Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Кабинет Утемана был большой, с высокими окнами на канал. Чисто, красиво, дорого, но картину нарушал массивный стол, заваленный образцами продукции. Куски каучука, подошвы, обрезки приводных ремней.

На стене, за спиной хозяина, план завода под стеклом в раме.

Франц Францевич Утеман оказался сухощавым мужчиной лет сорока. Аккуратная борода, жилет, цепочка от часов. Глаза внимательные, без улыбки. Он не встал мне навстречу, только кивнул на стул. Как бы намекает, что разговор для меня важнее, чем для него. Ну хорошо.

– Слушаю вас. У меня четверть часа.

Я сел, открыл портфель и выложил на стол охранное свидетельство.

– Дмитриев, Вадим Александрович. Я автор метода экстренного восстановления дыхания, одобренного Хирургическим обществом Пирогова. Часть метода, это вот эта трубка.

Я положил рядом прототип и чертеж. Утеман взял трубку, повертел в пальцах. S-образная, с плоским фланцем посередине.

– Эбонит?

– Да. Твердая вулканизированная резина. Фланец служит щитком между губами спасателя и пациента. Трубка вставляется в рот, прижимает корень языка и открывает дыхательные пути. Через нее вдувается воздух в легкие.

– Дайте мне, пожалуйста, ваши бумаги.

Утеман углубился в чтение. Читал быстро, но несколько раз останавливался, глядя в текст. Очевидно, размышлял.

Потом попросил трубку, повертел в руках. Начал рассматривать чертеж.

– Простая конструкция, – заметил он.

Затем положил трубку на чертеж.

– Сколько вам нужно?

– Пятьсот для начала. Но это только пилотная партия.

– Пятьсот. – Он помолчал. – Господин Дмитриев, мы штампуем галоши сотнями тысяч пар. Приводные ремни верстами. Шланги, уплотнители, подошвы. Перенастроить пресс-форму, изготовить стальную оснастку, наладить контроль качества для пятисот штук медицинской мелочи, это, откровенно говоря, нерентабельно. Ваш заказ не окупит даже стоимость формы.

Этого я ждал.

– Есть решение комиссии. Метод признан и рекомендован к применению во всех медицинских учреждениях Империи. Вот статья, которая выйдет в ведущем медицинском журнале страны тиражом двенадцать тысяч экземпляров. Ее прочтет каждый земский врач от Архангельска до Тифлиса. Этот метод намного более эффективен, чем традиционные. Он неизбежно пойдет в жизнь.

– Далее, – продолжил я. – Пятьсот штук – это не конечная цифра. Это начало. Подумайте о масштабе. В Империи около двух с половиной тысяч земских больниц. Городские лечебницы. Фабричные околотки. Пожарные части. Полицейские участки. Каждому учреждению нужна минимум одна трубка, а лучше и побольше. Это тысячи изделий только для гражданского рынка.

Утеман поднял глаза от бумаг.

– А военные?

Ну вот. Клюнул.

– Военно-медицинское ведомство, – сказал я. – Идет война. Каждый полковой лазарет, каждый перевязочный пункт, каждый госпитальный транспорт. Если метод войдет в военную инструкцию, а после решения Хирургического общества это вопрос времени, будут нужны десятки тысяч штук. Регулярные поставки. Государственные закупки.

Утеман откинулся на спинку стула и посмотрел на трубку, лежащую на чертеже, уже немного другим взглядом.

– Допустим. – Он постучал пальцем по столу. – Допустим, перспектива есть. Но себестоимость надо снижать. Вот здесь, стенка. У вас три линии. Если сделать две, материала уйдет меньше. И смесь можно взять мягче, дешевле. Первый сорт каучука дорог, а второй даст почти то же самое.

Ну уж нет.

– Франц Францевич, трубка вставляется в рот человеку. Это не рука, которую можно придержать. Если случится тоническое сокращение жевательных мышц, сила укуса взрослого мужчины – до восьмидесяти килограммов на квадратный сантиметр. Если стенка будет тоньше или резина мягче, зубы сплющат трубку, просвет закроется и пациент задохнется. Мертвый пациент, это не рекламация, которую можно списать. Это уголовное дело и газетный скандал.

Я хотел сказать – «скандал с названием вашего завода в заголовке», но не стал этого делать. Будет чересчур. Промышленник и сам все понял.

Утеман в раздумьях постучал пальцем по столу.

– Материал, только эбонит. Толщина стенки, только по чертежу. Я не отступлю ни на линию. Если это условие неприемлемо, прошу меня простить, но я поеду на «ПровОдник» или куда-нибудь еще. Как врач, я не имею права рисковать жизнью людей.

Тишина. Утеман взял трубку со стола, сжал пальцами. Попробовал согнуть. Эбонит не поддался.

– Хорошо. Возможно, вы и правы, – сказал Утеман

Он положил трубку и потянулся к звонку на столе. Вошел клерк.

– Позовите Бауэра.

Клерк вышел. Через несколько минут появился пожилой немец в рабочем халате поверх жилета, с руками, навсегда потемневшими от каучуковой пыли. Утеман протянул ему чертеж.

– Герр Бауэр, посмотрите. Медицинское изделие, эбонит, S-образная форма, фланец по центру. Пресс-форма стальная, двухгнездная. Партия пятьсот штук. Сколько времени уйдет?

Бауэр надел пенсне, повертел чертеж, поднес к свету. Посмотрел на размеры.

– Форму сделаем за пару дней. Потом еще несколько дней, максимум неделя на партию. Материал на складе есть. Для электротехнических пластин брали, осталось.

Утеман кивнул. Бауэр вышел.

– Хорошо. – Утеман сцепил пальцы. – Давайте обсудим условия. Пресс-форма, это наши расходы. Материал и производство тоже. Пятьсот штук пилотной партии. Что вы хотите?

– Пять копеек с каждой трубки.

– Это больше, чем наши обычные условия. Мы оставляем примерно три копейки с такой вещи.

– Франц Францевич, я изобретатель, и я владелец привилегии. Я бы хотел пять копеек. Подумайте о тех десятках тысяч штук для армии. Вам это обойдется в ничтожную долю процента от выручки, а мне позволит продолжать работу, в том числе и над новыми изобретениями, с которыми я потом мог бы снова прийти к вам.

Утеман посмотрел в сторону. Потом раскрыл ящик стола, достал лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу.

– Хорошо, пять копеек. Предварительное соглашение, до подписания формального контракта после выдачи привилегии.

Он писал быстро, крупным разборчивым почерком. Передал мне лист. Я прочел: «Треугольник» берет на себя изготовление пресс-формы и пилотной партии в пятьсот штук. Автору выплачивается поштучное вознаграждение в размере пяти копеек за каждое проданное изделие. Исключительное право производства на территории Российской Империи закрепляется за Товариществом на срок действия привилегии'.

Все вроде чисто. Я поставил подпись. Утеман поставил свою, промокнул, приложил личную печать.

Мы встали одновременно. Он протянул руку. Его глаза потеплели по сравнению с началом встречи. И, как мне показалось, то, что я отстаивал свои права, произвело на него кое-какое впечатление. Зауважал. Вычеркнул из списка полусумасшедших изобретателей, которыми в те годы была так богата петербургская земля.

– Пришлите через два дня инженера для согласования деталей, – сказал Утеман.

– Приеду сам.

Он кивнул. На пороге я немного обернулся. Утеман стоял у окна, держа в руке мою трубку, и рассматривал ее на свет.

…На улице, вдали от проходной было пасмурно и тихо после заводского грохота.

Пятьсот штук. Потом, возможно, тысяча. Потом десять тысяч.

Извозчика пришлось ждать минут пять. Я стоял на набережной Обводного канала, смотрел на темную воду и думал о том, что жизнь потихоньку налаживается. Хотя борьбы и приключений впереди еще хватит через край.

* * *

Историческая справка: Франц Францевич Утеман (1868–1925)

Франц Францевич Утеман принадлежал к высшей касте столичной крупной буржуазии. Выходец из Пруссии, он принял российское подданство – шаг, который был не только знаком ассимиляции, но и грамотным коммерческим расчетом, открывавшим беспрепятственный доступ к крупным государственным и военным заказам. Он опирался, помимо прочего, на сплоченную, закрытую и невероятно влиятельную немецкую деловую общину Петербурга, где капиталы скреплялись династическими браками и членством в одних приходах.

Его влияние в столице было грандиозным. Утеман являлся не просто директором, а главным акционером и мозговым центром Товарищества Российско-Американской резиновой мануфактуры (знаменитого «Треугольника»). Однако его интересы не ограничивались каучуком. Он заседал в советах директоров обувной фабрики «Скороход», пивоваренного завода «Бавария» и могущественного Петербургского учетного и ссудного банка. В его руках сходились нити от тяжелой промышленности, потребительского рынка и крупного финансового капитала.

В коммерции и на производстве Утеман был воплощением холодной прусской расчетливости. Резиновая мануфактура на Обводном канале, приносившая миллионные барыши, представляла собой тяжелое место работы: испарения бензина, серная пыль, изнуряющий жар вулканизаторов и жесткая система штрафов. Утеман максимизировал прибыль и требовал от людей отдачи, не церемонясь с забастовщиками.

Он мог торговаться за доли копейки, прекрасно зная, что в масштабах многотысячных тиражей эти копейки оборачиваются чистым золотом. Это был настоящий хищник промышленного века, готовый безжалостно давить конкурентов (таких как рижский «ПровОдник») и не терпевший дилетантства в делах.

Парадокс эпохи заключался в том, что беспощадность в бизнесе уживалась в нем с масштабной, искренней благотворительностью. Утеман не видел в этом противоречия: завод обязан приносить сверхприбыль по законам рынка, а истинный христианин обязан делиться богатством по законам совести.

Он жертвовал огромные суммы на содержание больниц, приютов и богаделен. Горькая ирония состояла в том, что фабричные могли терять здоровье у его котлов на Обводном канале, а лечиться отправлялись в клиники, существовавшие на его же пожертвования.

С началом Русско-японской войны 1904 года его заводы стали важнейшими поставщиками Российского общества Красного Креста и военного ведомства. «Треугольник» поставлял на фронт хирургические клеенки, резиновые бинты, жгуты и непромокаемые палатки. Солидные финансовые пожертвования Утемана в фонды Красного Креста были одновременно и велением души, и блестящим лоббизмом на высшем уровне.

Он приобрел и перестроил роскошный особняк на набережной Лейтенанта Шмидта, поддерживал немецкую реформатскую церковь и щедро финансировал образовательные учреждения столицы.

Франц Францевич Утеман был человеком, сделанным из стали и резины. С одной стороны – монополист, считающий каждую копейку, с другой – просвещенный меценат.

* * *

Глава 4

От завода «Треугольник» до Тверской я добрался небыстро. Лошадь тащилась вдоль канала, на тротуарах виднелись мокрые, хмурые люди. За окном плыл однообразный октябрьский Петербург, серый на сером.

Пятьсот штук. Пять копеек с единицы. Двадцать пять рублей за партию. Немного. Но если Утеман поставит вторую партию, третью… Главное, что трубки будут существовать физически. Не на бумаге, не в протоколах комиссии, а в руках фельдшеров.

Утеман оказался толковым. Хотя чему удивляться – почувствовал, что дело пахнет прибылью, и понял, что «а почему бы и нет». Попытался, конечно, удешевить: стенки потоньше, резину помягче. Торговец, понятное дело. Но когда я объяснил, что мягкая трубка сложится в глотке и задушит пациента вместо того, чтобы спасти, сразу перестал спорить. Подписал контракт и пожал руку.

Вот бы так прошло с тем военным генералом, с которым я имел честь поговорить. Хотя Утемана не стоит идеализировать. По его глазам казалось, что он больше думал о прибыли, чем о спасении жизней.

Контракт лежал в портфеле. Пилотная партия, эбонит, жесткая конструкция по моему чертежу. Авторские отчисления прописаны. Всё чисто.

У ворот лечебницы стоял извозчик. Лошадь стояла, опустив голову. Извозчик дремал. Вероятно, привез больного. Обычная картина.

Чернилами пахло на всю больницу! Веденский сидел за столом, перед ним громоздилась стопка листов, и он писал, причем по его глазам было заметно, насколько ему это уже надоело. Рядом стоял фельдшер Трофимов и подкладывал чистые листы на раму гектографа. Климов выкладывал готовые оттиски на подоконник для просушки. Беликов заверял листы. Лицо у него было спокойное, не мрачное, но можно было догадаться, что устал от этого всего не меньше Веденского.

Пятьсот земств. Пятьсот циркуляров. Вручную. Я посмотрел на стопку готовых оттисков, прикинул, сколько осталось, и понял, что они застряли здесь до ночи.

– Александр Павлович, можно вас на минуту?

Беликов поднял голову, поправил очки и вышел ко мне в коридор. Я прикрыл дверь.

– Был на «Треугольнике». Утеман подписал контракт. Пятьсот трубок, эбонит, по моему чертежу. Пилотная партия.

– Отлично. А как быстро?

– Обещали вроде как неделю. Как на практике пойдет – сказать не могу.

– Хорошо, – он поправил очки. – Это хорошо, Вадим Александрович.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь.

– И я еще об отравлении рабочих. Хочу, как и обещал, подать заявление фабричному инспектору, – продолжил я. – Мне нужны документы. Скорбные листы, акты освидетельствования. Всё, что превращает наши слова в юридический факт.

– Делайте, – сказал Беликов. – Вы правы – оставлять это так нельзя. Иначе статистика по использованию метода у нас будет обширная, но радоваться этому почему-то не хочется. А без бумаг это разговор ни о чем.

– Берите скорбные листы, – кивнул он. – Делайте выписки, я заверю… натренировался заверять за два дня. Все пять листов берите. Напишите диагнозы чётко, с указанием причины. Время поступления проставьте по журналу приемного покоя. И составьте акты освидетельствования. Отдельный на каждого. Симптомы, объективные данные, динамика. А мы уж тут без вас доделаем, всю эту гору бумаг.

– Спасибо, Александр Павлович.

Он повернулся и ушел обратно к гектографу

В ординаторской было пусто. Я сел за стол, разложил перед собой пять карт и принялся за работу.

Скорбные листы. Казенная форма, типографская печать. Графы: имя, возраст, звание, время поступления, диагноз, течение болезни, исход.

Первый. Егоров, Пётр Матвеевич, тридцати двух лет, мещанин. Истопник Главной водопроводной станции. Поступил такого-то числа, во столько-то.

В графе «Диагноз» я вписал: «Тяжёлое отравление продуктами неполного сгорания каменного угля (окисью углерода). Состояние при поступлении крайне тяжёлое. Сознание отсутствует».

Далее. Объективные данные при поступлении. Кожные покровы вишнёво-красного цвета. Зрачки расширены, на свет не реагируют. Дыхание поверхностное, аритмичное, двенадцать в минуту. Пульс нитевидный, сто тридцать. Рефлексы угнетены.

Каждому рабочему я заполнил скорбный лист от начала до конца. Диагноз, данные осмотра, лечение, динамика. На каждого ушло минут двадцать. Почерк – разборчивый, так сказать, «немедицинский». Правильный канцелярский стиль.

Потом взялся за акты медицинского освидетельствования. Это уже не скорбный лист, это отдельный документ, протокол. На каждого рабочего. Я взял чистую бумагу и начал.

«Акт медицинского освидетельствования. Мною, старшим врачом городской лечебницы…» «Мною, старшим врачом городской лечебницы на Тверской улице, Беликовым Александром Павловичем, при участии ординаторов больницы, произведён осмотр…»

Каждый акт содержал подробное описание. Цвет кожных покровов на момент поступления. Вишнёво-красная окраска лица и шеи, характерная для отравления окисью углерода. Состояние зрачков. Уровень сознания по шкале… нет, шкалы здесь нет. Описательно: «сознание отсутствует, на болевые раздражители не реагирует» или «сознание помрачено, на окрик не отвечает, на болевое раздражение реагирует сгибательным движением».

Затаскивал себя в рамки местной медицинской терминологии. Просто точное клиническое описание.

Закончив пять актов, я откинулся на стуле и потянулся. Шея затекла. За окном уже темнело. Октябрь.

Оставалась техническая записка. Это не медицинский документ, это объяснение для инспектора, который в медицине ничего не смыслит, но должен понять физику процесса.

Я написал кратко. Котельная Главной водопроводной станции. Помещение зольника, где рабочие очищают шлак. Вентиляция слабая. При закрытии дымовых задвижек до полного прогорания угля продукты неполного сгорания, в том числе окись углерода, не уходят в дымоход, а поступают обратно в помещение через поддувало и щели в топке. Газ без цвета и запаха, рабочие не могут его обнаружить. Отравление наступает незаметно: сначала головная боль и слабость, затем потеря сознания. Смерть при продолжающемся воздействии наступает в течение тридцати-сорока минут.

Далее главное. Аналогичный случай отравления рабочих на той же станции имел место в прошлом году, о чём мне сообщил фельдшер, обслуживающий станцию. Несмотря на это, администрацией станции не было принято никаких мер: вентиляционное устройство не установлено, порядок закрытия дымовых задвижек не изменён. Приказ о раннем закрытии задвижек отдавался лично управляющим станцией с целью экономии расхода топлива.

Последний документ. Заявление. Прошение на имя Старшего Фабричного Инспектора Санкт-Петербургской губернии. Здесь нужен совсем казённый язык.

«Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о назначении расследования обстоятельств массового отравления рабочих истопников Главной водопроводной станции, имевшего место…»

Дата, адрес станции, имена пострадавших, ссылка на Устав о промышленном труде. Требование о привлечении администрации станции к ответственности за систематическое нарушение правил безопасности.

Когда я закончил, стопка бумаг на столе была внушительной. Пять скорбных листов, пять актов освидетельствования, техническая записка, заявление. Восемнадцать страниц, исписанных мелким, но чётким почерком.

Я собрал всё в папку и пошёл наверх, к Беликову.

Он уже не стоял у гектографа. Сидел у себя в кабинете, пил чай. Лицо усталое, на пальцах фиолетовые пятна от гектографской краски.

– Готово? – спросил он, увидев папку.

– Готово.

Он прочитал все восемнадцать страниц. Потом снял очки, положил их на стол, потёр переносицу.

– Грамотно составлено. Я подпишу.

Он взял перо и начал подписывать. Каждый акт, каждый скорбный лист. Аккуратно, с полным именем и должностью. Где нужна была печать, он достал из ящика круглую печать лечебницы и приложил, предварительно подышав на неё.

– Заявление я тоже подпишу, – сказал он. – Но вы понимаете, что инспекция не любит таких дел?

– Понимаю.

– Водопроводная станция, казённое учреждение. Там свои связи, свои порядки. Инспектор не захочет ссориться с городским управлением.

– Я знаю.

– Тогда несите. Но будьте внимательны.

На следующее утро я снова оставил лечебницу и поехал в Фабричную инспекцию.

Контора Санкт-Петербургского Фабричного Инспектора располагалась в казённом здании на Забалканском проспекте, в третьем этаже обшарпанного доходного дома, арендованного для государственных нужд. Лестница была узкая, истёртая, с перилами, крашенными в бурый цвет, который уже начал отслаиваться.

Длинный коридор, заставленный по обеим стенам деревянными шкафами. Шкафы были набиты папками так плотно, что дверцы не закрывались. На некоторых папках виднелись бирки с номерами, на большинстве – ничего. Между шкафами стояли стулья, на стульях сидели просители. Двое рабочих в замасленных поддёвках, один с перевязанной рукой. Приказчик в чистом пиджаке и картузе, с толстой папкой на коленях. Старуха в чёрном платке.

Я прошёл мимо них к двери с табличкой «Канцелярия». Внутри было тесно. За высокой конторкой сидел молодой чиновник с жидкими бакенбардами, коллежский регистратор по виду. Перед ним лежала толстая книга входящих. Он что-то записывал, склонив голову набок.

– Мне нужно подать заявление на имя старшего Фабричного Инспектора, – сказал я.

Чиновник поднял глаза.

– По какому делу?

– Массовое отравление рабочих на водопроводной станции. Нарушение правил безопасности.

– Документы?

Я положил на конторку папку. Чиновник раскрыл, посмотрел на первый лист, на печать лечебницы, на подпись Беликова.

– Вы от Городской лечебницы?

– Да.

– Присядьте. Я запишу.

Он записал номер входящего, дату, краткое содержание. Поставил штамп. Протянул мне расписку.

– Ваш документ зарегистрирован. Ответ в установленный срок.

– Мне нужен личный приём у инспектора.

Чиновник посмотрел на меня так, будто я попросил аудиенцию у государя.

– Старший Инспектор не принимает. Можете записаться к помощнику инспектора. Приём по вторникам и четвергам, с двух до четырёх.

Сегодня был четверг. Половина второго.

– Запишите меня на сегодня.

Он вздохнул, открыл другую книгу, записал.

– Ожидайте в коридоре.

Я ждал сорок минут. Один из рабочих ушёл, не дождавшись. Второй рабочий, с перевязанной рукой, сидел терпеливо, уставившись в стену. Старуха в чёрном платке тоже сидела и не шевелилась, только губы иногда двигались. Молилась, видимо.

Без четверти три меня вызвали.

Кабинет помощника инспектора был тесен. Письменный стол, два стула для посетителей, книжные шкафы. На столе бумаги, чернильница, пепельница с окурками. За столом сидел человек лет сорока пяти в вицмундире, застёгнутом на все пуговицы. Худое лицо, залысины, усы щёточкой. Под глазами тёмные круги. Усталый. Надоело ему все, похоже.

– Слушаю вас, – сказал он, мрачно глядя на меня.

– Моя фамилия Дмитриев. Я представляю городскую лечебницу на Тверской улице. Мы подали заявление о массовом отравлении рабочих на Главной водопроводной станции.

Он поднял голову.

– Да, я видел. Канцелярия передала. – Он взял мою папку, которая уже лежала у него на столе. – Пятеро истопников, отравление окисью углерода. Так?

– Так. Двое из пяти поступили в состоянии клинической смерти. Остановка дыхания. Мы их реанимировали новым методом, который сейчас прошел утверждение в Хирургическом обществе Пирогова.

Это его не впечатлило. Он листал папку, бегло просматривая акты.

– Вижу, что документы составлены обстоятельно, – сказал он и закрыл папку. – Однако, господин Дмитриев, должен вам сказать. Отравление угарным газом на производстве, к сожалению, дело нередкое. У нас таких случаев по нескольку в месяц. Истопники, банщики, прачки, ночные сторожа. Закрыли задвижку рано, заснули у печки. Угар, как говорится, дело житейское.

Ах вот как.

– Это не случайность, – сказал я. – Управляющий станцией Себрюков лично отдавал приказ закрывать задвижки до полного прогорания топлива. Ради экономии угля. И подобный случай уже был в прошлом году, на той же станции, по той же причине. Себрюков знал об опасности и ничего не предпринял.

Помощник инспектора откинулся на стуле.

– Знал, не знал… Это рабочие говорят. А управляющий скажет, что никакого приказа не отдавал, что истопники сами решили задвижку закрыть. Вы понимаете, как это выглядит? Слово против слова. А водопроводная станция, между прочим, учреждение городского управления. Там свой инженер есть, свой врач. Мы не можем просто так…

– У вас на столе пять актов медицинского освидетельствования за подписью старшего врача, с печатью лечебницы, – перебил я. – И техническая записка, в которой объяснён механизм отравления. Закрытая задвижка при неостывшей топке, отсутствие вентиляции. Это не слово против слова. Это медицинский документ и физический факт.

– Медицинский документ подтверждает отравление, – ответил он терпеливо, как взрослый объясняет ребёнку. – Но не подтверждает умысел или халатность конкретного лица. Рабочие могли сами…

– Могли. Но не стали бы. Задвижки закрывают по приказу. Истопник не станет перекрывать тягу сам, ему от этого только хуже, он же там работает. И прошлогодний случай это подтверждает. Тот же порядок, тот же результат.

Помощник инспектора помолчал. Потом взял из пепельницы окурок, повертел в пальцах, положил обратно.

– Послушайте, – он понизил голос. – Я понимаю вашу обеспокоенность. Но вы должны понимать и нашу ситуацию. У нас на столе двести сорок дел. Двести сорок. Станция обеспечивает водой половину города. Если мы начнём расследование, управляющий побежит в городскую управу, управа пожалуется еще выше, и через неделю у меня будет выговор за что-нибудь. Вы этого хотите?

Нет. Я хотел другого. Но по-хорошему, видимо, не получится.

– Я вас понял, – сказал я. – Тогда вам следует знать ещё кое-что. Заявление, копии этих документов, актов и скорбных листов, будут направлены в прокуратуру.

– Кроме того, – продолжил я, – городская пресса, по моим сведениям, уже писала об этом случае и ей очень любопытно знать о развитии событий. «Петербургский листок» весьма заинтересован в подобных историях. Статья о том, как управляющий казённой станции травит рабочих, а фабричная инспекция это покрывает, будет читаться прекрасно. Тираж у газеты огромен. Подавать материал они умеют. «Преступная халатность чиновников, покрывающих убийц» – готовый заголовок. И никакое опровержение не спасет, публика любит яркое, а не унылые приписки «все было не так».

Помощник инспектора поморщился и вздохнул. Посмотрел в сторону. А потом, с плохо скрываемой злобой.

– Врач, который ходит по инспекциям и угрожает прессой… Вы понимаете, что я могу вас попросту вывести?

– Можете. И завтра «Петербургский листок» напишет, что фабричная инспекция выгнала представителя лечебницы, который принёс документы об отравлении рабочих. Это ещё лучший заголовок. Ваше начальство будет счастливо и благодарно вам за эту радость.

Он вытер лоб. Пауза была длинной.

– И вообще, кто знает, как я отреагирую на то, что меня попытаются вышвырнуть. До сегодняшнего дня все попытки спустить меня с лестницы заканчивались тем, что кубарем по ступенькам почему-то катился кто-то другой.

И я ткнул кулаком в бок шкафа. Звук получился громкий, шкаф затрясся.

По глазам чиновника я понял, что так с ним еще не разговаривали. Ничего, терпи. Хотя, конечно, на психику такой разговор давит.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Хорошо. Я назначу комиссию. Осмотр помещений станции, опрос рабочих, проверка порядка эксплуатации. В установленные сроки.

– Когда?

– В течение двух недель.

– Неделя.

– Послушайте…

– Пока ваша комиссия собирается, на станции каждый день топят печи. И каждый день могут закрыть задвижку раньше времени. Да и без этого там вентиляции хуже некуда. Если кто-нибудь сейчас умрёт или пострадает, это будет уже не халатность управляющего. Это будет халатность инспекции, которая знала и не действовала. Заявление зарегистрировано, теперь все, что там произойдет, и на вашей совести.

Он сидел несколько секунд, глядя на меня. Потом взял перо.

– Неделя, – сказал он. – Я впишу распоряжение сегодня.

– Благодарю вас.

Я встал и вышел. В коридоре всё так же сидели просители. Старуха в чёрном платке всё так же шевелила губами. Рабочий с перевязанной рукой всё так же смотрел в стену.

«Дело житейское». Пять человек лежат в больнице, двоих вытащили с того света, а у него дело житейское.

Ладно. Комиссия назначена. Заявление зарегистрировано. Номер входящего в кармане. Теперь замять дело может стоить кому-то места и карьеры. Бумага нередко сильнее чиновника.

На улице моросил дождь. Я поднял воротник и пошёл к конке.

Вечером я шел домой и думал. В принципе, все хорошо.

Скоро выйдет статья в «Русском враче». Циркуляры с инструкцией мы все-таки добили – размножили на гектографе и разослали по земствам (героический поступок, теперь предстоит не менее тяжелый – оттереть чернила). Тимофей сделал первые трубки (Беликов сказал, что за ними и за консультацией скоро придут). «Треугольник» готовит пилотную партию. Колчин и Самойлов увезли по экземпляру на флот и в земство – и у них есть круг общения, информация распространится. Машина запущена.

Вот только машина эта… не совсем та, какой должна быть. Вернее, это пока лишь половина машины.

Комната встретила меня холодом от окна, которое я забыл закрыть утром. Задвинул раму, скинул сюртук, сел за стол.

Четыре случая (если считать вместе с Рыжиком). Четыре успешные реанимации методом вдувания рот в рот. Метод работает. Но у нас, надо признать, были идеальные условия: один спасатель, один пациент, относительно комфортные городские условия.

А теперь представим себе фронт.

Русско-японская война шла который месяц. Из газет, которые я читал в ординаторской, складывалась вполне определенная картина: осада Порт-Артура, бои на Ялу, тысячи раненых.

В военно-полевых лазаретах операции шли потоком. Наркоз давали санитары, капая хлороформ на маску. Из-за спешки и неопытности передозировки были чудовищными. У раненых прямо на столе останавливалось дыхание. Их придется реанимировать при помощи трубки. Но скольким раненым сможет вернуть жизнь один человек, прежде чем силы его оставят?

И дело даже не в физической усталости мышц. Дело в гипервентиляции. Когда врач делает пятнадцать-двадцать глубоких форсированных выдохов подряд, он вымывает из собственной крови весь углекислый газ. Гипокапния. Кружится голова, темнеет в глазах, немеют пальцы, и на пятой-седьмой минуте он может упасть рядом с пациентом.

Это первая проблема. Физическое истощение спасателя.

Вторая проблема хуже. Раненый солдат, привезенный с передовой, может нести на себе что угодно. Туберкулез, сифилис, дифтерию. Гнойную мокроту. Фельдшер, прижимающий рот к трубке, рискует своей жизнью каждую секунду. Одна трубка, один щиток, слюна, кровь, рвотные массы. Щиток защищает от прямого контакта, но не от аэрозоля. Кричавшие о возможности заражения на заседании Хирургического общества были отчасти правы, надо признать.

Значит, пора переходить ко второй части метода. К механическому ручному устройству для временной искусственной вентиляции легких. К резиновому мешку.

Почему я сразу не стал его делать? Из-за больших подводных камней. Жизнь показала, что я оказался прав: элементарную трубку едва удалось протолкнуть, даже с использованием нелегальных приемов вроде «Петербургского листка», не к ночи будь он помянут. А мешок при некоторых обстоятельствах может оказаться во много раз опаснее.

Итак. Нужно заменить легкие спасателя механическим устройством. Резиновый баллон, который сжимается руками и нагнетает воздух через S-образную трубку в легкие пациента. Жать руками, усталости гораздо меньше. Баллон не заражается.

На первых порах никакой маски. Маска, это отдельная головная боль: ее нужно прижимать к лицу, добиваться герметичности, и все равно воздух будет травить по краям. У нас уже есть S-образная дыхательная трубка, вставленная за корень языка. Она надежнее маски. Мешок подсоединяется к внешнему концу трубки через латунный патрубок. Просто и герметично. Маска понадобится потом, для других случаев. Сейчас, для первой модели, трубка.

Резину можно заказать на «Треугольнике». Утеман поймет идею с полуслова. Форма простая: овальный мешок емкостью около полутора литров с патрубком для крепления трубки.

Просто. Красиво.

И смертельно опасно.

Напрашивается мысль: раз для нормального вдоха взрослому человеку требуется около пятисот кубических сантиметров воздуха, значит, и резиновую грушу надо делать ровно на пол-литра. Идеальная защита от дурака. Даже если перепуганный санитар сожмет ее со всей дури, он физически не сможет вкачать в больного больше положенного и не порвет ему легкие.