допустимо!

– Понял, – засмеялся я и пошел в палату.

– Едем, – сказал я, вернувшись к девушке. – Никакой платы, разумеется, не надо.

Трофимов нашел извозчика, поприличней того, на котором Ада приехала. Кстати, это ее настоящее имя или поэтический псевдоним? Я помог девушке сесть в пролетку. Вечер был сырой, мелкая морось висела в воздухе. От Тверской до Потемкинской ехать десять минут, но я велел извозчику не торопиться.

– На Потемкинскую, дом шесть, – сказала она.

Дом оказался пятиэтажным доходным домом с внушительным фасадом, но запущенным подъездом. Парадная лестница, когда-то мраморная, была затерта до неузнаваемости. Перила шатались. На площадке третьего этажа горел один рожок, разгоняя темноту.

– Четвертый этаж, – сказала Ада. – Налево.

Она поднималась медленно, держась одной рукой за перила, другой за мою руку. Ей явно хотелось остановиться на минуту, но гордость не позволяла.

Квартира оказалась одной комнатой с высокими потолками. Лепнина на потолке местами осыпалась, обнажив серую штукатурку. Обои когда-то были голубыми, теперь выцвели до неопределенного. Огромное окно выходило на деревья Таврического сада, но сейчас шторы были задернуты, и в комнате стоял мрак.

– Не хочу яркого света, – сказала Ада и зажгла свечу. Вернее, огарок в бутылке из-под вина. Таких бутылок на пианино стояло штук шесть, все с оплывшими свечами. Само пианино было обшарпанное, с облупившимся лаком, но хорошей немецкой фирмы, это видно по форме корпуса.

На полу лежали стопки книг, перевязанные бечевкой. Между ними растрепанные журналы, я разглядел «Мир искусства» и «Весы». Кушетка у стены была накрыта яркой турецкой шалью, из-под которой торчала протертая обивка. На столе стояла изящная бронзовая чернильница рядом с чашкой недопитого чая. Чай давно остыл, на поверхности плавала пленка.

Пахло пылью, сладковатыми духами и папиросным дымом. В углу, в глиняном кувшине без воды, стояли засохшие розы. Лепестки осыпались на пол, и никто их не подметал.

Роскошная богемная бедность.

– Ложитесь, – сказал я. – Подушку выше. Шторы не открывать. Свеча пусть горит, если хотите, только на пламя не смотрите.

Она послушно легла на кушетку. Я проверил зрачки в последний раз: одинаковые, реагируют. Пульс шестьдесят восемь, ровный. Головокружение сохранялось, но она могла фиксировать взгляд.

– Пару дней лежать. Даже лучше не читать, не писать, не играть на пианино. Никакого яркого света. Если появится рвота, усилится головная боль или потеряете сознание, немедленно пошлите за врачом. Не за мной, за любым. Хотя лучше за мной, лечебница на Тверской, двенадцать, спросить Дмитриева.

– Два дня? – Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей отрубить руку.

– Мозг должен восстановиться. Если будете его нагружать, получите затяжные головные боли на месяцы.

Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. Потом вдруг сказала:

– Вы хороший доктор. Но слишком правильный.

– Какой есть! – засмеялся я.

Она повернула голову ко мне и улыбнулась. Улыбка вышла слабая.

– Вот здесь, на столе, под бумагами.

Она показала рукой. Под исписанными листами и черновиками лежала тонкая тетрадка в синей обложке, без типографских надписей. На обложке было написано от руки: «А. Заречная. Осколки».

– Почитайте. Пожалуйста. Мне важно, понравится вам или нет.

Я раскрыл. Мелкий, но разборчивый почерк с сильным наклоном вправо. Стихи. Четверостишия, аккуратно пронумерованные.

Первое, что я прочел, было про луну, которая отражается в черной воде канала, и про тень, которая протягивает руки к этому отражению. Бледная луна, черная вода, тень, простирающая руки. Дальше шли увядшие лилии, разбитое зеркало, кровь на белом мраморе.

Ранний символизм. Модная мистика, обреченная любовь, непременная луна, непременная кровь. Все это было написано грамотно, с чувством ритма, весьма красиво. Рифмы чистые, размер выдержан. Видно, что она умеет, что у нее есть слух. Но каждый второй образ я уже читал. Не у нее, а вообще. У Бальмонта, у Сологуба, у кого-то еще. Поколение молодых поэтов, пишущих одно и то же разными словами.

Хотя нет, не совсем. Одно стихотворение зацепило. Про пустую комнату, где на стуле лежат чужие перчатки, и это страшнее, чем все луны и вся кровь. Строки простые, без мраморов и лилий.

– Ну? – спросила она с кушетки.

– Вам сейчас нельзя волноваться.

– Это значит, что плохо?

– Это значит, что у вас сотрясение мозга и вам нельзя волноваться.

Она рассмеялась и тут же схватилась за голову.

– Не смейтесь, – сказал я. – Серьезно.

– Вы первый человек, который не сказал мне «какая прелесть» после первого же стихотворения. Это внушает уважение.

Закрыл тетрадку и положил на стол.

– Одно стихотворение мне понравилось. Про перчатки на стуле.

– Правда? – Она приподнялась. – Его как раз никто не любит. Говорят, слишком просто.

– Ложитесь. Я оставляю валерьянку, двадцать капель три раза в день. Лед к виску на полчаса, потом перерыв, потом снова. Пить больше, есть легкое. И не вставайте без необходимости. У вас есть кто-нибудь?

– Что?

– Есть кто-то, кто за вами присмотрит? Соседка, прислуга, родственники? Еще кто-то?

Она покачала головой.

– Квартирная хозяйка внизу. Но она не любит, когда я ее беспокою. Но я ее все-таки попрошу, деваться некуда.

Одна, в четвертом этаже, с сотрясением мозга и буйным бывшим любовником под окнами. Прекрасно.

– Если придет… ваш бывший друг, не открывайте. Заприте дверь за мной.

– Хорошо.

Она кивнула.

Я пошел к двери. На пороге обернулся. Она лежала на кушетке под турецкой шалью, в полумраке, среди книг и засохших роз. Свеча в бутылке догорала, бросая на стену длинные тени. Прямо-таки иллюстрация к ее стихам.

Я вышел на лестницу и прикрыл за собой дверь.

* * *

Иногда мне задают вопросы – сюжеты картинок к главам выдуманы или нет? Я говорю, что бывает по-всякому, однако, думаю, большинство в этом сомневается. Но!

В первом томе у меня к одной главе стояла такая картинка.

Казалось бы, фантазия автора ушла куда-то не туда. Папа Римский и листья коки явно не сочетаются. Но не все так просто!

Папа Лев XIII и кокаиновое вино «Мариани»

Тот самый Папа Римский – это Лев XIII (в миру Винченцо Джоаккино Луиджи Печчи), возглавлявший католическую церковь с 1878 по 1903 год. Информация о его пристрастии к кокаиновому вину абсолютно достоверна и является одним из самых ярких примеров отношения медицины и общества к стимуляторам на рубеже XIX–XX веков.

Речь идет о знаменитом «Вине Мариани» (Vin Mariani). В 1863 году корсиканский химик и предприниматель Анджело Мариани создал тонизирующий напиток, соединив первоклассное вино из Бордо с экстрактом листьев перуанской коки.

В те годы кокаин не был запрещен. Более того, он считался передовым, чудодейственным средством от истощения, меланхолии и желудочных расстройств. Алкоголь из вина служил отличным растворителем, вытягивая кокаин из листьев. В результате их соединения образовывалось вещество кокаэтилен – мощный стимулятор, который действовал дольше и вызывал более сильную эйфорию, чем обычный кокаин. Стандартная бутылка содержала около 200 миллиграммов кокаина.

Папа Лев XIII был не просто рядовым потребителем, а самым статусным «амбассадором» этого бренда в мире.

Походная фляжка: Исторические свидетельства утверждают, что понтифик постоянно носил с собой специальную фляжку с Vin Mariani, спрятанную под сутаной. Он прикладывался к ней, чтобы «поддержать силы» во время длительных богослужений, приемов и в моменты физической слабости (Лев XIII дожил до 93 лет).

Золотая медаль Ватикана: В знак высочайшей признательности Папа Римский наградил Анджело Мариани специальной Золотой медалью Ватикана с формулировкой «За благотворное влияние, оказанное на здоровье Его Святейшества».

Лицо рекламной кампании: Понтифик официально позволил Мариани использовать свой портрет и слова одобрения на рекламных плакатах и в буклетах. Это был беспрецедентный маркетинговый ход: напиток, который рекламирует сам наместник Бога на земле, обрел колоссальную популярность среди католиков всего мира.

И еще!

Лев XIII находился в хорошей компании. В клубе преданных поклонников «Вина Мариани» состояли королева Великобритании Виктория, изобретатель Томас Эдисон, писатели Жюль Верн, Эмиль Золя, Александр Дюма и Герберт Уэллс, а также президенты США Улисс Грант и Уильям Маккинли. Да, президенты США вполне себе кое-что позволяли.

Конец этой эпохе наступил в начале XX века (между 1906 и 1914 годами), когда медицинское сообщество окончательно признало кокаин наркотиком, вызывающим разрушительную зависимость. Законодательные ограничения заставили производителей извлечь кокаин из рецептуры, что привело к закату «Вина Мариани». (Кстати, в США на волне популярности этого вина фармацевт Джон Пембертон создал свой безалкогольный аналог с кокой и орехами кола – будущую Coca-Cola).

Вот перевод фраз с французского на этом рекламном плакате:

Верхняя лента (заголовок):

Sa Sainteté LE PAPE LÉON XIII – Его Святейшество ПАПА ЛЕВ XIIIADOPTE ET RECOMMANDE – ПРИНИМАЕТ И РЕКОМЕНДУЕТ

В центре (главное название):

VIN MARIANI – ВИНО МАРИАНИA LA COCA DU PÉROU – С ПЕРУАНСКОЙ КОКОЙ

Текстовые блоки слева:

FORTIFIANT LE PLUS PUISSANT! – САМОЕ МОЩНОЕ УКРЕПЛЯЮЩЕЕ СРЕДСТВО!RÉGÉNÉRATEUR DU SYSTÈME NERVEUX! – ВОССТАНАВЛИВАЕТ НЕРВНУЮ СИСТЕМУ!

Текстовые блоки справа:

LÉON XIII INSCRIPTION PONT. MAX. – ЛЕВ XIII, НАДПИСЬ, ВЕЛИКИЙ ПОНТИФИК (Pontifex Maximus).COMBAT L’ÉPUISEMENT, LA MÉLANCOLIE, LA FATIGUE. – БОРЕТСЯ С ИСТОЩЕНИЕМ, МЕЛАНХОЛИЕЙ, УСТАЛОСТЬЮ.

Текст на свитке внизу по центру (цитата Папы):

VIN MARIANI est un breuvage souverain qui me redonne les forces et la vigueur. Je l’apprécie grandement. – LÉON XIII P. P.«ВИНО МАРИАНИ – это превосходный напиток, который возвращает мне силы и бодрость. Я его очень высоко ценю. – ЛЕВ XIII P. P.»

Самая нижняя строчка:

Lithograph. – Литография.VIN MARIANI – 41, Bould Haussmann, PARIS. – En vente dans toutes les Pharmacies. – ВИНО МАРИАНИ – Бульвар Осман, 41, ПАРИЖ. – Продается во всех аптеках.

Ну и… как говорится, раз пошла такая пьянка…

Почему бы и нет, в конце концов! По крайней мере, вреда для организма куда меньше, чем от вышеупомянутого напитка!