Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Беликов кивнул мне. Я достал из коробки мешок и тренажер, разложил на столе. Павлов подвинулся ближе. Взял мешок, повертел в руках. Сжал. Отпустил. Сжал снова, прислушиваясь к клапану. Заглянул в патрубок. Потянул за мембрану, проверяя эластичность.

– Объясните принцип, – сказал он, не поднимая глаз.

Веденский начал недрогнувшим голосом. Когда надо он умел собираться.

– При сдавливании мешка воздух нагнетается через трубку в дыхательные пути пациента. При отпускании мешок самостоятельно расправляется за счет упругости резины, создавая пассивный выдох. Предохранительный клапан стравливает давление, что предотвращает баротравму легких.

– Предотвращает? – вопросительно повторил Павлов.

– Да. При допустимом давлении обеспечивается достаточный дыхательный объем для взрослого человека, при этом риск разрыва альвеол минимален, – ответил Веденский. – Мы основывались на данных о нормальном внутрилегочном давлении при спокойном вдохе.

Павлов слушал, не перебивая. Потом взял тренажер, подсоединил мешок к трубке, сжал несколько раз, наблюдая за уровнем жидкости в манометре. Сжал сильнее. Клапан свистнул, стравив давление. Павлов повторил. Клапан отработал безупречно.

Он отложил прибор и посмотрел на нас. Лицо было сосредоточенным, без тени враждебности, но и без энтузиазма.

– Идея понятна. И она не лишена изящества. Клапан работает. Но я вам вот что скажу.

Он встал, прошелся до окна и обратно быстрыми короткими шагами.

– Вы строите аппарат для того, чтобы им пользовались фельдшеры и врачи. Не физиологи в лабораторных условиях, а практики. В земских больницах. В лазаретах. На поле боя. Люди, которые работают руками, а не головой. Люди в состоянии стресса, усталости, страха. Человек, у которого под руками умирает раненый, сожмет этот мешок не так, как вы сейчас его сжимали. Он сожмет его двумя руками со всей силы, потому что ему будет казаться, что чем сильнее дунуть, тем лучше.

Он остановился и ткнул пальцем в сторону мешка.

– Клапан свистнет, вы скажете. Превосходно. А если клапан засорится? Если пластинка согнется от удара? Если резина на морозе потеряет эластичность? Я тридцать лет работаю с приборами, и я вам скажу, что любой прибор ломается. Даже самый наинадежный! В котором с виду и ломаться нечему! Вопрос только когда.

Веденский открыл рот, но Беликов чуть тронул его за локоть. Веденский закрыл рот.

– Я не говорю, что ваш аппарат плохой, – продолжил Павлов. – Я говорю, что он опасен. Точнее, потенциально опасен. Несчастные случаи будут. Какие бы надежные элементы конструкции вы ни использовали, какие бы тренажеры ни делали, фельдшер в полевых условиях порвет кому-нибудь легкие. Это неизбежно.

Он замолчал. Посмотрел на Беликова.

– Александр Павлович, вы пришли за моей рекомендацией. Я пока не могу ее дать.

Тишина.

– Но я и препятствовать не буду, – добавил он. – Идея правильная. Руки освободить, усталость убрать, инфекцию исключить. Это всё разумно. Но прежде чем рекомендовать аппарат для массового применения, нужны исследования. Серия опытов на животных. Протоколы. Статистика. Необходимо доказать, что при штатной работе прибора польза превышает риск. А до этого момента я не имею права ставить свою подпись.

Он подошел к столу и снова взял мешок. Сжал, отпустил. Покрутил в руках.

– Знаете что? Ваша дыхательная трубка проще. С помощью трубки труднее повредить легкие. Там нет механизма, который может сломаться. Врач дует сам, контролирует усилие собственными легкими, которые не такие сильные, как руки. Это примитивнее, но безопаснее. Для массового внедрения, до тех пор, пока не собрана статистика по мешку, я бы рекомендовал трубку.

Он положил мешок на стол.

– Я всё сказал. Проводите исследования, соберите данные. Если результаты подтвердятся, приходите снова. Но не раньше.

Беликов встал. Мы с Веденским тоже.

– Благодарим за время, Иван Петрович, – сказал Беликов.

– Не за что. Время у меня сегодня всё равно было.

Мы вышли из лаборатории. Длинный коридор, карболка, тишина. За дверями, где-то в глубине здания, тихо скулила собака.

На улице было холодно и сыро. Осенний ветер тянул с Невки. Веденский шел молча, засунув руки в карманы. Беликов застегнул пальто до подбородка.

– Да уж, – наконец сказал Веденский. – Трубка против мешка. Одно наше изобретение мешает другому.

Беликов некоторое время молчал. Потом ответил:

– Павлов прав с точки зрения науки. С точки зрения строгого научного подхода мы действительно не имеем права утверждать, что аппарат безопасен, пока не проведены полноценные исследования. Формально он абсолютно прав.

Пауза.

– Но с точки зрения практики, Борис Михайлович, он неправ. Пока мы будем собирать статистику, люди будут задыхаться и умирать. Как бы там ни было, с помощью этого мешка точно можно спасти больше людей, чем погубить. Это арифметика. Простая арифметика. Сто жизней за одну. Или гораздо больше.

Беликов поправил шарф.

– Ладно. Павлов не единственная фигура, которая может нам помочь.

* * *

* * *

Глава 17

Меня привезли к восьми вечера. Все как обычно: завязанные глаза, закрытый экипаж, повороты, которые я давно перестал считать. Экипаж остановился, и знакомая рука помогла мне сойти. Ступени вверх, коридор, поворот, снова коридор.

Повязку сняли. Комната та же. Тусклый свет, кровать у стены, столик с лекарствами. Николай лежал на боку, подложив руку под голову. Увидев меня, чуть приподнялся.

Выглядел он заметно лучше. Обычные серые глаза молодого человека. Такое впечатление, напуганного и злого на себя.

– Добрый вечер, – сказал я.

Николай кивнул. Говорить он не мог, поэтому и не пытался.

Рядом стоял все тот же врач.

– Как сегодня? – спросил я его.

– Температура тридцать семь и два. Ночью был кашель. Отделяемого немного.

– Хорошо.

Я вымыл руки и вернулся к Николаю. Тот послушно запрокинул голову, открывая шею. К этой процедуре он привык. Я аккуратно снял повязку.

Стома выглядела чисто. Края разреза подсыхали, грануляционная ткань нарастала ровно, без признаков нагноения. Кожа вокруг канюли порозовела, но не была ни горячей, ни отечной. Воспаление, которое я застал в первый приезд, полностью ушло.

Пенициллин работал.

– Канюлю скоро уберем, – сказал я врачу. – Грануляция идет хорошо, просвет гортани восстанавливается.

Врач кивнул.

Я открыл саквояж, достал баночку с мазью. Свежая партия, сделанная два дня назад. Нанес тонкий слой вокруг стомы, наложил новую стерильную повязку, закрепил бинтом.

– Повязку менять, как обычно. И мазать так же. Скоро отменим мазь, но пока перестрахуемся.

– Я понял, – кивнул врач. – Вы говорили это и в прошлый раз.

Я проверил дыхание, попросив Николая глубоко вдохнуть и выдохнуть. Легкие были чистые, хрипов не было. Кашель, видимо, рефлекторный, от канюли. Обычное дело.

– Кашель пройдет, когда уберем трубку, – сказал я Николаю – Голос восстановится. Не сразу. Несколько недель будете хрипеть, потом все придет в норму.

Он опустил глаза.

– Мне нужно отойти, – сказал врач. – Я вернусь через две минуты.

Да, уходи, пожалуйста.

Врач вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Как только он ушел, Николай спешно вытащил из-под одеяла и протянул мне сложенный вчетверо лист бумаги. Рука, как мне показалось, дрожала.

Я взял лист и развернул. Николай откинулся на подушку, будто ничего не произошло.

Почерк мелкий, торопливый, но разборчивый.

Я начал читать.

"Доктор, я обещал рассказать, и я расскажу. Во всем виноват барон Михаил Константинович Нелидов. Ему лет тридцать пять, он очень богат. Проживает в Петербурге, Сергиевская улица, дом 31. Он сумасшедший. Я не знаю другого слова.

Нелидов финансирует эсеров. Это его дело, его увлечение и его философия. Он считает, что кровь необходима, что революция питается смертью, как земля питается дождем. Его человек разговаривал со мной. Он убеждал меня, что нужно пролить кровь, свою и чужую, за идеи. Что жертва одного человека может разбудить миллионы. Я слушал и верил. Я был готов это сделать.

Но мне не понравилось, как со мной обращаются. Я понял, что я просто орудие в их руках. Что я погибну, а они найдут следующего. И мне не доверяли. Со мной общался только один человек. Он ничего не решал. Он только передавал слова. А кто стоит за ним, мне знать было нельзя.

И я решил действовать сам.

Меня это взбесило. Что мной пользуются, как болванкой. Что мне врут в лицо, говоря о братстве и равенстве, а сами прячутся за чужие спины.

Я нанял частного детектива. Отец давал мне достаточно денег для этого. Детектив следил за тем человеком, который ко мне приходил, и через это выяснил, к кому тот постоянно ходит. Так он нашел Нелидова. А затем навел о нем справки. Когда есть явные подозрения, все становится проще.

Тот, кто приходил ко мне, просто передавал его слова. Нелидов, это философ крови. Философ смерти. Так он себя видит. Я знаю это.

Детектив следил и за Нелидовым. У него в доме зимний сад. Он постоянно там. Он там работает, пишет. Живет, можно сказать.

Меня разрывало на куски. Я верил в эти идеи. Что нужно снести эту власть. Что нужно убивать тех, кто пьет кровь народа. Но мне было отвратительно быть пешкой в чьих-то руках.

И я решил сделать вот что. Через детектива я нашел людей, которые потом напали в подворотне на того человека, который ко мне приходил, и отняли у него деньги, часы и прочее, а заодно и ключи. За деньги в Петербурге возможно все. Жаль, не нашлось никаких записок, но были ключи от внешней двери дома Нелидова.

А потом тот человек пропал. Его звали, как и меня, Николаем. Скорее всего, это было его настоящее имя. Я думаю, его убил Нелидов. Или его слуги. Детектив сказал, что слуги у Нелидова странные. Как неживые. Как механические куклы. Он не смог это объяснить лучше, но он был озадачен.

Я прошу Вас вот о чем. Нелидова нужно остановить. Но оснований для задержания мало. Он богат, у него связи. Таких людей так просто не берут.

Но если проникнуть ночью в зимний сад, там наверняка найдутся его бумаги или что-то еще. Он там находится полночи. Этого будет достаточно.

Полиции рассказывать бесполезно. У них таких подозрительных людей тысячи. Никто не станет ломиться к барону из-за чьих-то подозрений.

Взрыв вернул мне разум. Я больше не хочу никаких бомб. Я не хочу, чтобы Нелидов отправил убивать и умирать кого-то следующего. Их ведь будет много. Он не остановится.

Ключ я спрятал еще до взрыва. Он в жестяной коробке, закопан в Таврическом саду, у дальнего пруда, от северных ворот пройти направо по тропинке до третьего вяза. Под корнями, с южной стороны, неглубоко.

Отцу сказать об этом я не могу. Я никогда не был с ним откровенным, поэтому не стоит и начинать. И он, если узнает, сделает все по своему, как посчитает нужным. Пострадают и те, на кого я не держу зла. Получается, вы моя единственная надежда."

Я дочитал, сложил бумагу и сунул во внутренний карман пиджака.

Николай изучающе смотрел на меня.

Ну и что мне с этим делать? Лезть ночью в чужой дом? Я что, вор-домушник? Один раз, правда, слазил… Опыт есть. Причем, как ни странно, положительный.

А если не полезу? Если Нелидов действительно отправит кого-то следующего? Если очередной мальчишка начинит бомбу гремучим студнем и выйдет на улицу?

Черт.

Шаги в коридоре.

Когда врач вошел, я стоял у окна и смотрел в темноту за стеклом.

– Все на сегодня? – спросил врач.

– Да. Все хорошо. Завтра приеду снова. Все как обычно. При повышении температуры выше тридцати восьми, при затрудненном дыхании или появлении гноя, присылайте за мной немедленно.

Врач кивнул.

Я подошел к Николаю. Тот повернулся, посмотрел на меня. В глазах был вопрос.

– Заживает хорошо, – сказал я. – Скоро снимем канюлю.

Николай еле заметно кивнул.

Мне снова завязали глаза. Экипаж тронулся.

Всю дорогу домой я сидел в темноте и думал о том, что делать теперь.

Утром, едва рассвело, я вышел из дому. Было без четверти шесть, Суворовский проспект был пуст, только дворники скребли метлами тротуары. Воздух был холодный, сырой. Осень давила на город всей тяжестью.

В больничной мастерской я взял короткую лопату, которую Тимофей использовал для угольной печи. Успел, пока его нет, благо мастерская не запиралась. Завернул ее в мешковину и сунул под мышку. Вид, конечно, был подозрительный: человек с чем-то непонятным в шесть утра. Но в Петербурге к странному привыкли.

Таврический сад – вот он. Ворота уже были открыты. Сторож в будке даже не поднял головы.

Парк был пуст. Мокрые аллеи, голые деревья, на скамейках лужи. Я пошел вправо от северных ворот, как было написано в записке. Тропинка вилась вдоль пруда, который в утренних сумерках был похож на лужу разлитого свинца. Считал вязы. Первый. Второй. Третий.

Остановился. Оглянулся. Никого. Только вороны орали где-то в кронах. Кладоискатель, черт побери.

Третий вяз. Толстый, старый, с узловатыми корнями, выпиравшими из земли. Южная сторона. Я присел на корточки. Земля была мягкой от осенней сырости. Копнул раз, другой. Лопатка входила легко. На глубине в ладонь звякнуло.

Жестяная коробочка. Из-под монпансье, судя по остаткам краски на крышке. Я отер землю, открыл.

Два ключа на колечке. Один крупный, бородчатый, от наружной двери. Второй поменьше.

Я закрыл коробку, сунул в карман пальто, забросал ямку землей и притоптал.

Ключи лежали в кармане. Как мне казалось, оттягивали ткань, как железная гиря.

Обратно я шел быстро. Вернул лопатку в мастерскую. Переоделся в больничный халат. К восьми часам был готов к обходу.

Ключи все еще в кармане.

Пару часов я работал, осматривал пациентов, менял повязки и думал.

Барон Нелидов. Сергиевская, тридцать один.

Опять я попал в какую-то историю. Может, сообщить Татаринову и на этом все? Но тому будет этого мало. И он начнет копать. Откуда узнал и прочее. Если всего не расскажу (а все рассказывать нельзя), могу с ним еще и поругаться. Ему то, что я не договариваю, может не понравится.

Потом Веденский позвал меня к Беликову. Тот уже снимал пальто с вешалки.

– Вадим Александрович, одевайтесь. Мы едем к Вельяминову. Не Павлов, конечно, но для наших целей подойдет. Даст бог, с ним будет проще.

Веденский был тоже уже одетый.

Николай Александрович Вельяминов. Это имя мне неоднократно встречалось в журналах. Профессор Военно-медицинской академии, лейб-хирург, инспектор Придворной медицинской части. Человек, к мнению которого прислушивались все, от земских врачей до членов Государственного совета. В общем, он мог протолкнуть наш дыхательный аппарат через Медицинский совет. Ну или хотя бы серьезно помочь.

Больничная пролетка ждала во дворе. Кучер уже сидел на козлах. Мы погрузились и поехали.

Путь до Военно-медицинской академии занял около получаса. Ехали молча. Я поначалу хотел продумать ход встречи, возможные вопросы, аргументы, а потом передумал. Если что, буду импровизировать.

Академия встретила нас привычной суетой: студенты в мундирах, санитары, каталки. По длинному коридору первого этажа мы дошли до клиники Виллие. Дежурный провел нас в кабинет профессора.

Кабинет был просторный, с высоким потолком и двумя окнами на Нижегородскую улицу. Книжные шкафы вдоль стен, портрет Пирогова (без портрета императора в комплекте), тяжелый письменный стол, заваленный бумагами. На подоконнике стояла человеческая кисть в формалиновой банке. Непонятно зачем, ну да я не хозяин кабинета. Возможно, мотивирует на творческие изыскания или что-то такое. Или по ночам вылезает из банки и бегает на паучий манер по кабинету.

Шутка.

Вельяминов был высокий, плотный, с коротко стриженными седеющими волосами и военной выправкой. Лицо энергичное, волевое. Мундир сидел на нем так, будто он в нем родился. Руки крупные, с толстыми пальцами, которые, однако, как я знал, могли проводить тончайшие операции.

– Александр Павлович, – сказал он, пожимая руку Беликову. – Рад, рад. Проходите. Времени у меня немного, предупреждаю сразу.

Беликов представил нас, привычно умолчав о моей настоящей должности.

– Показывайте, – сказал Вельяминов, усаживаясь за стол.

Я раскрыл саквояж.

Беликов взял слово. Коротко, без лишних подробностей, он изложил проблему: метод экспираторной реанимации одобрен комиссией Хирургического общества, но для массового применения нужен аппарат, который позволит проводить искусственную вентиляцию без прямого контакта врача с пациентом и без риска утомления. Мы такой аппарат создали.

– Продемонстрируйте, – сказал Вельяминов.

Я достал мешок и начал ритмично сжимать. Водяной столб в манометре послушно поднимался до отметки, соответствующей нормальному дыхательному объему. Стоило мне нажать чуть сильнее, клапан со свистом стравливал лишнее давление.

Вельяминов наблюдал молча. Потом протянул руку.

– Дайте попробовать.

Он взял мешок, сжал раз, другой. Послушал свист клапана. Посмотрел на манометр. Снова сжал, на этот раз сильно, проверяя предел. Клапан сработал безупречно.

– Изящно, – сказал он. – Просто и изящно. Кто делал?

– Конструкцию доработал инженер Шварц с завода «Треугольник», – ответил я. – Первоначальный прототип мы собрали в мастерской лечебницы.

– Вы?

– Я и наш слесарь.

Вельяминов положил мешок на стол и откинулся в кресле.

– Значит, вот что мы имеем. Метод одобрен. Трубка уже в производстве. Теперь вы хотите получить рекомендацию на аппарат для подачи в Медицинский совет.

– Именно так, Николай Александрович, – сказал Беликов.

– А еще к кому-нибудь обращались?

– К Павлову, – вздохнул Беликов. – Но он не стал писать. Говорит, статистика нужна, хотя интересно. Верит, что пользы будет больше, чем вреда, но все равно. Мы уважаем его позицию, но тем не менее. Тут скорее не статистика, а чистая механика.

– Павлов прав, строго говоря, – сказал Вельяминов. – Без серии опытов утверждение по науке невозможно.

Повисла тишина.

– Но, – продолжил Вельяминов, – говоря еще строже, и скальпель в руках дилетанта опасен. Что не мешает нам раздавать скальпели хирургам. Хотя многим из них я бы не дал и вилку с кухонным ножом. Пусть едят руками. И сами не порежутся, и других не порежут.

Он взял мешок со стола, снова сжал его, глядя на клапан.

– Сколько успешных применений трубки? Ее, как я знаю, комиссия Хирургического общества одобрила?

– Три случая полной остановки дыхания, – сказал Беликов. – Все выжили. Да, одобрила.

– А мешка?

– Мешок пока не применялся на пациентах. Только на тренажере и при демонстрациях.

– Вот. Это проблема. Нельзя дать рекомендацию тому, что ни разу не использовалось по назначению.

Черт. Я уже открыл рот, но Вельяминов поднял руку.

– Однако. Конструкция разумна. Клапан работает надежно. Принцип физиологически обоснован. Это не какая-нибудь кабинетная фантазия, это инструмент, который решает конкретную задачу. Задача существует. Люди гибнут от удушья. Ваш аппарат позволяет спасать жизни. Вот и весь аргумент.

Он встал из-за стола и прошелся по кабинету.

– Я напишу отзыв. Положительный. С оговоркой, что аппарат рекомендован к клиническим испытаниям и требует практической проверки, после чего может быть допущен к широкому применению.

Беликов чуть наклонил голову.

– Благодарю вас, Николай Александрович. Это очень важно для нас.

– Для медицины это важно, Александр Павлович, – поправил Вельяминов. – Я десятки лет оперирую и видел достаточно смертей от удушья, чтобы понимать: лучше рискнуть с новым инструментом, чем стоять рядом и смотреть, как человек синеет.

Он повернулся к нам с Веденским.

– Молодые люди, поздравляю вас с удачной научной разработкой.

Веденский явно хотел что-то сказать, но промолчал. Правильно сделал. Не стоит Вельяминову вдаваться в подробности от греха подальше.

Он пожал нам руки, мы забрали аппараты и вышли.

На лестнице Веденский выдохнул так, будто не дышал последние полчаса.

– Боже мой, – сказал он. – Я думал, он откажет. Когда он сказал про Павлова, я думал, все, конец.

– Борис Михайлович, – сказал Беликов, не оборачиваясь, – привыкайте к тому, что хорошие новости в нашем деле всегда звучат так, будто сейчас будут плохие.

Мы вышли на улицу. Егор Матвеевич подкатил пролетку. Беликов забрался первым, следом Веденский. Я сел последним, передав Веденскому ящик.

– Ну вот, – сказал Беликов, устраиваясь на сиденье. – Отзыва Вельяминова, по крайней мере, хватит для того, чтобы нас выслушали, а не выставили за дверь.

– Савельев будет зол, – заметил Веденский.

– Не будет. Он просто хочет, чтоб у него было никаких неприятностей и скандалов. Да и что нам до него. Вельяминов в Медицинском совете, а Савельев нет. Если пройдем через Совет, Савельев первый помчится нас поздравлять.

Пролетка катила по Литейному. Настроение было хорошее. Впервые за долгое время все шло как надо.

Но мне думалось о предложении Николая. Черт побери, что же делать.

Пролетка свернула на Тверскую. Впереди показались ворота лечебницы.

– Вадим Александрович, – сказал Беликов, – вы нездоровы? Вы молчите уже десять минут.

– Задумался, Александр Павлович. Простите.

– Думать – это хорошо. Думать – это правильно.

Мы выгрузились во дворе. Веденский забрал ящик и ушел с ним в ординаторскую. Беликов направился к себе. Я пошел в больничный сад.

Рыжик подбежал, ткнулся мордой в колено. Я машинально потрепал его по голове.

И все-таки, что мне делать

* * *

* * *