Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18

Письмо от Вельяминова лежало в конверте с тисненым гербом Военно-медицинской академии. Я прочел его дважды, стоя у окна ординаторской.

ОТЗЫВ

о снаряде для искусственного дыхания и учебном аппарате к оному, предложенных Веденским Б. М. и Дмитриевым В. А.

Рассмотрев по просьбе авторов устройство ручного пневматического баллона с системой самодействующих клапанов, а также ознакомившись с действием контрольного водяного аппарата, имею честь сообщить Медицинскому Совету следующее.

Существующие ныне ручные методы возвращения к жизни мнимоумерших (по Сильвестру и др.) требуют значительных физических усилий, участия порой не менее двух человек, не эффективны и часто приводят к травмам у пострадавших. В условиях полевых лазаретов и перевязочных пунктов, при массовом поступлении тяжелораненых и контуженных, применение сих методов почти невозможно из-за недостатка рук и времени.

Снаряд Веденского и Дмитриева решает сию проблему. Прибор сей отличается крайней простотой устройства, портативностью и не подвержен легкой порче. Он позволяет осуществлять вентиляцию легких силами одного санитара или фельдшера, не требуя от оного глубоких анатомических познаний.

Особого внимания заслуживает приложенный к снаряду учебный аппарат. Оный позволяет наглядно, по уровню жидкости в трубке, обучать низший медицинский персонал правильному ритму и силе сжатия баллона, дабы избежать баротравмы легочной ткани при чрезмерном усердии.

Считаю предложенный снаряд безусловно полезным приобретением для хирургической практики. Полагал бы необходимым просить Медицинский Совет допустить означенный прибор к клиническим испытаниям в столичных госпиталях, а также рекомендовать Главному Военно-Медицинскому Управлению изготовить пробную партию оных для отправки в Маньчжурские армии.

Академик, Лейб-хирург Н. Вельяминов.

Санкт-Петербург, 30 октября 1904 г.

Хорошо написал. Сдержанно, весомо, без лишнего восторга. Ровно так, как надо. Николай Александрович Вельяминов, лейб-хирург, профессор, действительный статский советник. Подпись одного такого человека стоила дороже, чем тысяча моих объяснительных записок. А большего от него и требовать нельзя. Он поставил свое имя, рискнул репутацией. Этого достаточно.

Оставалось самое нудное. Прошение.

Гербовая бумага, купленная накануне, лежала на столе. Шестьдесят копеек за лист, к которому полагалась еще гербовая марка. Я сел и принялся писать.

«Его Превосходительству Председателю Медицинского совета при Министерстве внутренних дел…»

Почерк у меня хороший, гм, секретарский. Я заставлял себя выводить каждую букву. Прошение требовало канцелярского слога, казенного языка, который никто не любит, но все понимают. Нижайше прошу рассмотреть. Для нужд практической медицины. Дыхательный баллон с предохранительным клапаном и аппарат для обучения медицинского персонала. Прилагаю описание, чертежи, натурный образец и рекомендацию.

На каждое предложение уходило по минуте. Одно неточное слово, пропущенный оборот, и делопроизводитель завернет бумагу, не читая. Бюрократическая машина принимала только свой язык. Как врач принимает жалобы пациента на его языке, а потом переводит на медицинский.

Наклеил гербовую марку, выровнял стопку. Прошение, объяснительная записка в двух частях, медицинской и технической, чертежи Шварца на ватмане с разрезами клапана в профиль и анфас, рекомендательное письмо Вельяминова. Все по порядку, все пронумеровано.

Оставался образец.

Дыхательный мешок лежал в деревянном ящике, переложенный чистой ветошью. Рядом, тоже в ящике, тренажер с манометром. Шварц поработал на совесть.

Страшно было расставаться с этими вещами. Не от жадности – образец аппарата был единственный. Его нельзя было вытребовать назад, пока дело не пройдет все инстанции. А инстанции не торопились никогда.

Но выбора не было. Канцелярия Медицинского совета мыслила «едиными и неделимыми делами». Нельзя подать бумаги сегодня, а прибор принести через месяц. Чиновник откроет опись, увидит, что в тексте написано «прилагается действующая модель баллона», посмотрит на пустой стол и вернет все обратно. Некомплектное отправление. Идите с Богом. Так что только все вместе.

А потом, когда Председатель назначит докладчика, какого-нибудь профессора, ведомственный курьер привезет ему на квартиру или в клинику все дело целиком. И папку с чертежами, и сам аппарат. Профессор наденет очки, прочитает текст, а потом возьмет мешок в руки, сожмет его, посмотрит, как работает клапан. Без натурного образца докладчик не напишет рецензию.

Ладно. Отдам. Шварц, если потребуется, сделает еще один.

Я сложил оба ящика, перевязал, надел пальто и вышел. Сам донесу, без чьей-то помощи.

До здания Министерства внутренних дел на извозчике было минут двадцать. Утро выдалось сухое, но серое, небо затянуло плотной пеленой. Извозчик попался молчаливый, что меня вполне устраивало.

Канцелярия Медицинского совета располагалась на втором этаже. Длинный коридор с высокими потолками, запах чернил и пыли, стук шагов по каменному полу. У дверей сидел курьер в форменной тужурке и читал газету. Я назвал цель визита, и он молча указал на дверь.

За дверью обнаружился делопроизводитель. Пожилой, сухой, в вицмундире с потертыми обшлагами. На столе перед ним стояла чернильница размером с небольшой утюг и лежала толстая шнурованная книга, раскрытая посередине.

– Что у вас?

Я выложил стопку бумаг и оба ящика. Делопроизводитель посмотрел на все это без всякого выражения.

– Прошение о рассмотрении медицинского аппарата, – сказал я. – Дыхательный баллон с предохранительным клапаном. При прошении опись вложения, описательная записка, чертежи, рекомендация профессора Вельяминова и натурные образцы.

Он взял прошение, проверил гербовую марку, перевернул лист, посмотрел подпись. Потом начал считать чертежи, сверяя с описью. Один, два, три. Медленно, тщательно. Каждый лист откладывал в сторону.

– Образцы, – сказал он, не поднимая глаз.

Я открыл первый ящик. Делопроизводитель наклонился, посмотрел на мешок и латунные муфты. Потом на второй ящик с тренажером.

– По описи: «действующая модель дыхательного баллона из вулканизированного каучука с латунными деталями». Верно?

– Верно.

– И второе: «аппарат для обучения с водяным манометром».

– Точно так.

Он выдвинул ящик стола и достал моток суровой нити. Отрезал кусок, продел через латунную муфту мешка, привязал картонный ярлык. Достал палочку сургуча и спиртовку. Пламя лизнуло сургуч, и красная капля упала на узел. Делопроизводитель вдавил в нее казенную печать. На ярлыке написал номер.

Ту же процедуру проделал с тренажером.

Я смотрел, как мой аппарат, мое изобретение, уплывает в недра бюрократической машины. На ярлыке чернилами было выведено: «Прил. к вх. № 2847».

– Квитанцию, – сказал делопроизводитель.

Он вписал в квитанцию номер входящего документа, дату, краткое содержание и протянул мне.

«Дело № 2847. О рассмотрении дыхательного баллона с предохранительным клапаном».

– Когда ожидать решения? – спросил я.

Делопроизводитель поднял на меня глаза впервые за все время.

– По мере рассмотрения, – сказал он. – Дело будет передано докладчику. Сроки определяет Председатель.

По мере рассмотрения. Наверное, это могло означать месяц. А может, и полгода.

– Благодарю, – сказал я и вышел.

В коридоре я постоял минуту, глядя на квитанцию. Ну ладно. Дело сделано. Дальше от меня ничего не зависело.

Я сунул квитанцию во внутренний карман и поехал обратно.

В лечебнице было спокойно. Утренний обход закончился, ординаторы разошлись по своим делам. Я успел проверить повязки у двоих пациентов и перевязочную заглянул Трофимов.

– Вадим Александрович, вас к телефону.

Я поднял голову.

– Меня⁈

– Вас. Звонят откуда-то.

Это было очень странно. Я побежал в ординаторскую.

– Дмитриев слушает.

– Вадим Александрович! – раздался знакомый голос с легкой насмешливой интонацией. – Не узнаете?

Я узнал сразу. Татаринов. Только у него подобные интонации. С ума сойти.

– Дмитрий Алексеевич?

– Он самый. Ну, как вы? Живы-здоровы?

– Вполне, благодарю! Вы-то как?

Татаринов засмеялся на том конце провода, но смех вышел какой-то невеселый.

– А вот у меня, представьте, не все замечательно. Совершенно дурацкая история. Вскрывал конверт, пакет один казенный. Бумага плотная, я ножом, и нож соскочил. Полоснул по руке, ерунда, но ерунда эта возьми и воспались. Третий день красное, горячее, сукровица. Наш ведомственный лекарь прописал примочки с карболкой, толку ноль.

– Дмитрий Алексеевич, – сказал я, – вы хотите, чтобы я посмотрел?

– Именно. Я слышал, вы по таким вещам теперь специалист. У вас какое-то, говорят, чудодейственное лекарство имеется. Не знаю, что это и из чего, но мне сейчас все равно. Приедете?

– Конечно, приеду. Адрес?

– Кирочная, двадцать шесть, квартира четырнадцать. Второй этаж. Я дома, никуда не денусь.

– Через час буду.

Я повесил трубку. Татаринов. Надворный советник, чиновник сыскной полиции. Человек, который помог мне посадить Извекова. Человек, который мог бы помочь еще. Человек, которому я мог бы рассказать…

Нет. Рано.

Беликова я нашел во дворе, он о чем-то разговаривал с истопником.

– Александр Павлович, мне нужно отлучиться на пару часов. Знакомый просит посмотреть руку, там нагноение.

Беликов пожал плечами.

– Езжайте.

Из лаборатории я взял баночку пенициллиновой мази, чистые бинты, зажим, пинцет, корнцанг, склянку со спиртом, перекись водорода. Сложил в саквояж и вышел на улицу.

Кирочная улица была недалеко. Коляска нашлась быстро. Я назвал адрес и откинулся на сиденье.

Дом двадцать шесть оказался четырехэтажным, приличного вида зданием. Не роскошным, но и не захудалым. Чистый подъезд, медные ручки на дверях, ковровая дорожка на лестнице. Квартира чиновника средней руки. Далеко не бедность, но и не генеральский размах.

Я позвонил. Открыл сам Татаринов, в домашнем халате поверх рубашки. Правая рука была обмотана бинтом.

– Проходите, проходите, – он посторонился, пропуская меня в прихожую. – Прямо в кабинет.

Квартира небольшая, но обставленная со вкусом. Три комнаты, кабинет, кухня. В кабинете книжный шкаф, письменный стол, заваленный бумагами, и два кресла. На стене фотография в рамке: совсем молодой Татаринов в парадном мундире. На столе стакан остывшего чая и тарелка с надкусанным бутербродом.

– Живу один, – сказал Татаринов, перехватив мой взгляд. – Некогда семью заводить. Весь в работе, сами знаете. Да и какая жена станет терпеть, когда муж в три часа ночи срывается на задержание со стрельбой?

Он сел в кресло и протянул руку. Я размотал бинт.

Порез был у основания большого пальца. Пара сантиметров длиной. Сам по себе неглубокий, но края раны были воспалены, красные, припухшие. В центре скопился мутный экссудат. Кожа вокруг горячая на ощупь.

– Когда порезались?

– Три дня назад. Первые два вообще не обращал внимания, потом стало дергать.

– Как лечили?

– Примочки с карболкой с позавчерашнего дня. Толку, как я уже сказал, никакого.

Типичная картина. Инфицированная рана. Карболка на поверхности уже бесполезна, инфекция ушла в ткани.

– Дмитрий Алексеевич, мне нужно почистить рану. Будет неприятно.

– Валяйте. Я не из нежных.

Я разложил инструменты на чистой салфетке. Протер руки спиртом. Взял пинцет и осторожно раскрыл края раны.

Татаринов дернулся, но промолчал. Только сжал челюсть.

Экссудат оказался гуще, чем выглядел снаружи. Гнойный карман формировался у основания большого пальца. Я взял зажим, аккуратно расширил рану и выпустил содержимое на марлю. Промыл.

– Так, – сказал Татаринов сквозь зубы. – Это то самое «неприятно»?

– Да. Дальше будет легче.

Я промокнул рану насухо, взял баночку с мазью, набрал на деревянный шпатель и заложил в полость.

– Что это?

– Мазь. Собственного изготовления. Действующее вещество из плесени, если хотите знать правду, как она есть. Многим уже помогло, не волнуйтесь.

Татаринов посмотрел на меня с непонятным выражением лица.

– Из плесени, – повторил он. – Вадим Александрович, вы это серьезно?

– Совершенно серьезно. Через несколько дней сами увидите. Я перевяжу, и вы оставите повязку до моего следующего визита. Не мочить, не снимать.

– А если хуже станет?

– Если хуже, звоните в лечебницу. Но хуже не станет.

Я наложил чистую повязку, плотно забинтовал. Татаринов подвигал пальцами.

– А на что это действует? Ваша плесень?

– Убивает бактерии, которые вызывают нагноение. Стрептококки, стафилококки. Она их подавляет.

– Плесень подавляет бактерии, – Татаринов покачал головой. – Да уж. Хорошо, что я не медик. Как подумаешь о том, что внутри нас, страшно становится!

Он встал и прошел к буфету.

– Чаю? Или чего покрепче?

– Чаю, если можно.

Татаринов возился с чайником, действуя одной рукой.

– Вы ведь по-прежнему в той лечебнице на Тверской? – спросил он, не оборачиваясь. Будто забыл, куда звонил.

– По-прежнему.

– Палатный надзиратель?

– Официально, да.

Он хмыкнул.

– А неофициально лечите людей и делаете непонятные мази. И все это без диплома.

– Без диплома.

Татаринов принес два стакана в подстаканниках, поставил на стол, сел напротив.

– Циркуляр до сих пор на вас висит?

– Да, увы.

Татаринов отпил чаю и поморщился, то ли от горечи чая, то ли от боли в руке.

– Дмитрий Алексеевич, – сказал я, – вы по-прежнему в сыскной?

– По-прежнему. Куда ж я оттуда!

Он усмехнулся.

– А что, есть что-нибудь для меня?

Вопрос был задан легко, полушутя. Но глаза у Татаринова не шутили. Профессиональная привычка, наверное. Он всегда слушал чуть внимательнее, чем казалось.

Может, рассказать ему про Николая? Про записку, про барона Михаила Нелидова, который спонсирует террористов. Про ключи от зимнего сада, которые я выкопал из-под вяза в Таврическом саду и которые лежат у меня дома.

Нет.

Если рассказать, Татаринов обязан будет действовать. Служебный долг. А если он начнет действовать, то будет всем очень плохо, и мне в том числе. Станет известно, что я тайно лечил сына влиятельного человека, не сообщил о криминальном пациенте. По сути я укрывал участника террористического акта.

И тогда Татаринов окажется в положении, когда ему придется выбирать между законом и тем, кто только что перевязал ему руку.

– Нет, Дмитрий Алексеевич. Ничего особенного. Лечу, изобретаю. Скучная жизнь.

Татаринов посмотрел на меня насмешливым взглядом. Потом кивнул.

– Ну и славно.

Мы допили чай. Я дал ему инструкции: не мочить, не снимать повязку, не пытаться сгибать пальцы. Завтра я приеду снова. Если поднимется температура, немедленно звонить.

– Сколько с меня? – спросил Татаринов в прихожей.

– Дмитрий Алексеевич, бросьте.

– Вадим Александрович, я серьезно.

– И я серьезно.

Он помолчал, потом протянул левую руку.

– Спасибо. Заезжайте просто так, если будет время. Чай у меня, правда, скверный, но компания приличная. Это я о себе, если что.

Татаринов засмеялся.

– Договорились.

На улице я поймал извозчика и назвал адрес лечебницы.

Коляска тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Устал. Утром прошение, канцелярия, делопроизводитель с сургучом, потом Татаринов. И весь день еще впереди.

Извозчик свернул с Кирочной. Я открыл глаза и машинально посмотрел назад.

За нами ехала пролетка. Обычная, ничем не примечательная. Темный верх, один пассажир. Ехала на некотором расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Я отвернулся.

Показалось. Наверняка показалось. Литейный проспект, середина дня, десятки экипажей в обе стороны. Любая коляска может ехать тем же маршрутом, просто совпадение.

Я снова обернулся, когда мы еще раз свернули.

Пролетка повернула следом.

Фантазия, сказал я себе. Разыгралась фантазия, и все. Устал, нервы. Канцелярия, сургуч, Татаринов, его рана. Голова забита, вот и мерещится.

Извозчик свернул к Тверской. Я не стал оборачиваться.

* * *

Григорий Семенович велел извозчику гнать. Пролетка подскакивала на булыжнике, и он придерживал шляпу рукой. Ехать было недалеко, но каждая минута казалась лишней.

Особняк стоял темный. Прислуга впустила его через боковой вход, как всегда. Слуга провел по коридору второго этажа. В кабинете горели две лампы, шторы задернуты. Михаил сидел за письменным столом и что-то читал. Поднял голову.

– Григорий Семенович. Вы без предупреждения.

– Не терпит, Михаил Аркадьевич.

Михаил отложил бумагу. Движение было неторопливым. Он всегда двигался так, будто времени в запасе у него больше, чем у остальных. Указал на кресло.

– Садитесь. Что случилось?

Григорий Семенович сел, но тут же подался вперед.

– Наши люди вели Дмитриева. Сегодня утром. Он нанял извозчика и поехал к одному дому. – сказал Григорий Семенович. – Он пробыл там больше часа. Вышел один. Сел в пролетку и поехал обратно в лечебницу.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Потом Михаил медленно закрыл книгу, которая лежала перед ним, и аккуратно отодвинул ее на край стола.

– И к кому он ездил? Почему вас это так встревожило?

– Удалось установить квартиру, в которую он заходил.

– И кто там живет?

– Дмитрий Алексеевич Татаринов. Надворный советник, сыскная полиция. Особые поручения. Один из сильнейших сыщиков города. Ему поручают все самое сложное и деликатное. Говорят, что это он свалил Извекова из медицинского департамента.

Михаил поднялся из-за стола. Подошел к окну, но не отдернул штору, просто встал рядом, заложив руки за спину. Со спины он выглядел совершенно расслабленным. Григорий Семенович знал, что это обманчивое впечатление.

– Вы понимаете, зачем врач ездит к чиновнику сыскной полиции?

Григорий Семенович молчал.

– Дмитриев мог ехать туда только за одним, – сказал Михаил. Голос стал тише, и от этого слова звучали отчетливее. – Рассказать о Николае.

Михаил обошел стол и остановился напротив Григория Семеновича. Посмотрел сверху вниз.

– Татаринов не тот человек, который будет тянуть.

– Что делать? – спросил Григорий Семенович.

Михаил не ответил сразу. Он отошел к книжному шкафу. Провел пальцем по корешкам. Остановился. Постоял так, глядя на книги, но явно не видя их.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец. – Езжайте домой, Григорий Семенович.

Григорий Семенович поднялся. Помедлил у двери.

– Михаил Аркадьевич…

– Езжайте, – повторил Михаил. Он стоял спиной, по-прежнему глядя на корешки книг.

Григорий Семенович вышел. В коридоре было тихо. Слуга проводил его до бокового входа. На улице мелко моросило. Пролетка ждала у ворот.

* * *

* * *

Глава 19

Утро в лечебнице началось с происшествия.

Носилки внесли в приемный покой двое рабочих, перепачканных сажей. На носилках лежал человек лет тридцати пяти. Лицо у него было темного, сизо-багрового цвета, как перезревшая слива. Шейные вены вздулись, толщиной в палец каждая. Рот открыт, нижняя челюсть ходила вверх-вниз. Человек хватал воздух с тонким свистящим звуком, но грудная клетка поднималась едва заметно, только с левой стороны. Его бегом занесли в операционную.

С правой стороны из грудной стенки, между четвертым и пятым ребром, торчал кусок металла. Латунная трубка, изогнутая под углом, длиной в четверть аршина. Рубаха вокруг нее пропиталась кровью, но крови было немного. Ткань обгорела.

– Лампа взорвалась, – выдохнул один из принесших. – Паяльная. Он лудил котел, и она рванула прямо в руках.

Трофимов уже резал на пострадавшем рубаху ножницами. Мохов стоял рядом, считал пульс.

Правая половина грудной клетки не двигалась вообще. Левая едва шевелилась. При каждом судорожном вдохе межреберные промежутки втягивались внутрь. Трахея на шее была смещена влево, это видно невооруженным глазом.

Я положил пальцы на кожу над правой ключицей и слегка надавил. Под подушечками отчетливо хрустнуло. Крепитация. Воздух выдавило под кожу.

Лебедев влетел через минуту, на ходу закатывая рукава. За ним все остальные врачи во главе с Беликовым.

– Что тут?

– Проникающее ранение грудной клетки, – сказал Мохов. – Инородное тело. Пульс сто тридцать, нитевидный.

Лебедев наклонился над больным. Пощупал шею, посмотрел на металл, торчащий из груди.

– Кулагин! Хлороформ готовьте. Трофимов, инструменты наверх. Будем расширять доступ и доставать эту дрянь.

Лебедев действовал правильно. Для хирурга девятьсот четвертого года это был единственный логичный план: наркоз, расширение раны, при необходимости резекция ребра, извлечение инородного тела, ушивание. Классическая последовательность.

Только пациент не доживет до наркоза.

Трубка горелки вошла наискосок, пробила межреберные мышцы и застряла, согнувшись дугой. Край металла был рваный, с зазубринами. А вокруг него мышечный лоскут, разорванный по ходу волокон, свисал как клапан.

На вдохе отрицательное давление в грудной клетке отгибало мышечный лоскут от латунной трубки. Щель открывалась, и воздух снаружи засасывался в плевральную полость. На выдохе давление внутри росло, лоскут прижимался к металлу, и воздух запирался. Назад ему хода не было. Односторонний ток. Каждый вдох накачивал в грудную клетку порцию воздуха, которая уже не могла выйти.

Правое легкое сплющено. Средостение сдвинуто влево. Воздух под давлением пережал полую вену. Сердцу нечем наполняться. Обструктивный шок.

Человек задыхался не потому, что ему проткнули грудь. Он задыхался потому, что его собственная грудная клетка превратилась в компрессор, работающий на самоуничтожение.

– Подождите, – сказал я.

Лебедев обернулся.

– Чего ждать?

– Он не доживет до наркоза. Посмотрите на шею. Трахея ушла влево на два пальца. Вены стоят как канаты. Это не просто гемоторакс и не просто пневмоторакс. Это клапанный. Напряженный. Давление в плевральной полости растет с каждым вдохом. Осколок работает как впускной клапан. Воздух входит, но не выходит.

Лебедев посмотрел на меня. Потом на больного. Потом снова на меня.

– Вы уверены?

– Посмотрите сами. Вот латунь, вот лоскут мышцы. Вдох, лоскут отходит, воздух внутрь. Выдох, лоскут прижимается к металлу. Как поршень в насосе.

– Пульс сто сорок. Почти не прощупывается, – сказал Мохов.

– Воздух пережал полую вену, – сказал я. – Венозный возврат к сердцу нарушен. Сердце бьется вхолостую. Если мы сейчас начнем расширять рану и доставать осколок, он умрет на столе от шока. Давление нужно сбросить. Немедленно. Сначала декомпрессия, потом хирургия.

– Как?

– Троакар. Толстый. Второе межреберье, среднеключичная линия. По верхнему краю третьего ребра.

– Вы хотите проткнуть ему грудь еще раз?

– Да. Выпустить воздух. Сбросить давление. Давление упадёт, средостение начнёт возвращаться, венозный возврат восстановится. Лёгкое получит возможность расправляться.

Лицо пострадавшего стало еще темнее. Свистящий вдох сделался тише. Межреберные промежутки втягивались глубже.

– Давайте, – сказал Беликов.

На лотке лежал набор троакаров разного калибра. Я взял самый толстый, с широкой латунной канюлей. Протер его спиртом.

Пальцами левой руки нащупал ключицу. Провел вниз. Первое ребро, второе.

Нашёл второе межреберье по среднеключичной линии, не у самой грудины, а под серединой ключицы.

– Держите его, – сказал я Мохову.

Мохов прижал больному плечи. Трофимов перехватил руки.

Кожу я протер спиртом. Приставил кончик стилета к верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть сосудисто-нервный пучок, который идет по нижнему краю ребра. Задержал дыхание и с усилием вогнал троакар внутрь.

Сопротивление. Кожа, подкожная клетчатка, межреберная мышца, париетальная плевра. Три слоя, все разной плотности. Кончик стилета провалился в пустоту.

Выдернул стилет из канюли.

Из латунной трубки ударил воздух. Не тихо, не постепенно. С резким свистящим шипением, как из проколотого мяча. Вместе с воздухом вылетели несколько темных капель. Кровь. Немного.

Воздух шел секунду, две, три. Струя слабела. Перестала свистеть, превратилась в тихое шипение, потом в редкие порции.

Лицо больного менялось на глазах. Сизый цвет уходил. Сначала побледнело, потом порозовело. Шейные вены опали. Грудная клетка, до этого неподвижная справа, шевельнулась. Еще раз.

Хрип сменился дыханием. Грубым, неровным, с присвистом, но дыханием.

Мохов снял пальцы с запястья.

– Пульс сто десять. Наполнение лучше.

Беликов стоял, заложив руки за спину. Покачал головой.

– Ну, Вадим Александрович. Ну, черт возьми.

Я промокнул пот со лба тыльной стороной ладони. Руки подрагивали. Адреналин. Как говорил кто-то из древних греков, ничто человеческое мне не чуждо.

– Это еще не все. Теперь нужно достать осколок и закрыть дефект. Но давление сброшено, можно работать спокойно.

– Кулагин! – крикнул Лебедев. – Хлороформ!

Кулагин уже стоял наготове с маской и склянкой. Пострадавшего подняли на стол. Кулагин начал капать хлороформ на маску. Медленно, аккуратно, следя за дыханием.

Пока наркоз набирал глубину, я стоял рядом и не спускал глаз с канюли в груди. Воздух из нее шел толчками, при каждом выдохе. Правильно. Значит, легкое повреждено, стравливает. Если просто вытащить осколок и зашить рану наглухо, через час все повторится. Воздух будет копиться в плевральной полости, легкому некуда расправляться, и мы вернемся к тому, с чего начали.

Нужен дренаж.

Бюлау. Дренаж по Бюлау. Здесь его знали, применяли при эмпиемах плевры, когда гной нужно было отводить из грудной полости неделями. Но при свежей травме никто его не ставил. Зачем? Достал осколок, зашил, наложил повязку, и дальше как Бог даст.

Только Бог тут ни при чем. Физика. Если в легком дырка и воздух подтекает, его нужно выводить наружу, но так, чтобы обратно он не засосался. Водяной затвор. Трубка в банку с водой. Выдох, воздух выходит через воду. Вдох, вода не пускает воздух обратно.

– Мне нужна стеклянная банка, – сказал я Трофимову. – Литровая. Чистая. И резиновая трубка, длинная, аршина в полтора. Толстая. И кипяченая вода.

Трофимов глянул с недоумением.

– Банку?

– Банку. Быстро.

Он ушел. Вернулся через несколько минут с литровой стеклянной склянкой, какие стояли в аптеке. Трубку принес из перевязочной, каучуковую, толщиной в палец. Налили воду.

Больной спал. Дыхание стало тише, глубже. Хлороформ делал свое дело.

Лебедев стоял у стола, готовый оперировать.

– Николай Сергеевич, – сказал я. – Осколок вытаскивайте вы. Тут нужна ваша рука. А я займусь дренажом.

Лебедев кивнул. Он работал аккуратно. Расширил раневой канал, развел ткани, осмотрел ход осколка. Латунная трубка вошла между ребрами, пробила межреберные мышцы и застряла, упершись в нижний край ребра. Конец ее, рваный, торчал в плевральную полость. Лебедев захватил металл крепкими щипцами и потянул. Трубка поддалась не сразу, ее заклинило. Он покачал ее вправо-влево, ослабил, потянул снова. Вышла. Кровь потекла свободнее, но не хлынула. Межреберная артерия не задета, иначе крови было бы куда больше.

Лебедев промыл рану. Осмотрел края. Мышцы были разорваны, плевра пробита, но ребра целы.

– Зашивать? – спросил он.

– Нет. Не наглухо.

– Почему?

– Легкое повреждено. Оно стравливает воздух, вы видели, как канюля работала. Если зашьете все герметично, воздуху некуда выходить. Через час-два опять напряженный пневмоторакс. Нужен закрытый дренаж.

– По Бюлау?

– Именно.

Лебедев помолчал. Он знал метод. Все знали! Но применяли его при хронических эмпиемах, неделями отводя гной из грудной полости. Никому не приходило в голову ставить водяной затвор при свежем ранении.

– Ладно, – сказал он. – Делайте.

Я взял каучуковую трубку, обрезал конец косо, чтобы он не присосался к стенке. Ввел ее в плевральную полость через рану, на глубину в три-четыре вершка. Мышцы вокруг трубки ушил двумя швами, плотно, чтобы воздух не подсасывался снаружи. Наружный конец трубки опустил в банку с водой. Конец погружен на два пальца ниже уровня воды.

Все замерли.

При следующем выдохе из трубки в воду выскочил пузырь. Большой, с грецкий орех. Булькнул и ушел на поверхность. За ним второй, поменьше.

Водяной затвор работал. Выдох, воздух выходил из поврежденного легкого через трубку в банку. Вдох, вода в банке поднималась в трубке на полвершка, но обратно воздух не пропускала. Каждый пузырь, булькнувший в воде, означал порцию воздуха, которая больше не давила на легкое.

Через несколько минут пузыри стали мельче и реже. Легкое расправлялось. Грудная клетка справа теперь двигалась заметно свободнее, почти в такт с левой.

Лебедев наблюдал за банкой, скрестив руки на груди.

– Хитрая штука, – сказал он наконец. – Бюлау для эмпиемы я ставил, и не раз. Но чтобы при свежей ране…

Он не договорил. Пожал плечами. Для Лебедева это было высшей похвалой.

– Банку нужно держать ниже уровня кровати, – сказал я. – Всегда. Если поднять выше, вода пойдет обратно в грудную клетку. Трубку не пережимать, не вынимать. Менять воду раз в сутки. Следить, чтобы конец был под водой.

– Это я понял, – сказал Лебедев. – Не дурак.

Мохов перевязывал рану вокруг трубки. Трофимов записывал в журнал. Кулагин снимал маску с хлороформом. Больной начинал шевелиться.

Троакар из второго межреберья я удалил, место вкола герметично заклеил. Воздух теперь шел только через дренаж, одним путем.

Пострадавшего перенесли в палату. Банку поставили у кровати, ниже уровня груди. Пузыри все еще шли, но совсем мелкие, по одному в минуту. Дыхание ровное. Пульс девяносто восемь. Цвет лица нормальный.

Лудильщик по фамилии Семенов. Тридцать четыре года. Женат, двое детей. Паяльная лампа с перекачанным резервуаром. Горелка разорвалась у него в руках. Левую ладонь и предплечье обожгло, ожоги неглубокие, первой-второй степени. А вот кусок горелки улетел ему в грудь.

Везучий человек. Сантиметром левее, и латунь прошла бы через сердце.

– Вадим Александрович, – спросил Веденский. – Откуда вы знали, что это клапанный?

– По трахее. Смещение трахеи при пневмотораксе означает, что давление в пораженной половине грудной клетки превышает атмосферное.

Обычный пневмоторакс сам по себе обычно не даёт такой картины: трахея в сторону, вздутые шейные вены, нитевидный пульс. Напряжённый, клапанный – может. Это прямой признак нарушения венозного возврата.

– Понятно, – сказал Лебедев. – Все понятно, кроме одного. Где вы это видели раньше?

– Нигде. Но физику я знаю.

Он хмыкнул.

– Физику он знает. – повторил Лебедев и ушел.

В коридоре стало тихо. Утренний свет сочился через мутное окно в конце коридора. В палате булькал дренаж. Семенов спал.

Я вымыл руки и пошел вниз.

В ординаторской было пусто. На столе лежала стопка историй болезни. Рядом стакан чая, забытый Кулагиным, уже остывший. Нормальное утро. Если не считать того, что человек чуть не задохнулся собственным воздухом у нас на глазах.

Я сел за стол и потянулся к историям, но в этот момент в дверь заглянул Трофимов.

– Вадим Александрович, вас к телефону.

Опять! Татаринов что ли? Неужели хуже стало?

– Дмитриев.

– Вадим Александрович! – голос был густой, энергичный, с легким немецким акцентом. – Шварц беспокоит, с «Треугольника». Добрый день!