Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Студент слабо улыбнулся.

Бальмонт сидел в кресле в гостиной. Он был в свежей сорочке, видимо, Петр Семенович помог своему кумиру переодеться.

Лицо поэта было серым. Не бледным, а именно серым, как несвежая газетная бумага. Под глазами мешки, темные, набухшие. Губы потрескались и обветрились. Руки лежали на подлокотниках, и пальцы дрожали мелкой непрекращающейся дрожью. Алкогольный тремор. Он будет держаться еще несколько дней.

Бальмонт поднял на меня глаза. Взгляд был мутный, подавленный. Никаких галлюцинаций, никаких демонов Бездны.

– Это вы были вчера, – сказал он. Голос сиплый, севший.

– Я.

– Вы сделали мне укол.

– Сделал.

– Мне сказали, что без укола я бы мог… – Он не договорил. Пальцы дрогнули сильнее, и он спрятал руки, сцепив их на животе.

Ада стояла в дверях и смотрела на него. Бальмонт ее заметил, и серое лицо пошло красными пятнами.

– Ада… Простите. Вы не должны были это видеть.

– Я видела и не такое, Константин Дмитриевич, – ответила Ада спокойно.

Ишь ты. Что это она такое видела и при каких обстоятельствах?

– Петр Семенович, – сказал я. – Пойдите с Адой в соседнюю комнату. Мне нужно поговорить с Константином Дмитриевичем наедине.

Студент кивнул. Ада хотела возразить, но я посмотрел на нее очень мрачно, и она вышла. Дверь закрылась.

Бальмонт сидел в кресле, сгорбившись, и смотрел на свои колени. Сегодня он сломанный человек, раздавленный стыдом и похмельем. Идеальный момент. Такой слабостью грех не воспользоваться. Вот оно, медицинское коварство.

Тимофей – слесарь, и он был на утро таким же. Бальмонт – поэт, интеллектуал, человек с мощным воображением и склонностью к мистицизму. Другой материал. Но механизм тот же.

Подошел к окну и задернул штору. Потом вторую. В комнате стало темно. Единственный источник света, щель между портьерами, бросал узкую полосу на паркет. Глаза Бальмонта расширились в полутьме. Зрачки поплыли, захватывая радужку. Хорошо. Чем шире зрачок, тем глубже воздействие.

Придвинул стул и сел напротив. Бальмонт инстинктивно отпрянул, вжавшись в спинку кресла. Ага, не ожидаешь такого.

– Константин Дмитриевич, – сказал я и понизил голос.

Тон ниже. Темп медленнее. Каждое слово отдельно, с паузой.

– Смотрите мне в глаза. Не отводите взгляд.

Он посмотрел. Мутные, воспаленные глаза, красные сосуды на белках. Удержать взгляд на неподвижной точке в темноте, это простейший способ утомить глазные мышцы и отключить критическое мышление. Через минуту-другую мозг устает фокусироваться и сдается, открывая дорогу к подсознанию. У уставшего, подавленного, обезвоженного человека с алкогольным тремором это происходит быстрее.

Молчал. Держал взгляд. Бальмонт попытался моргнуть и отвернуться, но я чуть подался вперед, и он остался. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

– Вы знаете, что случилось вчера, – сказал я, по-прежнему медленно, тихо. – Вы видели их. Черных тварей. Демонов из Бездны. Они были настоящие, Константин Дмитриевич. Для вас они были настоящие.

Зрачки дрогнули. Он хотел кивнуть, но не смог, потому что для этого надо было опустить глаза. А я не разрешал.

– Они приходят с каждым глотком. Каждая рюмка открывает дверь. Каждый бокал абсента впускает их чуть глубже. Они поселились внутри вас, Константин Дмитриевич. Страшный абсентовый демон! Он вполз через горло и свернулся внутри, вот здесь, за грудиной. Он растет. С каждым глотком растет. И когда вырастет достаточно, он пожрет ваш разум.

Голос ниже и ниже. Почти шепот. В полутемной комнате, после бессонной ночи, после пережитого кошмара, эти слова ложились на подготовленную почву. Бальмонт был поэтом, мистиком, человеком, для которого метафора значила больше факта.

– Вчера он вырвался наружу. Вы видели, что он делает. Он показал вам Бездну, потому что Бездна, это то место, куда он вас тащит.

Бальмонт не моргал. Его зрачки были огромны. Губы приоткрылись, нижняя подрагивала. Транс. Неглубокий, но достаточный. Мозг, измученный делирием и похмельем, принимал мои слова как абсолют.

– Я могу запечатать дверь, – сказал я. – Поставить печать, которая закроет ему путь. Но если вы впустите его снова, если сделаете хоть глоток, печать треснет, и тогда он вернется. И в следующий раз я уже не помогу. В следующий раз Бездна поглотит вас, и вы не выберетесь.

Пауза. Длинная. Тишина в полутемной комнате, только хриплое дыхание Бальмонта и тиканье часов на каминной полке.

– Сейчас будет больно, – сказал я. – Печать, это не слово. Это ожог. Тело должно запомнить.

Поднял руки и положил ладони на лицо Бальмонта. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Большие пальцы легли на надбровные дуги, точно на точки выхода первой ветви тройничного нерва. Нажал.

Бальмонт застонал. Боль от давления на тройничный нерв резкая, пронзительная, бьющая одновременно в глазницы, в переносицу и в затылок. Лицо его исказилось, он схватил мои запястья, но я давил, не отпуская.

– Терпите. Печать ставится.

Держал пять секунд. Шесть. Семь. Бальмонт хрипел сквозь стиснутые зубы, слезы потекли из-под моих пальцев. Болевой якорь. Тело запоминает боль лучше, чем слова. Теперь при мысли об алкоголе подсознание будет автоматически вызывать это ощущение: давящая, невыносимая боль в голове.

Отпустил. Бальмонт откинулся в кресле и прижал ладони к лицу. Дышал часто, рвано.

– Откройте рот, – приказал я.

Он открыл. Послушно, без вопросов. Транс держал. Я достал из кармана ампулу хлорэтила, отломил запаянный кончик горлышка и направил узкое отверстие в раскрытый рот поэта.

Струя ледяного аэрозоля ударила в слизистую глотки. Хлорэтил при распылении испаряется мгновенно, отнимая тепло у тканей. Температура слизистой упала до нуля за секунду. Гортань онемела, горло перехватило леденящим спазмом. Бальмонт дернулся, захлопнул рот, захлебнулся вдохом и зашелся в кашле. Схватился за горло. Глаза выпучены, рот открыт, из горла ни звука, только хрип. Слизистая замерзла, и на несколько секунд ему показалось, что он не может дышать.

В этот момент, пока его мозг был парализован паникой и болью, я наклонился к его уху и рявкнул:

– Запечатано! Выпьешь каплю, горло перехватит, дышать не сможешь!

Бальмонт скрючился в кресле, обхватив горло обеими руками. Тело сотрясал кашель. Из глаз текли слезы. Онемение уже отступало, хлорэтил действует недолго, но физический якорь был поставлен. Тело запомнило: алкоголь равно удушье. Горло перехватывает, воздуха нет, темнота и ужас. Связь между словом и ощущением замкнулась в подсознании.

Кашель стихал. Бальмонт сглотнул, раз, другой. Дыхание возвращалось. Он поднял на меня красные, мокрые от слез глаза.

– Что… – голос был сиплый, почти неслышный. – Что вы со мной сделали?

– Запечатал дверь. Больше они не войдут, если вы сами не впустите.

Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на меня. Потом его лицо дрогнуло, скривилось, и Бальмонт заплакал. Не театрально, не красиво, как плачут в салонных романах. Он всхлипывал, вытирал нос тыльной стороной ладони и давился слезами.

– Клянусь, – выдавил он сквозь всхлипы. – Клянусь, больше ни капли. Ни единой.

– Не мне клянитесь, – сказал я, вставая. – Себе.

Раздвинул шторы. Дневной свет ударил в комнату, и Бальмонт зажмурился. В ярком свете он выглядел еще хуже: серая кожа, трещины на губах, красные веки. Но дышал ровно, и руки больше не тряслись.

В соседней комнате ждали Ада и Петр Семенович. Ада поднялась мне навстречу.

– Все, – сказал я. – Можете войти к нему.

– Что там было? Мы слышали крик.

– Медицинская процедура.

Она посмотрела на меня долгим, неотрывным взглядом. Не спросила больше ничего. Повернулась и пошла к Бальмонту.

Петр Семенович проводил меня до двери. На пороге он остановился и тихо спросил:

– Это поможет?

– На какое-то время, – сказал я. – Дальше от него зависит.

Вышел на улицу. День был яркий, ветреный. Подозвал извозчика и мы поехали обратно. Ада домой, а я в больницу.

Телефон зазвонил, когда я перебинтовывал ногу старику из третьей палаты. Трофимов добежал до перевязочной, позвал.

– Вадим Александрович, вас.

Голос Татаринова в трубке звучал как-то непонятно.

– Дмитрий Алексеевич, добрый день. Что-то случилось? С рукой хуже?

– С рукой превосходно, благодарю вас. Даже не чешется. Но дело не в руке. Я тут кое-что узнал насчет вашего прошения. Признаться, сам не ожидал, что так скоро выяснится.

Пальцы сжали трубку крепче. Не пойму, голос грустный или наоборот?

– Что именно?

– По телефону не хочу. Приезжайте, Вадим Александрович. Лучше сегодня.

– Сейчас буду.

Беликова я нашел в палате, он разговаривал с одним из больных.

– Опять отпрашиваетесь?

– Александр Павлович, мне нужно ненадолго в город. Вернусь через час-полтора.

Беликов пожал плечами.

– Езжайте.

Я выбежал на улицу, поймал извозчика, и попросил ехать побыстрее.

Прошение о снятии неблагонадежности. Единственная бумага, от которой зависело всё.

* * *

Константин Бальмонт – фигура для Серебряного века культовая, но его реальный бытовой портрет разительно отличался от образа утонченного поэта-символиста. В богемной среде Петербурга и Москвы начала 20 века он был известен не только как гениальный стихотворец, но и как человек разрушительных страстей.

Бальмонт страдал тяжелой формой алкоголизма. Пил он не просто много, а запойно, часто теряя человеческий облик и контроль над собой. Современники отмечали, что алкоголь действовал на него катастрофически: если в трезвом виде он мог быть изысканно вежлив и даже застенчив, то после нескольких рюмок в нем просыпался настоящий демон.

Агрессия и скандалы: В состоянии опьянения Бальмонт становился невыносим. Он устраивал публичные скандалы в ресторанах, бил посуду, мог полезть в драку или начать оскорблять присутствующих, невзирая на их чины и статус.Мания величия: Алкоголь гипертрофировал его и без того немалое эго. Пьяный Бальмонт искренне считал себя божеством. Известен случай, когда в Париже, напившись, он требовал от друзей немедленно достать ему живого льва, так как только лев достоин лежать у ног великого поэта.Опасность для себя и окружающих: Запои часто сопровождались тяжелейшими депрессиями и истериками. В марте 1890 года, будучи в нестабильном психическом состоянии (которое усугублялось спиртным), он выбросился из окна третьего этажа. Поэт выжил, но получил тяжелейшие переломы и на всю жизнь остался хромым.Отношение современников: Иван Бунин, не терпевший богемных выходок, называл Бальмонта в такие моменты «сущим сумасшедшим». Максим Горький вспоминал, что пьяный Бальмонт вел себя «как капризный, скверно воспитанный ребенок», требующий всеобщего поклонения.

Увлечение мистикой и оккультизмом

Конец XIX – начало XX века в России – это эпоха повального увлечения спиритизмом, и Бальмонт был в самом центре этого течения. Мистика для него была не просто модой, а способом познания мира.

Культ Солнца и древние религии: Бальмонт серьезно изучал языческие культы. Он был буквально одержим египетской магией, мистикой индуизма и кровавыми культами ацтеков и майя. Свой сборник «Будем как солнце» он выстраивал почти как религиозное откровение.Колдовство и заговоры: Поэт всерьез интересовался славянским чернокнижием, хлыстовскими радениями и шаманизмом. Он собирал древние заклинания и заговоры (что нашло отражение в его сборнике «Жар-птица. Свирель славянина») и искренне верил в магическую, физическую силу произнесенного слова. Он считал себя магом-теургом, способным заклинать стихии.Спиритизм и теософия: Бальмонт участвовал в спиритических сеансах, модных в петербургских салонах, водил знакомство с известными мистиками того времени и читал труды Елены Блаватской. Он утверждал, что видит ауры людей и может общаться с духами других эпох.Жизнь как ритуал: Даже свои многочисленные любовные связи он облекал в мистическую форму, считая каждую женщину воплощением определенной космической стихии или древней богини, требующей поклонения (и часто – совместного падения в бездну порока).

В богемной тусовке начала 1900-х годов этот коктейль из гениальности, беспробудного пьянства, диких выходок и веры в собственную магическую избранность делал Бальмонта одновременно фигурой притягательной и откровенно опасной для окружающих.

* * *

Глава 23

Дом Татаринова встретил меня уже знакомым подъездом. Медные ручки, слегка побитая лестница.

Татаринов открыл сам. Халат, домашние туфли. Рука забинтована. Выглядел он бодро.

– Вадим Александрович, входите. Чай готов, причем на этот раз настоящий, не та бурда, которой я вас потчевал в прошлый раз.

– Настоящий, значит?

– Клянусь честью. Китайский, из магазина Перлова. Специально ездил.

Я прошел в кабинет. Все на прежних местах: письменный стол, заваленный бумагами, два кресла, фотография молодого Татаринова на стене. Стакан в подстаканнике уже стоял на столе, рядом второй, пустой, для меня.

– Давайте сначала руку, – сказал я.

– Рука подождет. Садитесь.

Он налил мне чаю. Сел напротив. Помолчал, помешивая ложечкой. Ложечка звякала о стекло. Татаринов не торопился. Какого черта он так делал, не знаю.

– Дмитрий Алексеевич, не мучьте. Что узнали?

Татаринов отпил чаю. Поставил стакан.

– Узнал. Навел справки, как обещал. Через своего человека в канцелярии градоначальства.

Он потер переносицу здоровой рукой.

– Ваше прошение на месте. Его зарегистрировали, присвоили номер, передали в отдел, который занимается такого рода вопросами. Бумага не потерялась, что уже само по себе чудо для этой конторы. Шучу, но не очень.

– Но?

– Но, – Татаринов кивнул. – Решение, скорее всего, будет отрицательным.

Я молчал. Чай в стакане стоял нетронутый. Солнце из окна падало на стол косой полосой, высвечивая пыль на бумагах.

– Объясните, – сказал я.

– Тут несколько причин. Во-первых, срок. Прошение подано, по их меркам, совсем недавно. Статус неблагонадежности присвоен вам два месяца назад. Для канцелярии это вчера. Они привыкли работать с делами, которые тянутся годами. Когда человек приходит через два месяца и просит снять ограничение, а чиновник думает: а чего он торопится? Торопится, значит, есть что скрывать. Логика идиотская, но у них она именно такая.

Татаринов встал, подошел к окну. Постоял спиной ко мне.

– Во-вторых, поручители. Вы приложили отзывы врачей. Беликов, Веденский, Лебедев, Кулагин. Как я понимаю, это все врачи вашей лечебницы. Все подписали.

– Да. И что?

– Вадим Александрович, поймите одну простую вещь. Для чиновника, который будет рассматривать ваше дело, врачи городской лечебницы не являются авторитетными поручителями. Врачи, по мнению этих людей, сами на подозрении. Медики критикуют власть, пишут статьи, выступают на собраниях, требуют реформ. В глазах охранного отделения половина врачебного сословия, извините, ходит под наблюдением.

Он повернулся.

– Вам нужен был бы поручитель другого калибра. Чиновник высокого ранга. Генерал. Кто-нибудь из тех, чье слово для канцелярии весит. Рахманов мог бы подойти, но он, насколько я понимаю, теперь совсем не у дел.

– Не у дел, – подтвердил я.

– Вот. А врачи, при всем к ним уважении, для градоначальника не те люди, которые могут поручиться за чью-то политическую благонадежность. Они сами с властью на ножах. Понимаете?

Татаринов вернулся в кресло.

– Мне человек из канцелярии сказал прямо: шансы невысокие. Прошение, вероятно, вернут с отказом, без подробного объяснения. Стандартная формулировка: оснований для пересмотра не усматривается. И все. Или вообще что-то вроде «ничего не знаем». Имеют право.

Пауза. За окном проехала коляска. Колеса простучали по булыжнику и стихли.

– И что же делать? – спросил я.

Голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал. Ну и ладно. Перед Татариновым можно не притворяться.

– Не терять оптимизма, – сказал Татаринов.

Я посмотрел на него. Он не шутил.

– Вадим Александрович, послушайте. Я понимаю, что вы хотите быстро. Все хотят быстро. Но быстро в этом городе не бывает. Прошение отклонят, ну и что? Вы подадите снова. Через полгода. Через год. Обстоятельства меняются. Может, к тому времени у вас появится другой поручитель. Может, кто-то из высоких чинов обратит внимание на ваши изобретения. Вы ведь не стоите на месте.

– Нет, не стою.

– Ну вот. Рано или поздно все наладится. Я в этом уверен. Вещи, которые вы делаете, слишком заметны, чтобы оставаться без внимания. Кто-нибудь рано или поздно скажет: а зачем мы мешаем этому человеку?

– Или скажут: а зачем мы терпим неблагонадежного, который лезет не в свое дело.

Татаринов усмехнулся.

– Тоже вариант. Но, Вадим Александрович, у вас есть одно преимущество. Вы полезный. Полезных людей дольше терпят. Это закон природы. Даже чиновничьей.

Он допил чай и поставил стакан.

– Давайте вашу руку, – сказал я.

Я осмотрел рану. Заживала она превосходно. Рубец формировался тонкий, аккуратный. Воспаления не было и в помине. Я промыл, нанес тонкий слой мази, перевязал.

– Еще день, и повязка не нужна.

– Чудо-мазь, – Татаринов пошевелил пальцами. – Надо бы вашему провизору орден дать.

– Провизор тут ни при чем.

– Тогда вам.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал левую руку.

– Не раскисайте, – сказал он негромко. – Приходите в любое время. Всегда рад.

На улице я поймал извозчика.

– На Тверскую.

Коляска тронулась. Ветер задувал сбоку, холодный, с Невы. Октябрь перевалил за середину и катился к ноябрю.

Отказ. Ожидаемый, если честно! Но все равно… когда ждешь удара, это не значит, что не больно.

Ладно. Хватит. Работать.

В лечебнице я нашел Беликова в его кабинете. Он сидел за столом и что-то писал. Поднял голову.

– Ну?

Я сел напротив и рассказал. Прошение не потеряно, решение будет отрицательным. Срок слишком малый, поручители не те. Врачи сами под подозрением у чиновников. Будьте, пожалуйста, аккуратней.

Беликов слушал, не перебивая. Когда я закончил, снял очки.

– Предсказуемо, – сказал он. – Хотя попробовать стоило.

– Мой знакомый говорит, что нужен поручитель другого уровня. Генерал, высокопоставленный чиновник.

– Понятно. Что еще он сказал?

– Что рано или поздно все наладится.

Беликов хмыкнул.

– Рано или поздно. Хорошая формула. Утешительная и ни к чему не обязывающая.

Он надел очки и посмотрел на меня.

– Вадим Александрович, расстраиваться некогда. Дело движется, а расстройство не делает его быстрее. У меня для вас есть кое-что почти такое же важное, как ваш циркуляр.

Он откинулся на стуле.

– Пока вы ездили, мне позвонили. Только что, минуту назад. Есть возможность встретиться с человеком, который может продвинуть дыхательный мешок и трубку по военному ведомству.

– По военному? Армия?

– Именно. Армия, это другое ведомство. Медицинский совет при МВД к ней отношения не имеет. У армии свои каналы закупок, свои комитеты, свои процедуры. Если военные примут мешок и трубку на вооружение, гражданские чиновники могут локти кусать сколько угодно, это ничего не изменит.

– С кем встреча?

Беликов поднял палец. Это был его любимый жест, когда он собирался сказать что-то важное.

– Принц Александр Петрович Ольденбургский. Послезавтра.

Я посмотрел на него. Беликов был совершенно серьезен.

– Принц Ольденбургский, – повторил я. – Надо же.

– Генерал от инфантерии. Член Императорского дома. Создатель Института экспериментальной медицины. Попечитель противочумной комиссии. Человек, который лично контролирует все, что касается военно-медицинского снабжения.

– Александр Павлович, как вы это устроили?

Беликов позволил себе слабую улыбку.

– У меня есть знакомства, Вадим Александрович. Не такие громкие, как хотелось бы, но полезные. Через цепочку людей вышли на адъютанта принца. Тот передал просьбу о встрече. Принц согласился. Вот и все. Поедем втроем. Вы, я и Веденский.

– Понял.

– Теперь о главном. Принц Ольденбургский, я должен вас предупредить, человек с характером. Сумасшедшим и взрывным! Он ненавидит полицейскую бюрократию, рубит правду в лицо кому угодно, включая министров. Может накричать, выгнать, а через пять минут извиниться и осыпать милостями. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Но при этом он искренне болеет за дело. Если ему понравится то, что мы покажем, он продвинет это быстрее, чем любой комитет. Если не понравится, мы уйдем ни с чем.

Беликов помолчал.

– Но есть проблема.

Ну разумеется. Без проблемы не обходится ни одно доброе начинание в этом городе.

– Единственный готовый образец дыхательного мешка с тренажером лежит в канцелярии Медицинского совета. Опечатанный сургучом, подшитый к делу. Его оттуда не вытащить.

Да, точно. Мог бы я и сам подумать об этом.

– Нам нужен второй.

– Нам нужен второй, – кивнул Беликов. – Срочно. Послезавтра утром мы должны иметь на руках работающий мешок и тренажер. Бегом звоните Шварцу.

Я встал.

– Иду.

В ординаторской никого не было. Телефонный аппарат висел на стене, деревянный ящик с никелированным звонком. Я снял рожок, повернул рычаг вызова.

– Центральная. Какой номер?

– Инженерный отдел завода «Треугольник». Шварц.

Щелчки, треск, гудение. Потом знакомый голос с немецким акцентом:

– Инженерный отдел, Шварц.

– Генрих Карлович, это Дмитриев.

– А, Вадим Александрович! Добрый день. Что-то случилось?

– Случилось. У нас назначена встреча с самим принцем Ольденбургским. Послезавтра. По поводу дыхательного мешка и тренажера. Для военного ведомства.

Пауза в трубке. Потом Шварц выдохнул.

– С принцем? С самим принцем?

– С самим.

– Та-а-ак…

Еще одна пауза. Шварц переваривал информацию. Я слышал, как он постукивает карандашом по столу.

– Вадим Александрович, я правильно понимаю, что вам нужен второй комплект?

– Правильно. Мешок и тренажер. Такие же, как первый. Заводского качества. Чтобы можно было показать и не стыдиться.

– Когда?

– Завтра к вечеру. Самое позднее, послезавтра утром.

Тишина. Потом Шварц сказал:

– Приезжайте.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Мне нужно видеть вас, чтобы обсудить детали. Если принц будет смотреть этот аппарат, он должен быть безупречным. Абсолютно безупречным.

– Еду.

Я повесил трубку и пошел к Беликову.

– Шварц сказал приезжать. Просит обсудить детали.

– Езжайте. Деньги на извозчика есть?

– Есть.

– Тогда бегом.

До Обводного канала извозчик домчал за полчаса. Октябрьский ветер швырял в лицо мелкую морось. Завод «Треугольник» дымил трубами, как обычно. Проходная впустила по фамилии, вахтер даже не стал сверяться со списком, запомнил меня с прошлых визитов или Шварц предупредил.

Тот ждал у себя в кабинете. Халат в масляных пятнах, пенсне на кончике носа, на столе развернуты чертежи. Мои чертежи, которые он когда-то перерисовал на ватман и довел до заводских стандартов.

– Садитесь, – сказал он. – Рассказывайте.

Я сел. Рассказал все, что знал. Встреча с принцем, военное ведомство, возможность продвинуть аппарат через армейские каналы минуя этот чертов Медицинский совет.

Шварц слушал, кивая.

– Хорошо. Образец у меня есть.

– Готовый?

– Вадим Александрович, у меня всегда есть запасной образец. Такой порядок.

Он встал, подошел к шкафу в углу кабинета и открыл дверцу. На полке, между рулонами кальки и коробками с деталями, стоял деревянный ящик. Шварц достал его и поставил на стол.

В ящике лежал мешок. Точная копия первого. Темно вулканизированная резина, латунная муфта с клапанами, патрубок для трубки. Я взял его в руки. Сжал. Мешок упруго подался и вернулся к прежней форме. Клапан щелкнул.

– Проверял семнадцать с половиной раз, – сказал Шварц. – Все работает идеально.

– С половиной⁈

– Да. Восемнадцатый начал, но отвлекли по срочному делу.

– А тренажер?

Шварц открыл второй шкаф. Достал ящик побольше. Штампованный жестяной цилиндр, стеклянная трубка с разметкой, резиновая камера внутри. Все аккуратное, фабричное.

– Тренажер тоже. Манометр откалиброван. Красная черта на сорока сантиметрах водного столба, как вы указывали. Все то же самое.

Я посмотрел на Шварца. Немец стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с победным выражением.

– Генрих Карлович, я вам должен.

– Вы мне ничего не должны. Это наш контракт. Мы делаем хорошие вещи, и нам за это платят. Но если принц одобрит аппарат для армии, это будет заказ на тысячи штук. Десятки тысяч. Для завода «Треугольник» это очень большие деньги. Франц Францевич будет доволен.

Он помолчал, потом добавил:

– И никакой «ПровОдник» такого заказа не получит.

Конкуренция, великий двигатель прогресса. Даже когда речь идет о спасении жизней, где-то рядом маячит тень коммерческого соперника.

– Я заберу оба ящика сейчас?

– Забирайте. Я вызову рабочего, он поможет вынести.

Молодой парень в фартуке взял ящики и понес к проходной. Я шел следом. У ворот стоял тот же извозчик, дожидался.

– На Тверскую. Городская лечебница.

Ящики поставили в ноги. Коляска тронулась. Дождь усилился. Я придерживал ящики, чтобы не скользили по мокрому полу, и думал о принце о будущей встрече в военном министерстве.

Генерал от инфантерии. Член Императорской фамилии. Сумасшедший характер. Беликов не преувеличивал. Я об этом что-то уже слышал. Говорили, что он однажды швырнул чернильницей в чиновника, который слишком медленно подавал документы. Говорили, что он лично выезжал на чумные карантины и орал на врачей, если находил грязь в бараках, и что его боялись все, от санитаров до генералов.

Но при этом Институт экспериментальной медицины, который он создал, был лучшим в России. Там работал Павлов. Там делались вещи, которые в других местах считались невозможными. Ольденбургский умел продавливать решения через любую бюрократию. Член Императорского дома. Попробуй, откажи ему.

В лечебнице я занес ящики в ординаторскую. Веденский был на месте, писал историю болезни.

– Борис Михайлович, послезавтра мы с вами и Беликовым едем к принцу Ольденбургскому.

Веденский поднял голову.

– Знаю, Беликов сказал. Будем надеяться, что он не кинет в нас чем-нибудь.

Остаток дня прошел в обычных делах. Перевязки, назначения. Семенов продолжал поправляться: дренаж булькал все реже, температура держалась нормальная, аппетит вернулся. Жена по-прежнему сидела рядом и молчала. Терпеливая женщина.

Ближе к вечеру Кулагин принес в ординаторскую газету.

– Господа, вы это читали?

Он развернул «Петербургский листок» и положил на стол. Третья полоса, крупный заголовок.

ТАЙНА СЕРГИЕВСКОЙ УЛИЦЫ ГУСТЕЕТ!

Барон-революционер, ночные визитеры и пуля для кобры!

Дело о скоропостижной и более чем загадочной кончине барона Нелидова обрастает поистине скандальными подробностями! Как удалось выведать нашему юркому корреспонденту, в роскошном кабинете покойного господа сыщики наткнулись на бумаги, от которых прямо-таки разит крамолой. Оказывается, сиятельный барон водил темные финансовые шашни с лицами, весьма причастными к подпольным кружкам!

Перепуганная прислуга шепотом крестится и выдает секреты особняка: в последние месяцы дом на Сергиевской превратился в тайную явку. Эдакие «ночные птицы» совершенно неизвестного звания слетались к барону заполночь и растворялись в тумане до первых петухов. Что замышлялось в этих стенах?

Но главная загадка – экзотическая гадина! Ужасающая кобра, содержавшаяся в зимнем саду, оказалась вульгарно застрелена. Револьверная пуля сделала свое дело, вот только самого револьвера и след простыл! Кто тот таинственный стрелок, что пустил пулю в змею, обчистил дом и испарился, оставив барона наедине с роком? Почему господин Нелидов оказался один на один со смертью? Столичная полиция хранит гробовое молчание и лишь в недоумении разводит руками. Мы продолжаем следить за этой леденящей кровь драмой!'

– Опять Нелидов, – сказал Веденский. – Темная история. Связи с революционерами. Не удивлюсь, если это был не просто чудак с коброй, а серьезная фигура.

– Серьезная фигура не стала бы держать дома ядовитую змею, – заметил Кулагин.

– Почему? Очень даже стала бы. Эксцентричность, она такая. Чем выше положение, тем страннее привычки. Знаете, сколько генералов коллекционируют бабочек?

– Бабочки не кусаются, – возразил Кулагин.

Спор затянулся. Веденский рассуждал о психологии коллекционеров опасных животных. Кулагин стоял на том, что нормальный человек кобру дома не заведет. Я молчал и пил чай.

Кто застрелил змею? Хороший вопрос. Тайна и загадка, как написал «Петербургский листок». Пусть остается тайной. Может, поспорить о личности стрелка с Кулагиным? Пусть предложит свои версии!

После обеда я спустился во двор. Собаки, те самые четыре подопытных пса, содержались в клетках у сарая. Раны их практически полностью зажили. Бандит, самый тяжелый, бегал по клетке и гавкал на каждого проходящего. Хват спал, свернувшись калачиком. Волчок и Жук сидели рядом и смотрели на мир с философским спокойствием сытых и здоровых животных.

– Что с ними делать будем? – спросил подошедший Трофимов.

– А что обычно делают со здоровыми собаками?

– Ну, обратно в отлов?

– С ума сошел? Пусть при больнице остаются. Двор охранять. Рыжику будет компания. Если Беликов разрешит.

Трофимов пожал плечами.

– Как скажете, Вадим Александрович. Только Бандит, такое впечатление, может и укусить.

– Успокоится, станет мирным.

Потом мы пошли к провизору. Беликов, я и Веденский. Зайцев стоял за рецептурным столом, растирал что-то в фарфоровой ступке. Привычная картина.

– Иван Павлович, – Беликов вошел первым. – Разговор на пять минут.

Зайцев поднял голову. Поставил ступку. Мрачновато посмотрел на нас троих.

– Слушаю.

Беликов сел на стул у стены. Я и Веденский остались стоять.

– Иван Павлович, вы наблюдали результаты лечения собак пенициллиновой мазью.

– Наблюдал.

– Все четыре выздоровели. Раны зажили без осложнений. Побочных эффектов не обнаружено. Всего четыре случая успешного наружного применения, ни одного отрицательного.

Зайцев молчал. Лицо не выражало ничего. Эту рожу хоть на памятник.

– Мы намерены начать использовать пенициллиновую мазь на пациентах лечебницы, – сказал Беликов. – Наружно. На гнойные раны, инфицированные порезы, флегмоны. С добровольного согласия больных.

Провизор посмотрел в сторону. Задумался.

– Александр Павлович, – сказал он наконец. – Я не могу поверить, что плесень лечит. Это противоречит всему, что я знаю о фармации. Плесень, это порча. Гниение, разрушение, грязь, смерть! Все мы привыкли бороться с плесенью, а тут мне предлагают ею лечить.

Он помолчал.

– Но факт есть факт. Собаки выздоровели. Я видел это своими глазами.

Зайцев встал. Прошелся вдоль полок, на которых стояли банки с порошками и склянки с настойками. Остановился у окна.

– Обещаю одно. Я не буду распространяться об этом нигде. Ни в аптекарском управлении, ни среди коллег. Чем меньше чиновники знают, тем меньше будут мешать. Это я понимаю.

Он повернулся к нам.

– Но делать этот ваш пенициллин вы будете сами. Я к этому отношения иметь не хочу. Ни к изготовлению, ни к хранению. Моя аптека, это аптека. В ней хранятся лекарства, признанные фармакопеей. Плесени в этом списке нет.