Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 11

– Добрый вечер, – сказал высокий. Голос спокойный, негромкий. – Простите за поздний визит. Разрешите войти?

Вежливо. Даже слишком вежливо для людей, у которых в карманах по револьверу. Может, и мне свой вытащить из-под шкафа? Пять шагов до него, нагнуться, сунуть руку. Но за это время можно пять раз получить пулю.

Да и не нужно, скорее всего. Здесь что-то другое. Убийство свидетеля в его квартире явно не входило в их планы. Если б хотели застрелить, сделали бы намного проще.

– Конечно, заходите, – сказал я и отступил назад.

Они вошли.

– Чаю? – спросил я, вложив в голос иронию.

Высокий чуть улыбнулся.

– Благодарим, нет.

– Тогда, может быть, присядете?

– Мы ненадолго.

Повисла пауза. Я прислонился к подоконнику и скрестил руки на груди. Торопиться было некуда.

– Возможно, вы догадываетесь, кто мы и при каких обстоятельствах с вами уже виделись, – сказал высокий.

Я посмотрел на него с насмешливым недоумением.

– Нет. Разве мы виделись?

Коренастый у стены ухмыльнулся.

– Вы хорошо умеете держать себя в руках.

– Перейдите к делу, пожалуйста.

Высокий помолчал. Потом заговорил. Неспешно, подбирая слова.

– Вы недавно оперировали молодого человека. Вставляли ему трубку в горло. Благодаря вашему вмешательству он остался жив. За это некоторые люди вам очень благодарны.

Я пожал плечами.

– Это мой врачебный долг. И не более того.

– Разумеется. Но мы хотели бы принести извинения за то, что произошло тогда. За наведенное оружие, за грубое обращение. Обстоятельства не оставляли нам выбора.

– Допустим.

– Молодой человек, которого вы спасли, а имя его я называть не стану, является сыном весьма уважаемого лица. Кого именно, вы понимаете, я тоже не скажу. К несчастью, юноша отбился от рук. Попал под влияние определенных людей.

Высокий сделал паузу. Говорил он хорошо. Гладко, без запинок, правильным русским языком. Не вязалось с его внешностью и профессией, но такое бывает. Помощники по темным делам у влиятельных людей иногда очень неглупые.

– Многие из молодежи увлекаются революционными идеями, не думая о последствиях, – продолжил он. – Мальчишке грозили бы огромные неприятности, если б он попал в руки полиции. Да и отцу тоже. Думаю, объяснять подробно не надо. Поэтому нам и пришлось его забрать таким образом.

– Понимаю, – сказал я.

Понимал я гораздо больше, чем они думали. Парень собирал бомбу и взорвался при изготовлении. Отец, судя по всему, чиновник достаточно высокого ранга или что-то вроде того. Мальчишка из хорошей семьи, начитался прокламаций, связался с боевой организацией эсеров. История обыкновенная.

– Операция, которую вы произвели, – высокий снова подбирал слова, – по оценке врача, который сейчас его наблюдает, была исключительно редкой и сложной. Врач опасается осложнений, с которыми он не справится. В связи с этим к вам обращаются с просьбой. Ежедневно осматривать пациента и лечить его, не сообщая об этом никому. Разумеется, за щедрую благодарность.

Вот оно. Я прикинул. Нелегальное лечение. Тайные поездки неизвестно куда. Парень, разыскиваемый полицией за изготовление бомб. Замечательная перспектива.

– Мне не нравится идея нелегального лечения, – сказал я. – И я не хочу ссориться с полицией.

Высокий наклонил голову.

– Мы понимаем вашу осторожность. Но вы врач. Вы спасли этому мальчику жизнь своими руками. Быть может, ваше появление, ваш авторитет произведут на него впечатление. Отвратят от тех людей, которые привели его к беде. Спасут его, если угодно, не только телесно.

Красиво сказано. Почти проповедь.

– Кроме того, – добавил высокий, и тон его совершенно не изменился, – если вы решите пойти на конфликт, это не принесет пользы ни одной из сторон. Мы, помимо прочего, можем узнать о вас определенные вещи. И это принесет вам неприятности. О другом, что мы можем сделать, я и не хочу говорить.

А вот тут они правы. Если, например, узнают о моей неблагонадежности и как-то затеют скандал, может быть очень плохо. И мои проекты будут под угрозой. Пока что я не слишком кому-то нужен. Но если какой-нибудь медицинский чиновник, получив немного денег… Ситуация зыбкая и пограничная, но при желании…

Опять между двух огней. Бывает такое со мной, надо признать.

Ладно. Подумать. Какие тут варианты? Отказаться. Они уйдут. Возможно, ничего не сделают… а возможно, отомстят. Согласиться. Лечить парня…

Врачебный долг. Ну да. Звучит красиво. Правда в том, что парню действительно нужна помощь, а врач, который его ведет, с коникотомией дела не имел.

– Хорошо, – сказал я. – Я буду его осматривать.

Коренастый шевельнулся у стены. Высокий кивнул.

– Благодарим вас. Тогда мы отвезем вас прямо сейчас, если вы не возражаете.

– Прямо сейчас?

– Было бы желательно. Врач выражал обеспокоенность состоянием пациента сегодня утром.

– Хорошо. Дайте мне минуту.

…Мы спустились по лестнице. На площадке второго этажа приоткрылась дверь, мелькнуло бледное лицо Полины. Поодаль на улице стоял закрытый экипаж. Кучер на козлах не обернулся.

Коренастый придержал дверцу.

– Одно условие, – сказал высокий. – Вы не должны знать, куда мы вас везем. Это обязательное требование. Без него не обойтись.

Он достал шелковое кашне.

– Не волнуйтесь. Это ненадолго. За неудобство вам будет дополнительная благодарность.

Повязка на глаза. Какой-то театр. Впрочем, логично.

– Извольте, – сказал я.

Высокий аккуратно завязал мне платок. Наступила темнота. Коренастый взял меня под локоть и помог сесть в коляску. Дверца захлопнулась, экипаж тронулся.

Ехали долго. Минут тридцать, может больше. Я пытался считать повороты, потом бросил. Понять, куда везут, так все равно невозможно. Мостовая то грохотала булыжником, то мягко шуршала деревянной торцовкой. Дважды мы останавливались. Один раз надолго, минуты на три. Я слышал, как мимо прогромыхала пролетка, как где-то далеко свистнул городовой.

Наконец экипаж остановился. Меня вывели. Под ногами скрипнул гравий. Потом ступени, четыре или пять. Дверь открылась бесшумно, хорошо смазанные петли. В лицо ударило теплом.

Мне развязали глаза.

Прихожая. Высокие потолки, но без роскоши. Добротно, строго. Едва ли тут живет отец бедолаги-революционера, скорее всего, арендованный дом. Коренастый уже стоял в стороне, сложив руки за спиной.

Из двери в глубине коридора вышел человек. Худощавый, невысокий, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой. Темный сюртук, жилетка. Движения быстрые, немного нервные. Врач. Точно он, «нутром чую».

– Сергей Семенович, – представился он и протянул руку.

Я пожал ее. Ладонь сухая, несильная. Интеллигентно поздоровался. Имя скорее всего вымышленное. Ну и пусть.

– Вадим Александрович, – сказал я. Мне-то скрывать себя бессмысленно, хотя мелькнула мысль – съязвить, назваться каким-нибудь Иннокентием Аполлоновичем. – Рассказывайте.

Сергей Семенович повел меня по коридору. Говорил довольно торопливо.

– Дмитрию двадцать лет…

Тоже скорее всего неправда. Ну ладно. Пусть будет Дмитрий.

– … Трубку, которую вы установили, я не трогал. Температура сегодня тридцать восемь и три. Кормлю через зонд бульоном и молоком. Болевые ощущения купирую морфием, по четверти грана три раза в день.

– Почему не трогали трубку? Заменить ее – ничего сложного.

– Если бы вы не приехали, то конечно… а так было принято решение ждать вас.

Зонд для питания правильно, морфий в этой дозировке приемлемо. Но трубку он не трогал. Канюля стоит уже больше суток, вокруг нее может начаться воспаление. Если будет грануляция, трубку потом не вынуть без повторной операции.

Мы вошли в комнату. Большая, светлая, обставленная как спальня. Тяжелые шторы задернуты. На кровати лежал парень. Я узнал его сразу, хотя лицо казалось другим.

Парень шевельнул рукой. Попытался что-то сказать, но из-за трубки в трахее выходило только сиплое булькание.

– Не говорите, – сказал я. – Писать можете?

Сергей Семенович подал мне карандаш и бумагу. Я вложил карандаш парню в правую руку. Тот написал, криво, крупными буквами: «спасибо вам».

– Не стоит благодарности. Послушайте меня. Тем, чем вы занимались, заниматься больше не надо. Вы это понимаете?

Парень закрыл глаз. Написал: «да».

– Хорошо. Теперь расскажите о самочувствии. Пишите. Боль где?

«Горло. Грудь. Лицо немного болит».

– Дышать трудно?

«Через трубку нормально. Но с ней противно».

– Глотать получается?

«Нет».

Понятно. Отек гортани сохраняется. Значит, трубку снимать рано. Но стоять ей еще в таком виде нельзя.

– Где можно вымыть руки?

– Да-да, конечно, – сказал Сергей Семенович и повел меня по коридору.

Я вернулся к пациенту. Осторожно размотал повязку на шее. Вокруг трубки, вставленной в отверстие перстнещитовидной мембраны, кожа была немного красной, отечной.

Началось. Воспаление тканей вокруг стомы.

Если пустить на самотёк, может начаться нагноение. Тогда смена трубки станет куда неприятнее. А потом нагноение может пойти вглубь, к хрящам трахеи. Тогда перихондрит, а дальше некроз хряща и стеноз. И парень задохнется, или придется резать заново.

– Сергей Семенович, – сказал я, не оборачиваясь, – трубку надо менять каждый день. Стерилизовать и вставлять чистую.

– Я побоялся, что при замене могут возникнуть проблемы с дыханием… и еще какие-нибудь проблемы.

– Не возникнут. Канал уже сформирован, вставить новую трубку несложно. Я вам покажу. Но сейчас мне нужно кое-что из больницы. Мне нужно средство. Мазь, которую я изготовил сам. Без нее воспаление будет трудно остановить.

Похоже, хитрый врач решил полностью переложить ответственность на меня. Или так боялся страшного отца пострадавшего и его подручных. Вдруг что-то пойдет не так – головы не сносить. Вот и решил перестраховаться. В принципе, разумно, что скажешь.

Я вышел в коридор. Высокий и коренастый стояли у окна.

– Мне необходимо срочно съездить в лечебницу и забрать лекарство, – сказал я. – У пациента начинается воспаление вокруг трубки. Если не обработать сегодня, будут серьезные осложнения.

Они переглянулись.

– Мы отвезем, – сказал высокий.

Снова повязка. Снова темнота. Снова стук копыт и грохот мостовой.

Когда мне развязали глаза, я стоял на углу Тверской, недалеко от лечебницы.

– Я быстро, – сказал я и пошел к больничным воротам.

Сторож Прохор, увидев меня в двенадцатом часу вечера, выпучил глаза.

– Вадим Александрович? Чего это вы?

– Забыл кое-что. Кто дежурит?

– Петр Андреевич Кулагин.

Я прошел через двор. В окне ординаторской горел свет. Кулагин сидел за столом, читал «Ниву». Рядом дремал на стуле фельдшер Трофимов.

– Вадим Александрович? – Кулагин отложил журнал. – Что-то случилось?

– Сосед по дому поранился, напоролся на ржавый гвоздь. Глубокая рана, нужна моя мазь. Та самая, пенициллиновая. Я из дома все сюда перенес, вместе с холодильником.

Кулагин посмотрел на меня с пониманием. Ржавый гвоздь, логично. Ко всем врачам обращаются соседи и друзья соседей, нередко вместо того, чтобы иди в больницу.

Трофимов приоткрыл один глаз (так вроде делают дельфины, засыпая половинкой мозга), и снова закрыл.

Я прошел в комнату, которую Беликов выделил мне под лабораторию, открыл ключом дверь и забрал одну баночку. Открыл, по привычке проверил – мазь плотная, цвет не изменился, запах характерный. Годится. Сунул в карман. Хотел взять вторую, потом передумал. В принципе, хватит и одной, тем более что буду приезжать, похоже, каждый день. Если что, успею захватить новую.

– Спокойной ночи, – сказал я, проходя мимо ординаторской.

Кулагин кивнул. Трофимов открыл глаз.

На улице я быстрым шагом дошел до угла. Коляска стояла на месте. Коренастый открыл дверцу. Снова повязка.

Обратная дорога заняла столько же. Когда мне развязали глаза, я снова стоял в прихожей с высокими потолками.

Сергей Семенович ждал в комнате пациента. Я снова вымыл руки, достал баночку.

– Слушайте внимательно. Сейчас я выну трубку, обработаю стому этим средством и вставлю трубку обратно. Но сначала вы простерилизуете запасную канюлю. У вас есть запасная?

– Да, конечно.

– Стерилизуйте ее. Прокипятите двадцать минут.

Он кивнул и вышел. Я остался с пациентом. Парень тревожно смотрел на меня.

– Будет неприятно, но недолго, – сказал я. – Не бойтесь. Дышите ртом, пока трубки не будет. Отечность немного спала, все получится.

Сергей Семенович вернулся через полчаса. Трубка лежала в эмалированной миске, еще горячая. Я подождал, пока остынет.

Открыл баночку с мазью. Осторожно вынул канюлю из отверстия в шее парня. Тот захрипел, задышал ртом, рвано, со свистом. Глаза забегали.

– Спокойно. Все хорошо. Дышите ртом.

Стома была немного воспаленной, края красные, слегка отечные. Я аккуратно промокнул рану чистым бинтом, осторожно обработал края стомы. Потом взял простерилизованную трубку и плавно ввел ее обратно. Парень дернулся, сжал простыню, но не закричал. Захрипел и задышал через трубку.

– Вот так, – сказал я. – Каждый день менять трубку. Кипятить двадцать минут. Перед установкой обрабатывать стому вот этим средством. Тонким слоем. Банку хранить в холоде, в леднике или на подоконнике, если на улице похолодает. Не нагревать ни в коем случае.

Сергей Семенович слушал, кивал. Нервность с него немного спала.

– Что это за мазь? – спросил он.

– Моя собственная разработка. Состав объяснять долго, но действует она против гнойного воспаления. Лучше, чем йодоформ или карболка. Уничтожает гноеродные бактерии, не повреждая живую ткань. Этого количества хватит дней на пять-шесть. Когда кончится я передам еще.

– Где вы это берете?

– Делаю сам.

Он посмотрел на меня с недоверием, но тут же согласно закивал. А куда деваться, сам меня сюда привел.

– Температуру измеряйте три раза в день, – продолжил я. – Если поднимется выше тридцати девяти, немедленно сообщайте. Морфий продолжайте в прежней дозировке, но через три дня начинайте снижать. Зондовое питание продолжайте. Пить давайте понемногу, через трубку, теплую кипяченую воду с сахаром и щепоткой соли.

Парень на кровати лежал спокойно. Написал на бумаге: «будет больно?»

– Нет, – сказал я. – Будет неприятно, однако терпимо.

Он написал: «когда заговорю?»

– Когда снимем трубку. Не раньше, чем через неделю. Может, две. Зависит от того, как быстро спадет отек. Наберитесь терпения.

Глаза закрылись. Парень устал. Я попрощался с врачом и вышел.

В коридоре ждали высокий и коренастый.

– Приеду завтра вечером, – сказал я. – В то же время. Присылайте экипаж к моему дому. Ну и сами приезжайте… кто, кроме вас, проследит, чтобы у меня была повязка на глазах.

Высокий слегка поклонился. Дескать, ценю вашу иронию.

– Будет сделано.

Повязка. Темнота. Стук копыт. На этот раз я не пытался считать повороты. Устал. Голова тяжелая, плечо ноет от вчерашнего, веки слипаются.

Когда мне развязали глаза, я стоял недалеко от своего дома. Фонарь на столбе горел тускло, раскачиваясь от ветра. Поздно. Уже ночь. Нормально выспаться не получится.

Коренастый протянул мне конверт. Плотный, белый, без надписи.

– От тех, кто вам благодарен, – сказал он.

Я взял конверт, сунул в карман и, не оглядываясь, вошел в парадное.

Лестница. Четвертый этаж. Ключ в замке. Дверь. Я зажег лампу, снял сюртук, сел на стул и распечатал конверт.

Сто рублей. Четыре двадцатипятирублевые купюры. Новенькие, хрустящие. Мда, весьма много. Применение им я найду. Потрачу не на кабаки и развлечения.

Я положил деньги на стол и посмотрел на них.

Как бы не влипнуть тебе, Вадим Александрович. Тайно лечишь сына неизвестного чиновника, который изготавливал бомбы для эсеров или анархистов. Берешь за это деньги. Полиция ищет этого парня. Охранное отделение ищет этого парня. И ты в любой момент можешь оказаться соучастником укрывательства государственного преступника. Хотя скорее всего он никого еще не взорвал. Кроме себя, разумеется. То есть пока не настоящий преступник, а потенциальный. Настоящим станет, если не поумнеет.

И если не лечить, он, возможно, умрет от стеноза или сепсиса. Да и конфликтовать с этими людьми тоже очень опасно, хотя сдавать парня полиции я не хочу не по этим причинам. Большие шансы, что он изменит взгляды на жизнь. Мало что так отбивает «романтику бомб», как то, что они взрываются у тебя в руках и ты потом лежишь с трубкой в горле.

Ладно. Утро вечера мудренее. И деньги в моей ситуации для меня будут совсем не лишними, хотя благодаря Рахманову я сейчас практически богат. Добавим к размышлениям немного цинизма и прагматизма, поскольку другого добавить не получается.

Я погасил лампу и лег.

* * *

* * *

Глава 12

Утром я пришел раньше обычного. Было тихо. Я пошел проверять собак.

Первым посмотрел Жука. Дворняга лежала на боку и при моем приближении подняла голову. Вчера вроде движения были не такие живые, хотя, может, я выдаю желаемое за действительное. Хвост дернулся пару раз. Не виляние, скорее намек на него, но… Я снял повязку осторожно, стараясь не потревожить подсохшую корку. Края раны чуть стянулись. Гной из-под корки не сочился. Краснота вокруг побледнела, и кожа уже не была такой горячей на ощупь. Рана все еще выглядела скверно, но вчера она выглядела точно хуже.

Волчок, маленький черный пес с белой грудкой, дался в руки без сопротивления. Задняя лапа была по-прежнему распухшей, но свищ на коже подсох. Когда я осторожно ощупал ткани вокруг, пес дернулся, но даже не зарычал.

Хват, кудлатая мелкая собачонка с абсцессом на шее, удивила больше всех. Абсцесс уменьшился. Не радикально, на глаз миллиметров на пять-шесть в диаметре, но уменьшился. Мазь под повязкой впиталась почти полностью. Кожа вокруг нарыва розовела, а не багровела, как позавчера.

Бандит, серый крупный кобель с инфицированной раной от укуса на бедре, по-прежнему вел себя паршиво. Рычал, дергал лапой. Но зеленоватый налет, который я срезал при первой обработке, не вернулся. Рана была красной, мокрой, неприятной, однако мертвых тканей я не увидел. Воспаление не нарастало. Для такой раны это было хорошо.

Четыре из четырех. Все живы, все немного бодрее, чем вчера. Ни у одного не ухудшилось.

Рано делать выводы, но все-таки…

Я заново промыл раны, наложил свежие порции мази и начал перевязывать.

Ко мне пришел Мохов.

– Живы? – спросил он.

– Живы.

Фельдшер подошел ближе, нагнулся к клетке Жука и долго рассматривал рану.

– Вчера хуже выглядел, – сказал он наконец. – А сегодня даже морда повеселела.

– Да.

Через минуту пришел Беликов, за ним Веденский и Кулагин.

Беликов по очереди осмотрел всех четверых. Присел на корточки у клетки Хвата. Хват лизнул ему пальцы.

– Абсцесс меньше, – сказал Беликов.

– Почти на полсантиметра, – подтвердил я.

Веденский и Кулагин стояли сзади и заглядывали через плечо Беликова.

– Но, может быть, просто совпадение? Организм сам… – дипломатично произнес я.

– Может быть, – ответил Беликов, не оборачиваясь. – Все четыре одновременно. Как говорится, может, но маловероятно.

Кулагин посмотрел на Бандита.

– У этого позавчера гангрена начиналась. Я бы лапу отнял.

– Мертвые ткани я срезал, – сказал я. – Мазь работает как антисептик, но глубже. Она не просто обеззараживает поверхность. Она проникает в ткани и убивает бактерии, которые уже в ране.

– Плесень убивает бактерии, – произнес Беликов. – Кто б мог подумать.

– Да. Вещество, которое выделяет плесень. Я его экстрагирую и смешиваю с ланолином.

Беликов поднялся.

– Одних суток мало. Продолжайте перевязки. Записывайте каждый день состояние ран. Точные размеры, цвет, наличие или отсутствие гноя. – Он помолчал. – Если картина будет в том же духе и дальше, будем думать, как двигаться дальше.

Потом ко мне подбежал Рыжик – как выяснилось, тоже с травмой. Рыжий дурень или где-то подрался (дерутся ведь только те, у кого не хватает ума решить дело миром, по себе знаю), или зацепился за что-то. На левом ухе была у него рваная царапина. Неглубокая, но грязная, уже покрылась бурой корочкой.

Рана пустяковая. Для пенициллиновой мази она даже мелковата. Зато для зеленки подходила идеально. А у нас на повестке дня еще и она. Не одним пенициллином надо пользоваться.

Я принес склянку с готовым раствором. Густая изумрудная жидкость на свету отливала золотом. Я попросил Гаврилу подержать пса. И еще мне нужны зрители. Хотя бы один. Но важный.

– Прохор, – окликнул я сторожа. – Позовите, пожалуйста, Ивана Павловича. Скажите, я хочу ему кое-что показать.

Провизор пришел через минуту. Сюртук застегнут на все пуговицы, бородка почти как у фараона. Выражение лица обыкновенное для него – вежливое и настороженное.

– Вы хотели мне что-то продемонстрировать, Вадим Александрович?

– Да. Вот это.

Я показал ему склянку.

– Двухпроцентный спиртовой раствор бриллиантового зеленого. Очищенный от промышленных примесей. Для наружного применения как антисептик.

Зайцев взял склянку, посмотрел на свет, слегка покачал. Жидкость была прозрачной, без мути и осадка.

– Красильное вещество, – произнес он без выражения. – Им ткани красят.

– Да. И кроме того, оно обладает бактерицидными свойствами. Я очистил его от примесей тяжелых металлов методом перекристаллизации и приготовил раствор. Хочу показать вам, как он работает.

Гаврила крепко держал Рыжика за загривок. Я обмакнул ватный тампон в раствор и аккуратно обработал царапину на ухе. Зеленая полоса легла на рану яркой каймой. Рыжик дернул ухом, но не заскулил. Раствор не щипал так, как йод или карболка. Пес пару раз мотнул головой и успокоился.

– Не раздражает ткани, – сказал я. – Сохнет быстро, образует на поверхности пленку. Бактерицидное действие продолжается несколько часов после нанесения.

Зайцев молча рассматривал обработанную царапину. Ярко-зеленое пятно на рыжей шерсти выглядело нелепо, но рана была полностью покрыта.

– Преимущество перед йодной настойкой есть?

– Меньше раздражает кожу. Не вызывает ожога, в отличие от концентрированного йода. Подходит для обработки мелких ран, ссадин, порезов. Простое и дешевое средство.

– Вы действительно удалили примеси? – спросил Зайцев.

– Свинец, цинк, мышьяк. Все, что попадает в краситель при промышленном производстве. После трех циклов перекристаллизации в спирте их не остается.

Зайцев вернул мне склянку.

– Любопытно, – сказал он. – Но одного опыта на собачьем ухе для выводов недостаточно. Да и оно должно еще зажить.

– Разумеется. Поэтому я хотел бы провести очистку красителя у вас на глазах. Покажу весь процесс. Вы сами увидите, какой осадок дает первая фильтрация.

– Где?

– В мастерской Тимофея.

Зайцев помолчал, глядя на зеленое пятно на ухе Рыжика. Пес уже вырвался из рук Гаврилы и носился по двору.

– Хорошо, – сказал провизор. – Покажите.

– Через несколько часов. Надо доставить оборудование и сделать вытяжку.

Горелку, колбы, фильтровальную бумагу, воронку, весы, спирт я привез уже через час. Тимофей тем временем сделал из жестяной трубы вытяжку.

После обеда я собрал врачей и провизора в мастерской. Народу набилось много. Кроме Беликова, Веденского, Кулагина и Зайцева, пришли Мохов и Трофимов.

Процесс был тот же, что и дома. Два золотника фабричного порошка в четырех унциях спирта, нагрев, фильтрация. Когда горячий раствор прошел через бумагу, я показал фильтр провизору. На белой бумаге остался серый маслянистый осадок.

– Вот это, – сказал я, – тяжелые металлы. Свинец, цинк, предположительно мышьяк. Все, что делает фабричный краситель ядовитым.

Зайцев взял фильтр, рассмотрел осадок, кивнул.

– Дальше колбу нужно оставить остывать до завтра, – объяснил я. – На дне выпадут кристаллы. Потом я промою их холодным спиртом, повторю перекристаллизацию и через два дня покажу вам готовый продукт.

– Это займет три дня? – уточнил Зайцев.

– Около того. Два цикла перекристаллизации и ночная сушка. Можно ускорить, но лучше не надо.

Провизор молча кивнул.

– Иван Павлович, – обратился я к нему. – У меня есть готовый раствор. Тот, который я сделал дома тем же способом. Хочу оставить вам склянку, чтобы вы могли исследовать его в аптеке.

Я достал из кармана небольшую склянку с этикеткой и протянул Зайцеву. Тот взял, повертел в пальцах. Прочитал надпись: «Sol. Viridis nitentis spirituosa 2%».

– Оставьте, – сказал он. – Спасибо. Посмотрю.

Все разошлись. Тимофей подошел к верстаку и заглянул в колбу, где остывал зеленый раствор.

– Вадим Александрович, а зеленка-то ваша, она жжется?

– Нет. Почти не жжется.

– А то у меня палец вчера. Совсем немного.

Я принес вторую склянку, обработал ему царапину на указательном пальце. Тимофей покрутил зеленый палец перед глазами и хмыкнул.

– Красиво.

А ближе к вечеру во дворе появился мальчишка. Конверт надписан знакомым острым почерком, бумага пахла чем-то цветочным. Ада.

Записка была короткой. Ада приглашала меня на литературный вечер завтра, на ту же квартиру вдовы Бартеневой, к восьми. «На этот раз, – писала она, – все будет иначе (хорошо это плохо, не знаю). Ожидают Максимилиана Волошина, о нем ходят удивительные слухи. Его стихи вызывают истерику у одних и восторг у других. Говорят, что на последнем его чтении двое критиков чуть не подрались. Приходите непременно, возможно, будет скандал! Разумеется, я не одобряю скандалы, но интересно же ужасно. Ваша А.»

Я перевернул записку и написал на обороте: «Буду. В.» Отдал мальчишке копейку и записку. Тот сунул монету в карман и убежал.

Максимилиан Волошин. Имя мне мало чего говорило. Впрочем, имена символистов, акмеистов и прочих «истов» мне вообще были мало известны. О Волошине я что-то слышал, но что – сказать не могу.

А скандал – это действительно интересно, усмехнулся я.

Потом настало время лечения бедолаги-бомбиста. Коляска уже ждала недалеко от больницы.

Высокий молча открыл дверцу. Второй, коренастый, стоял чуть поодаль.

– Добрый вечер, – сказал высокий. – Извольте, Вадим Александрович.

Черная повязка на глаза. Экипаж тронулся, и я откинулся на спинку сиденья.

Ехали долго. Минут сорок, может, больше. Повороты, мосты. Подковы стучали то по булыжнику, то по деревянной мостовой. Мне кажется, другим путем везли меня, даже немного петляя, чтоб я не запомнил дороги. Надо же, как перестраховываются.

Кто-то из моих спутников молчал всю дорогу. Второй пару раз кашлянул.

Экипаж остановился. Меня вывели, провели по каменным ступеням, через дверь, по коридору. Сняли повязку.

Тот же дом. Та же комната. Тяжелые гардины, ковер на полу, запах лекарств. На кровати лежал парень. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз. Глаза открыты, взгляд осмысленный.

Врач все тот же.

– Добрый вечер. Канюлю я сменил. Стерилизовал кипячением, как вы сказали.

Я подошел к пациенту. Парень следил за мной глазами, но не двигался. Повязка на горле была свежей, наложена аккуратно. Я осторожно размотал бинт.

Стома выглядела чище. Воспаление вокруг разреза спало. Края раны были розовыми, не багровыми. Гной не скапливался. Канюля сидела правильно, дыхание через нее шло свободно.

– Хорошо, – сказал я. – Воспаление уходит. Продолжайте менять канюлю раз в сутки. Перевязку делайте дважды. Мазь наносите тонким слоем вокруг стомы.

– И еще… Стоит ли мне приходить сюда дальше? Вы справитесь сами. Если что-то пойдет не так, температура поднимется или гной появится, тогда присылайте за мной немедленно. Но в остальном рана заживает нормально.

Врач вздохнул.

– Отец мальчика настаивает. Хочет, чтобы все было, как он выразился, «максимально надежно». Пожалуйста, приезжайте.

Я вздохнул.

– Хорошо. Буду, пока в этом есть необходимость.

В коридоре ждал высокий. Он протянул мне конверт. Такой же плотный, как вчера. Я сунул его во внутренний карман сюртука, не открывая. Ясно и так, что внутри.

– Благодарю, – сказал я.

Хотя благодарить не следовало бы. Я здесь не совсем по собственной воле. Ну да ладно, буду вежливым. Хотя поймут ли, что это всего лишь вежливость?

Снова повязка, снова экипаж, снова долгая дорога по ночному городу.

Дома я вскрыл конверт. Четыре двадцатипятирублевые бумажки. Сто рублей. Ровно столько же, как в прошлый раз.

Интересная, однако, жизнь. Утром перевязываю гнойных собак, а вечером еду с завязанными глазами лечить сына неизвестного, но явно очень богатого петербургского вельможи.

А еще записка от поэтессы, которая приглашает на скандал.

Ладно. Пора спать. На поэтический скандал надо идти хорошо выспавшимся.

* * *

Мужчина стоял у окна своего кабинета и смотрел на темный сад. Деревья качались. Огонь в камине бросал красные тени на книжные шкафы и турецкий ковер.

Дверь открылась. Вошли двое. Высокий и коренастый.

– Ну что? – спросил мужчина, не оборачиваясь.

– Уехал. Отвезли, как обычно.

– Что врач говорит?

– Рана заживает. Воспаление почти прошло. Мазь, которую этот Дмитриев привозит, работает.

Мужчина отвернулся от окна и сел за стол. Лампа с зеленым абажуром освещала только бумаги перед ним. Лицо оставалось в полутьме.

– Кто он такой?

– Вадим Александрович Дмитриев, мещанин, двадцати пяти лет, – доложил высокий. – Работает в городской лечебнице на Тверской. Насколько известно, диплома врача не имеет, числится палатным надзирателем, но фактически лечит. Это еще требует уточнения, но скорее всего информация верна. Почему не получил диплома – пока непонятно.

– Не имеет диплома и при этом делает редкие операции.

– Так точно.

Мужчина побарабанил пальцами по столу. Перстень с синим камнем тускло блеснул.

– Что еще о нем известно?

– Живет на Суворовском проспекте, в доходном доме. Один, без семьи. Раньше работал секретарем у частного врача Извекова, того самого, которого обвиняют в мошенничестве.

– Вот что, – сказал мужчина. – Следите за ним. Аккуратно. Куда ходит, с кем встречается, кто к нему приходит. Каждый день. Если он пойдет в полицию, в охранное отделение, к жандармам, я хочу знать об этом в тот же час.

– Сделаем.

– А пока, – мужчина откинулся в кресле, – пока пусть ездит. Пусть лечит. Но я хочу знать о нем все.

* * *

…Азеф сидел в кресле, заняв его целиком. Тучное тело расплылось по подлокотникам, жилетка натянулась на животе. Лицо было сонное, равнодушное, с тяжелыми веками. Он держал стакан двумя пальцами и разглядывал вино на свет.

Куратор стоял у окна, чуть отодвинув штору. Худой, подтянутый, в штатском сюртуке.

– Евгений Филиппович, я хотел бы обсудить один эпизод, – сказал он. – На прошлой неделе в районе Таврического сада произошел взрыв. Молодой человек, по всей видимости, готовил бомбу, и как это нередко бывает, что-то пошло не так. Часть взрывчатки взорвалась, но ему, можно сказать, повезло. Лицо цело, глаза целы, только ожог дыхательных путей, который мог бы его убить, но ему за секунды вставили в горло трубку. А потом кто-то забрал его прямо из операционной, направив на врачей револьверы.

Азеф отпил вино. Поставил стакан на подлокотник.

– Слышал об этом.

– И?

– Это не наши. Я не знаю, кто это. Скорее всего, группа, в которой состоит этот бомбист-неудачник, еще ничего не успела сделать. Во всяком случае, во всех случаях взрывов можно или точно знать, кто это, или хотя бы догадываться. И никто бы из известных мне не помчался в больницу с револьверами утаскивать пострадавшего члена группы.