Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Петербургский врач 4

Глава 1

Беликов поднял голову.

– Какой еще француз?

Все посмотрели на меня. Веденский немного побледнел и вцепился пальцами в край стола. По его лицу было видно, что он понял происходящее следующим образом: Жак пришел мстить или что-то вроде того.

– Сейчас выйду и узнаю, – сказал я.

– Будьте осторожны, – Беликов посмотрел на меня, наклонив голову. – Там, судя по описанию Прохора, человек весом в семь пудов, и чего он хочет – непонятно.

– Я с вами пойду, – сказал Лебедев и начал подниматься.

– Нет. Спасибо, Николай Сергеевич. Я разберусь.

Лебедев пожал плечами. Кулагин тоже привстал было, но я покачал головой. Не хватало еще всей ординаторской высыпать во двор.

Спустился по лестнице. Внизу оглянулся. Так и есть. В окне, выходящем на двор, маячили четыре физиономии. Врачи прилипли к стеклу, как гимназисты на перемене.

Пока шел к воротам, думал. Откуда Жак узнал, где меня искать? Скроботов сообщил, больше некому. Редактор, видимо, проболтался кому-то в редакции, а оттуда уже дошло до француза. Или Жак сам снова заходил в «Листок», расспрашивал. Но уже неважно… важно другое.

Риска два.

Первый: Жак хочет реванша. Побитый профессиональный боец, да еще на публике, да еще нокаутом. Такие вещи не прощают. Второй может даже похуже: если сейчас в больнице выяснится, что я герой заметки, тот самый «безымянный русский доктор», то ко мне будет масса вопросов. И ко мне, и к Веденскому.

Ладно. Деваться некуда. Сейчас станет понятно, чего хочет господин француз.

Вот он. Без пальто, в одном легком сюртуке, несмотря на осенний холод. Широченные плечи загораживали половину тротуара.

Увидев меня, он расплылся в улыбке. Шагнул навстречу, схватил мою руку обеими ладонями и затряс так, что я почувствовал это в плечевом суставе.

– Доктор!

Он заговорил на русском, коверкая слова так, что понять можно было через одно.

– Жак, говорите по-французски, – сказал я. – Так будет проще.

Жак с облегчением перешел на родной язык. Лицо его стало подвижным, он заговорил быстро, жестикулируя.

– Доктор, я искал вас. Должен был найти, не мог иначе. Вы мне преподали урок, за который я вам благодарен. Нет, не смейтесь. Я серьезен. Я дрался с сотнями людей в пятнадцати странах. Меня били. Редко, но били. А потом я бил их. Но еще ни один человек не бил меня так, как вы. Знаете почему?

Он не стал ждать моего ответа.

– Потому что все до вас дрались силой против силы. А вы дрались умом. Вы были меньше, легче, слабее. Но вы думали быстрее. Каждый ваш шаг был решением. Виктор Гюго когда-то писал: «Ум, столкнувшись с грубой силой, всегда одерживает верх. Он не сражается, он обезоруживает». Вот что вы сделали со мной. Обезоружили. Это потрясающе!

Я посмотрел на него изумлением. Кулачный боец цитирует Гюго! Вот тебе и тупой громила, каким он казался!

– Вы читаете Гюго?

– Я окончил лицей в Бордо, – сказал Жак. – Потом жизнь повернулась иначе… в сторону путешествий и приключений! Я ни о чем не жалею!

Он снова схватил мою руку.

– Доктор, я хочу пригласить вас в атлетический зал. Я тренируюсь у Лустало, на Стремянной. Вы знаете это имя?

Это имя я слышал. Да и как его не слышать! Эрнест Лустало. Француз, легенда петербургской атлетики.

– Знаю.

– Вы должны прийти. Эрнест будет счастлив. Приходите сегодня, к семи вечера. Стремянная, дом восемь.

Подумал. Стремянная. Это почти рядом с Невским. Почему бы и нет, черт побери. Все веселее, чем махать кулаками, тренируясь в одиночестве в своей квартире. Но надо кое о чем договориться.

– Жак, мне нужно попросить вас.

– Все что угодно!

– Никому не говорите, что я доктор. И не рассказывайте про бой в цирке. Никому. Это важно.

Он удивился, но кивнул сразу, без расспросов.

– Даю вам слово. Ни одна душа не узнает.

Слово от человека, которого я знаю три минуты и с которым познакомился, скажем так, при весьма странных обстоятельствах… Но деваться некуда. Иных вариантов нет.

– Благодарю. Буду сегодня к семи.

Жак хлопнул меня по плечу с такой силой, что я качнулся (хорошо хоть не по тому, которое он мне отбил во время боя). Кивнул и зашагал по тротуару, возвышаясь над толпой на целую голову. Два извозчика с противоположной стороны улицы провожали его взглядами.

Я пошел в ординаторскую. Четыре пары глаз встретили меня еще в коридоре, у окна.

– Ну? – спросил Лебедев. – Что за субъект?

– Знакомый моего бывшего пациента, – сказал я. – Я одному человеку лечил руку по знакомству. Теперь этот француз пришел попросить, чтобы я посмотрел его товарища. Дерматит, наверное.

– У француза? – уточнил Кулагин.

– У его знакомого. Русский. Мастер с какой-то фабрики. Вечером придет ко мне.

– И он не мог зайти в приемную? – недоверчиво спросил Лебедев.

– Он не знал, что я здесь работаю. Его прислали на Суворовский. Соседи направили сюда. А его приятель не хочет идти в больницу, просит так посмотреть.

Лебедев хмыкнул и пошел в палату. Кулагин кивнул. Веденский выдохнул и отвернулся. Беликов смотрел на меня несколько секунд, потом развел руками.

– Хорошо, – сказал он. – Возвращайтесь к работе, Вадим Александрович.

Что он думал, я не понял. Лицо у Беликова было непроницаемое, как всегда, когда он решал что-то про себя. Может, поверил. Может, нет. Но расспрашивать не стал, и на том спасибо. Но Беликов умный, этого у него не отнять. Фальшь он чувствует.

Остаток дня прошел без происшествий. Принял троих амбулаторных, осмотрел язву на голени у пожилой прачки. Все, как обычно. Ну, кроме цитирования Гуго огромным вышибалой.

Вечером я добрался до дома. Графиня поставила на стол чугунок с гречневой кашей и миску квашеной капусты. Николай уже сидел на своем обычном месте, подперев щеку кулаком. Графиня налила мне чаю. Привычный ритуал.

– Ну, рассказывайте, Вадим Александрович, – сказала Графиня, усаживаясь напротив. – Как вам служится?

Николай подвинулся, освобождая место за столом. Посмотрел на меня с любопытством.

– Давай, рассказывай. Как там, в больнице? Что-то по тебе не похоже. Все полы моешь?

А, они же не знают. Я до сих пор ничего никому в доме не рассказывал.

– Я больше не служитель, – сказал я. – Меня перевели.

Графиня подняла брови.

– Куда?

– На должность палатного надзирателя. Фактически я теперь работаю врачом. Веду больных, назначаю лечение. Правда, каждое серьезное решение согласовываю с ординаторами.

Тишина. Николай медленно опустил кружку с чаем. Графиня смотрела на меня, не мигая.

– Врачом? – переспросил Николай.

– Неофициально. Диплома у меня по-прежнему нет, вы это знаете. Но старший врач увидел, что я разбираюсь, и решил использовать.

– Ну, слава богу, – Графиня перекрестилась. – А то санитаром. Срам один.

Николай хлопнул ладонью по столу.

– Вот! Я же говорил, что ты не из тех, кто будет горшки таскать. Ну, молодец. Выпить бы за это.

– Только одно, – сказал я. – Об этом лучше не распространяться. Формально я все-таки палатный надзиратель, а не врач. Если информация дойдет не до тех людей, у меня могут быть неприятности.

Графиня кивнула. Николай посерьезнел.

– Понял, братец. Рот на замке. И тебе, Аграфена Тихоновна, тоже молчать.

– Не учите меня, Николай Степанович, – отрезала Графиня. – Языком трепать не в моих привычках.

Я доел кашу, выпил чай, поблагодарил Графиню. Дома переоделся, взял свой «спортивный комплект», купленный для дуэли с Жаком, и пошел в атлетический зал. Время как раз подходило.

Вечерний Петербург. Фонари горели через один. По мостовой громыхал ломовой извозчик с пустой телегой. Свернул на Кирочную, прошел мимо казарм Преображенского полка и свернул на Надеждинскую. Оттуда – прямой путь до Невского, а там и до Стремянной рукой подать. Нашел дом восемь. Большая вывеска: «Санкт-Петербургское атлетическое общество», на ней нарисован усатый атлет с огромной гирей в руке.

Дверь открыл швейцар.

– Кто вы? По какому вопросу?

– От Жака.

Швейцар кивнул, пропустил. Показал на дверь в конце коридора.

– Раздевальня там. Вещи в шкап.

Я быстро переоделся, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал.

Он оказался огромным. Высокие потолки, электричество, пыль в воздухе. Шум стоял такой, что первые секунды я не мог разобрать отдельных звуков.

Деления на секции не было. Все занимались вместе, в одном общем пространстве.

В дальнем углу на толстых матах были гиревики. Усатый мужик (прям как на вывеске) в полосатом трико подбрасывал двухпудовую гирю и ловил ее на вытянутую руку. Рядом двое поднимали штанги с шаровидными утяжелителями на концах – так называемые «бульдоги». Снаряд допотопный, неуклюжий, но вес в нем был нешуточный.

В центре зала расстелили борцовский ковер. Там работали борцы. Французская борьба, она же греко-римская (так ее назвали позже).

Тяжелые тела шлепались о ковер с мясистым звуком. Грузчик (судя по виду) с покатыми плечами и мозолистыми руками спокойно и методично ломал какого-то офицера (может я и ошибаюсь, но военная выправка и аристократизм виднелись однозначно). Офицер пыхтел, краснел и ничего не мог сделать с господином грузчиком. Сословий на ковре не существовало. Кто не может избавиться от высокомерия – вам туда, за дверь.

По другую сторону зала натянули канаты. Там находились боксеры. Двое в высоких классических стойках, прямые, как шомпола, выбрасывали прямые удары. Защищались предплечьями. Рядом с ними трое французов отрабатывали шассе. Саватисты двигались красиво, грациозно, высоко задирая ноги. Удары были эффектные.

Жак появился из-за стойки с гантелями. Увидел меня и просиял.

– Идемте. Эрнест ждет.

Провел меня через зал к дальнему углу, где стоял невысокий человек лет сорока пяти с щегольскими усами. Сухощавый, жилистый, в элегантном жилете поверх белой рубахи. Он давал указания молодому боксеру. Боксер кивал, слушая с таким выражением, с каким студенты внимают профессору.

Эрнест Лустало. Легенда.

Жак заговорил по-французски. Быстро, размахивая руками. Он объяснял Лустало, что привел «того самого русского доктора-дьявола, который использует невиданную технику боя». Лустало кивнул и внимательно посмотрел на меня.

Взгляд был профессиональный, цепкий и оценивающий. Он взглянул на мои руки, на плечи.

– Вы врач? – спросил он по-французски.

– Да.

Жак сделал жалобное лицо и в извинении развел огромными руками.

– Я уже сказал Эрнесто, что вы врач, до того разговора. Но теперь он будет молчать об этом, если вы хотите сохранить тайну!

– Конечно, никому не скажу, – улыбнулся Лустало.

В атлетическом обществе врачей чтили. Со времен доктора Краевского, который тридцать лет назад создал первый в России кружок тяжелой атлетики, медицина и спорт здесь шли рука об руку.

– Жак рассказал мне о вашей манере двигаться, – сказал Лустало. – Признаюсь, я заинтригован. Не продемонстрируете ли вы свою технику? Это просьба коллеги.

Слово «коллега» прозвучало странно, но ничего удивительного в нем не было. Для Лустало, судя по всему, любой, кто серьезно занимался боевыми искусствами, являлся коллегой. Не важно, доктор он или трубочист.

– С удовольствием.

Мне выдали перчатки. Легкие, кожаные, набитые конским волосом, с открытыми пальцами. Современные шингарты, если грубо сравнивать. Лустало подвел ко мне молодого человека лет двадцати пяти, крепкого, с аккуратно подстриженными усами. Один из его учеников, наверное.

– Легкий спарринг, – сказал Лустало. – По правилам английского бокса. Не в полную силу. Цель не победа, а демонстрация.

Мы встали друг напротив друга в канатах. Вокруг начали собираться зрители. Кто-то перестал жонглировать гирями. Даже борцы с ковра пришли.

Противник встал в классическую стойку этого времени. Спина прямая, почти вертикальная. Вес на задней ноге. Левая рука вытянута далеко вперед, правая прижата к подбородку. Красивая, правильная позиция… по тогдашним меркам.

Я стал иначе. Ноги шире плеч, колени согнуты. Руки у головы, подбородок опущен. Компактная, собранная позиция, из которой можно двигаться в любую сторону, а руки защищают от неожиданных ударов. Сейчас это выглядело весьма необычно.

Лустало дал отмашку.

Противник начал с джеба. Длинный, прямой, технически грамотный. Классический удар своего времени. Я сделал уклон вправо. Кулак прошел над плечом. Для меня это было привычное движение, отработанное до автоматизма. Для зрителей, судя по всему, это выглядело чем-то новым.

Второй джеб. Нырок. Пропустил удар над собой, сместился влево, оказался сбоку. Противник развернулся, выбросил правый прямой. Маятник. Качнулся назад, удар ушел в пустоту, качнулся вперед и легко пробил в корпус. Не сильно. Обозначил. Противник охнул, больше от неожиданности.

Зал молчал и буравил нас взглядами.

Противник нахмурился. Попытался давить. Выбросил двойку: джеб, прямой. Хорошая связка, но не сегодня. Я срезал угол, шагнув наискось, и оказался у него за правым плечом. Легкий хук в печень. Противник вздрогнул. Повернулся. В глазах было недоумение. Он не понимал, куда я исчезаю.

В этом была вся проблема классической стойки. Вертикальный корпус. Открытые бока… хотя, по большому счету, все открытое. Защита строилась на дистанции и блоках предплечьями. Но если противник нырял под удары, смещался с линии атаки и бил из непривычных углов, то защищаться нечем. Высокая стойка для этого не приспособлена.

Еще минута. Противник пытался достать меня, я уходил уклонами, нырками, маятником. Пробивал легкие встречные. Боковой на скачке, короткий хук в корпус после нырка. Каждый удар я обозначал, не вкладывая силу. Это был учебный бой, не более того.

Лустало поднял руку. Спарринг окончен.

Тишина. Потом шум. Все заговорили одновременно. Кто-то из гиревиков крикнул что-то одобрительное. Борцы подошли ближе. Молодой боксер, мой спарринг-партнер, стянул перчатку и протянул мне руку. Пожал крепко, с уважением.

Лустало подошел ко мне. Глаза у него горели.

– Удивительно… как у вас так получается?

– Все начинается с ног, – сказал я. – Колени согнуты, вес распределен равномерно. Я переношу вес на ногу и одновременно разворачиваю корпус. Уклон и удар – это одно движение, а не два последовательных.

– Одно движение, – повторил Лустало. – Да. Потрясающе. Я это видел. Вы не уходите, а перетекаете. Как ртуть!

– Ноги – главное. Руки только завершают то, что они начали. Но это, конечно, еще не все.

Он протянул мне руку. Пожатие было сильное, сухое. Как клещами впился в ладонь.

– Господин доктор, – сказал он. – Двери Санкт-Петербургского атлетического общества для вас всегда открыты. Приходите, когда пожелаете.

Я пообещал Лустало заходить. Поблагодарил Жака. Тот сиял, как будто это он только что провел показательный спарринг.

Зал мне нравился по-настоящему. Причем скорее не обстановкой, а тем, что здесь все были равны. Грузчик с Обводного канала и офицер гвардии, французский саватист и русский борец, старый седой гиревик и молодой боксер. На ковре и в ринге не было сословий, титулов и чинов.

Этого мне в Петербурге не хватало. Да и не только мне. Если б весь город жил по правилам Атлетического общества… Ну да что об этом говорить.

Остаток времени провел один. Подошел к тяжелому кожаному мешку, набитому песком. Встал в стойку. Начал работать. Двойки, тройки, серии. Хуки, апперкоты, прямые. Бил не в полную силу, но с правильной техникой, контролируя каждое движение. Мешок раскачивался. Пот тек по спине.

После мешка взялся за гири. Сначала пудовая, немного ржавая, так сказать, побитая жизнью. Рывок, толчок. Потом двухпудовая. Жим стоя, десять повторений. Руки гудели. Давно не работал с таким весом. Но приятно. Здесь честное железо, не какие-нибудь тренажеры (хотя тренажеры тоже очень неплохо, первобытные железяки не заменит ничто).

Через полтора часа закончил, пошел в раздевалку и в душ. Холодный – ужас! Горячего кран, увы, отсутствовал. В общем, атлетика того времени совсем не для неженок. Но вытерпел, куда деваться. Переоделся. Кивнул служителю на выходе, уже схватился за дверь, но тут ко мне подлетел Жак.

– Месье Вадим, – сообщил он. – Я поклонник вашего стиля. Это потрясающе. И, кроме того, я вижу, что вы настоящий джентльмен. Честный, смелый и благородный. Мне очень стыдно, что я поначалу был против вас и вашего коллеги… больше я не буду работать с господином редактором той газеты. Это нехорошо! Мне приходилось делать много нехороших поступков, но этот – один самых нехороших. И, мне кажется, у вас сложная судьба. Я вижу в ваших глазах какую-то удивительную тайну! Поэтому хочу сказать – если от меня что-то будет нужно, я вам всегда помогу. Меня легко найти в этом зале, я здесь почти каждый день.

– Спасибо! – поблагодарил я его. – Я буду иногда или даже часто заходить.

Мы пожали руки, и я вышел на улицу.

Уже совершенно темно. Фонари отбрасывали желтые круги на мокрую мостовую. Руки приятно гудели. Плечо, которое Жак отбил в цирке, уже не болело.

Я пошел домой. Какие странные повороты судьбы. Похоже, я нашел в лице Жака неожиданного союзника. Кто бы мог подумать! Хотя пока не знаю, чем он сможет мне помочь.

Но главное для меня случится завтра. Комиссия Хирургического общества должна вынести свое решение.

* * *

Эрнест Лустало и петербургский бокс

Эрнест Лустало (Ernest Loustalot, 1859–1931) – реальная историческая фигура, человек, которого по праву называют одним из основоположников российской школы бокса и французской борьбы.

Француз по происхождению, Лустало был выдающимся атлетом своего времени: блестящим фехтовальщиком, непревзойденным мастером савата и первоклассным пловцом. В конце 1890-х годов по личному приглашению известного мецената графа Георгия Ивановича Рибопьера он переехал в Санкт-Петербург, чтобы занять должность старшего преподавателя в Императорском Санкт-Петербургском атлетическом обществе.

До появления Лустало кулачные бои в России носили скорее стихийный, народный характер. Эрнест Лустало привнес в столицу строгую систему: он первым начал обучать петербургских атлетов английскому боксу по современным правилам маркиза Куинсберри – в перчатках, на ринге, с ограничением времени раундов и запретом на захваты.

В стенах Атлетического общества (в 1904 году одно из его помещений находилось на Стремянной улице) Лустало создал уникальную атмосферу. Несмотря на то что он был галантным французом с изысканными манерами, на ковре и ринге он был строгим и жестким учителем. Он обладал феноменальной реакцией и грацией, благодаря чему, даже будучи в зрелом возрасте, легко спарринговал с молодыми тяжеловесами.

Именно Лустало организовал в Петербурге первые публичные чемпионаты по боксу и воспитал целую плеяду выдающихся русских бойцов. Он лично ставил ударную технику, обучал уклонам, защите и правильной работе ног, что для того времени было в новинку.

Интересна и дальнейшая судьба этого человека. В отличие от многих иностранцев и аристократов, Эрнест Лустало не покинул Россию после революции 1917 года. Он принял новую власть и остался в Петербурге, став у истоков советского спорта. Лустало преподавал бокс, фехтование и плавание в Институте физической культуры имени Лесгафта в Ленинграде, передавая свой опыт уже советским студентам.

Умер великий тренер в 1931 году в Ленинграде, навсегда вписав свое французское имя в историю отечественного спорта.

* * *

* * *

Глава 2

Зал выглядел точно так же, как в прошлый раз. Те же портреты Пирогова и Боткина, то же зеленое сукно, те же пять кресел за длинным столом. Три стула напротив, на расстоянии, рассчитанном, видимо, для максимального дискомфорта гостей. Ничего не изменилось, кроме одного: в этот раз нас пригласили не для спора, а для заслушивания вердикта. Практически судебного.

Беликов сел первым, расправил полы сюртука и положил руки на колени. Со стороны можно было подумать, что он на воскресной литургии. Веденский устроился рядом, посередине, бледный, с поджатыми губами. Я скромно занял крайний слева стул.

Члены комиссии входили по одному. Первым появился Тихвинский. Он кивнул нам и сел на свое место с краю, как в прошлый раз. За ним Орлов, привычно крутя в пальцах карандаш. На нас он не посмотрел. Щеглов протиснулся бочком к своему креслу, тяжело опустился и сразу откинулся на спинку. Фон Зандер прошагал к столу, как на плац, и сел, выпрямив спину. Последним, как капитан корабля, явился Савельев в вицмундире с орденами и с кожаной папкой в руках. Секретарь комиссии, молодой человек с жидкими усиками, уже сидел за отдельным столиком и раскладывал чистые бумаги.

Савельев положил папку на сукно, раскрыл ее и достал лист с напечатанным текстом. Оглядел зал (то есть нас троих). Смиренно ожидающих своей участи (обманываю, не смиренно).

– Прошу внимания, господа.

Пауза. Савельев надел очки и взял лист обеими руками.

– Резолюция специальной комиссии Санкт-Петербургского Хирургического общества.

Веденский рядом со мной перестал дышать. Замер так, что я мог бы посчитать ему пульс по бьющейся жилке на виске, не прикасаясь к запястью.

– Заслушав доклад врачей Тверской городской лечебницы, изучив представленные протоколы клинических наблюдений и результаты анатомических исследований, проведенных членом комиссии прозектором Тихвинским, – Савельев читал спокойно, без выражения, как обычную казенную бумагу.

– Комиссия постановляет: метод искусственного поддержания дыхания посредством запрокидывания головы, выведения нижней челюсти и прямой инсуффляции воздуха через изогнутую ротовую трубку, признать физиологически обоснованным.

Я не пошевелился. Это что такое я услышал? Признать физиологически обоснованным. Победа?

Савельев взял другой лист.

– Рекомендовать означенный метод к применению в госпитальной и земской практике в качестве ultima ratio, то есть крайнего средства при полной остановке дыхания, когда обычные методы рефлекторного воздействия не дают результата. Протокол заседания подлежит публикации в ближайшем номере журнала «Русский врач».

Щеглов шевельнулся на стуле. Фон Зандер сидел, как чугунный столб.

– Решение принято большинством голосов, – закончил Савельев. Снял очки, сложил их и убрал обратно в карман. Посмотрел на нас.

– Это все, господа. Документ с печатями общества вы сможете забрать в канцелярии.

Тишина. Секретарь скрипел пером.

Савельев помолчал еще секунду, потом позволил себе что-то вроде улыбки. Слегка одобрительной. Так экзаменатор смотрит на студента, который все-таки сдал трудный билет. То ли так положено, то ли действительно искренне.

– Поздравляю вас, коллеги. Ваша трубка официально признана медициной.

Беликов встал и наклонил голову.

– Благодарю вас, Семен Аркадьевич. Это высокая честь для нашей лечебницы и для всех нас.

– Не спешите благодарить, – Савельев положил лист обратно в папку. – Потрудитесь теперь написать подробное руководство по ее применению. Инструкцию для земских фельдшеров. С картинками, если угодно. Чтобы каждый уездный врач понимал, с какой силой вдувать и как далеко запрокидывать голову. Вы же сами утверждаете, что метод прост, так извольте описать его так, чтобы и деревенский фельдшер не порвал пациенту легкие и не засунул трубку пострадавшему до желудка. Иначе нам всем будут задавать неудобные вопросы.

– Мы напишем руководство в кратчайшие сроки, – заверил Беликов.

– Лучше не быстрее, а правильнее и проще, – поправил Савельев. – Скверное руководство хуже никакого. Спешка не должна погубить хорошее начинание.

Фон Зандер откашлялся. Негромко, но внушительно и символично. Молчал бы ты, но нет.

– Семен Аркадьевич.

Савельев повернулся к нему.

– Я прошу секретаря занести в журнал, – голос фон Зандера звучал сухо, каждое слово отделено от следующего, как будто он диктовал телеграмму. На нас он не смотрел, только на председателя. – Мое особое мнение приложено к протоколу. Я по-прежнему считаю метод доктора Веденского потенциально травматичным вмешательством. И я снимаю с себя всякую ответственность за последствия его применения в земской и иной практике.

Савельев кивнул.

– Ваше особое мнение уже подшито к делу, Виктор Карлович. Секретарь все зафиксировал. Есть ли еще замечания?

Орлов перестал крутить карандаш и слегка раскрыл рот, словно собирался что-то сказать. Потом передумал и снова принялся крутить.

Зато высказался Щеглов.

– Я присоединяюсь к выступлению профессора фон Зандера. Также прошу приложить мое особое мнение.

– Оно уже приложено, – ответил Савельев. – Господа, если замечаний по существу нет, заседание объявляю закрытым.

Тихвинский встал первым. Обошел стол и подошел к нам.

– Ну вот, господа.

Он пожал руку Беликову, потом Веденскому и мне.

– Ваш метод будет спасать жизни. Не сомневаюсь.

Я поблагодарил его. Тихвинский спокойно кивнул и вышел.

Фон Зандер прошел мимо, не удостоив нас взглядом. Щеглов тоже. Орлов замешкался у двери, обернулся, пожал плечами. Я так и не понял, что означал этот жест. Согласие, несогласие, безразличие. Впрочем, неважно. Он, получается, все-таки проголосовал за нас, несмотря на жуткую критику на первом заседании. То ли «Листок» повлиял, то ли новая и так горячо любимая им статистика.

Мы остались втроем. Секретарь собрал бумаги и тоже ушел.

Веденский выдохнул. Наверное, впервые за последние минут десять.

– Александр Павлович. Это ведь все? Окончательно? Даже не верится.

Беликов застегнул пуговицу сюртука.

– Окончательно, Борис Михайлович. Резолюция подписана, печать будет завтра. Особые мнения Зандера и Щеглова ничего не сделают. Три голоса из пяти – за нас.

– Хм, а Орлов?

– Орлов проголосовал за, – сказал Беликов. – Иначе б особое мнение высказывал Тихвинский, но от него нам не было бы никакой пользы.

В общем, метод признан. Трубка официально существует.

Как говорится, ура. Лед тронулся, господа присяжные заседатели.

Мы вышли в коридор. Каменный коридор гулко отзывался на каждый шаг.

На лестнице Беликов остановился.

– Господа, я предлагаю заехать в лечебницу за Лебедевым и Кулагиным. А потом отметить в подобающей обстановке. У Палкина. Я угощаю.

Палкин! Знаменитый ресторан на Невском. Там обедали профессора, чиновники и биржевые маклеры.

– Александр Павлович, – начал я, но Беликов поднял руку.

– Не спорьте, Вадим Александрович. Сегодня я имею право на расточительность. У меня жалование больше, чем у вас.

Извозчик довез нас до Тверской за двадцать минут. Лебедев нашелся в перевязочной, где заканчивал перевязку старику с трофической язвой голени. Когда Веденский сообщил ему новость, Лебедев распрямился и хмыкнул.

– Ну наконец-то. А я думал, эти старые хрычи нас до Рождества промаринуют, а потом еще и откажут.

Кулагин был в палатах. Он выслушал Веденского и негромко зааплодировал.

Впятером в один экипаж мы решили не влезать и взяли второго извозчика. Лебедев, Кулагин и Веденский сели в первый, мы с Беликовым во второй. Беликов молчал почти всю дорогу. Только у Литейного сказал:

– Вы понимаете, Вадим Александрович, что теперь для вас все переменится?

– В каком смысле?

– В самом прямом. Метод признан. Завтра начнется рутинная работа: руководство, патент, заказ на производство трубок. Это ваши деньги. Реальные деньги.

– Вы получили охранное свидетельство, – продолжал Беликов. – Каждая больница, каждая земская лечебница, каждый военный лазарет, которым понадобится трубка, заплатит за право ее производить. Или купит готовую. В масштабах империи это весьма значительные суммы.

– Если армия примет…

– Армия, – Беликов помолчал. – На фронте гибнут люди. Многие из них задыхаются прежде, чем их довозят до лазарета. Если военно-медицинское управление внедрит метод и закажет партию трубок, ваше материальное положение изменится радикально.

Я промолчал.

– Впрочем, об этом завтра. Сегодня мы празднуем.

Ресторан Палкина занимал первый этаж массивного здания на углу Невского. Зеркальные окна, швейцар в ливрее, лестница с ковровой дорожкой. Мы вошли впятером и выглядели, надо полагать, не слишком представительно. Метрдотель оценивающе окинул нас взглядом, но Беликов назвал свою фамилию, и нас провели к столу у окна.

Зал был просторный, с высокими потолками и тяжелыми люстрами. Белые скатерти, серебро, хрусталь. За соседними столами сидели люди в дорогих костюмах. Какой-то генерал, судя по возрасту, в отставке, ужинал с дамой, похожей на балерину. Двое биржевиков спорили над бумагами. Бедняги. Поесть даже некогда.

Лебедев сел, осмотрелся и тихонько присвистнул.

– Александр Павлович, вы нас решили разорить?

– Тогда уж себя, – поправил Беликов. – Вас я решил накормить.

Официант принес меню. Беликов заказал за всех, не спрашивая. Суп из раков, стерлядь, телячьи котлеты, бутылку бургундского и графин водки. Когда официант ушел, Беликов снял очки, протер их салфеткой и водрузил обратно на нос.

– Ну-с, господа. За что пьем?

– За комиссию. За то, что здравый смысл, чтоб его, все-таки существует, – ответил Лебедев.

Мы выпили. Лебедев крякнул, закусил корнишоном и откинулся на спинку стула.

– Расскажите наконец, как оно прошло. Подробности.

Веденский рассказал. Про резолюцию, про Савельева, про особое мнение фон Зандера. Лебедев слушал, кивал и мрачнел.

– Зандер, значит. Приложил мнение. И Щеглов.

– Тоже, – сказал Веденский.

– Сволочи. Трое спасенных, собака на кафедре, анатомические опыты Тихвинского, а им все мало. Фельдшеры порвут легкие, фельдшеры порвут легкие. Да плевать Зандеру на фельдшеров, он свою репутацию бережет.

Принесли суп. Горячий, с крупными раковыми шейками. Кулагин, который за все время произнес максимум два слова, осторожно попробовал и заработал ложкой.

Я повернулся к Беликову.

– Александр Павлович, не дает покоя один вопрос.

– Внимательно слушаю.

– Орлов. На первом заседании он требовал сотни экспериментов и контрольные группы. Назвал все наши результаты казуистикой. А сегодня проголосовал за. Что произошло?

Беликов положил вилку.

– Вы хотите спросить, повлияла ли статья в «Петербургском листке»?

– Да.

– Повлияла. Конечно, повлияла. Газета обвинила комиссию в том, что академические чиновники мешают спасать людей. Для Савельева это был удар. Он человек тщеславный и болезненно относится к общественному мнению.

– То есть решение приняли под давлением прессы?

Беликов покачал головой.

– Не только. Статья была поводом, не причиной. Вы плохо знаете академическую кухню. Савельев от самого начала склонялся к одобрению. Он не глупый человек, он видел, что метод работает. Но ему нужно было прикрытие. Аргумент, которым он мог бы объяснить свой голос перед фон Зандером и Щегловым. Газетная шумиха дала ему этот аргумент. Не утвердим метод, и пресса нас сожрет. По крайней мере, попытается. Это не трусость, а практичность. Савельев не хотел подставляться.

– А Орлов?

– Орлов молод. Его карьера зависит от Савельева. Когда председатель определился, Орлов определился следом. Никакого секрета.