Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

…И все-таки я принял решение. Понял, что нужно делать. Иного – то есть слабости – я себе не прощу. Нельзя так.

Нелидова надо остановить. Люди для него расходный материал. Я так понимаю, он вообразил себя сверхчеловеком, которому можно все.

Я еще раз перечитал записку Николая. Нелидов пишет свои труды в зимнем саду. Он там работает, там хранит бумаги. Зачем уносить, если дом его, слуги его, и никто посторонний туда не заходит? Не думаю, что он каждый вечер складывает бумаги в сейф. Опасаться ему некого. Разве что слуги своруют, но зачем им бумаги барина? А вот мне нужны.

И ключи у меня есть.

Как потом передать их полиции? Что-нибудь придумаю. Главное, чтобы они оказались у Татаринова или у кого-то, кто знает, что с ними делать. Николай уже далеко от Петербурга. Его я не подставлю. Пока вернется (если вообще когда-нибудь вернется), интерес ко взрыву в его квартире – а значит, и к нему – уже исчезнет. Он хоть и был причастен к эсерам, но никого пока еще не взорвал. Разве что себя, и то, гм, лишь наполовину.

Других вариантов я не видел.

Вечером, вернувшись из лечебницы, я достал револьвер. Сегодня он будет со мной. Надеюсь, не пригодится. Ни как оружия, ни как способ запугивания. Еще я взял фонарь. Проверил – работает. Ах да, надо еще захватить шарф, чтоб закрыть лицо. Мало ли что. Глянул на себя в таком виде в зеркало – грабитель банков из палаты мер и весов. Хоть картину рисуй. Ну что поделаешь.

До Сергиевской я решил добираться пешком. Извозчик запомнит лицо, маршрут, время. Пешком надежнее. Ночь была холодная, с низкими тучами, без луны. Ветер с Невы бросал в лицо мелкую водяную пыль, от которой мокли воротник и шляпа. Фонари горели через один, и тени между ними ложились густыми пятнами на мостовую.

На Сергиевскую я вышел около двенадцати. Полиция, к счастью, не встретилась. Я прошел мимо особняка Нелидова, не останавливаясь. Повернул за угол. Вернулся по другой стороне улицы.

Окна были темные. Только в зимнем саду за стеклом мерцал слабый свет – желтоватый, неяркий. Газ или специально приглушенное электричество.

Несколько минут я стоял в тени ограды дома напротив, наблюдая. Улица была пуста. Ни городовых, ни дворников, ни случайных прохожих. Пару раз проезжала коляска.

А потом начало происходить странное.

Из парадного подъезда вышли двое. По одежде, по походке, по манерам стало ясно: прислуга. Они быстро прошли вдоль ограды и свернули за угол. Через несколько минут вышел третий, в картузе. Тоже ушел торопливой походкой. Затем и четвертый.

Странно. Полночь, а слуги покидают дом. Не один – одного, допустим, могли отпустить домой, а скорее всего все. Не двадцать же их человек в таком особняке.

Что это значит?

Я подождал еще минут пять. Никто больше не вышел. Дом стоял темный и неподвижный. Только в зимнем саду по-прежнему горел свет.

Переулок, ведущий к задней стене участка, был совсем темный. Фонарей здесь не ставили. Вот она, дверь. Железная, утопленная в нише. Ключ вошел легко. Замок щелкнул. Я натянул шарф на лицо.

Сердце колотилось. Глупо, конечно. Ну что, первый раз что ли лезу, куда не зовут? Опыт уже есть. Хотя с револьвером в кармане – впервые.

За калиткой оказался узкий проход между каменной стеной ограды и стеной хозяйственной постройки. Булыжник под ногами был неровный, мокрый. Я шел медленно, придерживаясь рукой за стену. Впереди замаячила стеклянная стена зимнего сада. Желтоватый свет за стеклом стал ярче.

Маленькая дверца была в торце, со стороны переулка. Деревянная рама, мутные стеклянные вставки. Подойдет второй ключ? Как выяснилось, неважно. Дверца не заперта. Я потянул ее на себя.

Теплый воздух ударил в лицо. Влажный, густой, с тяжелым растительным духом, какой бывает в оранжереях. Я шагнул внутрь и прикрыл дверцу за собой.

Зимний сад оказался большим. Значительно больше, чем казалось снаружи. Высокий стеклянный потолок, подпертый чугунными колоннами, терялся в темноте. Вдоль стен стояли кадки с пальмами, фикусами, какими-то вьющимися растениями, названий которых я не знал. Между ними были проложены дорожки из каменных плит. Пахло сырой землей, прелым листом и чем-то сладковатым, цветочным.

Свет шел от газовых рожков. В небольшой беседке – столик из черного дерева. Рядом стояло кресло с подушкой. На столике лежали бумаги. Несколько тетрадей, исписанные листы, карандаш.

Наверное, это то что мне нужно.

Но…

Террариум.

Он был огромным, высотой в человеческий рост, и занимал всю заднюю стену части зимнего сада. Сделан из толстого стекла в латунной оправе. Внутри джунгли: мох, коряги, широкие листья тропического растения, уложенные ярусами плоские камни, неглубокий водоем, в который стекала тонкая струйка воды.

Интересно, кто там должен находиться, потому что сейчас террариум пуст, а толстая стеклянная дверь, обрамленная по краям медью, открыта нараспашку. Точно не ящерка и не лягушка, ну разве что очень большая.

И тут я увидел Нелидова.

Думаю, это он. Кто же еще, в конце концов!

Он лежал в трех шагах от террариума, в зарослях растений. Лежал навзничь, раскинув руки. Лицо серое, с синеватым оттенком. Глаза открыты. Рот тоже. На правой руке, между большим и указательным пальцем, хорошо виднелась какая-то рана, похожая на след укуса.

Мертвый. Умер только что. Остыть еще не успел.

Несколько секунд я стоял неподвижно. Потом посмотрел на бумаги. Потом снова на Нелидова. Потом на пустой террариум.

Дверь открыта. Террариум пуст. А тварь, которая жила в этом террариуме, сейчас где-то здесь. В саду. В этих зарослях. Среди этих листьев, коряг и теплого влажного воздуха, в котором ей, надо полагать, очень хорошо.

Надо уходить. Прямо сейчас. И еще надо достать револьвер. Зря, что ли, покупал его.

Я сделал шаг назад. Медленно, осторожно. Осматривая заросли. Сгреб бумаги со столика, не читая, скомкал и сунул в карман. Еще шаг.

Движение я заметил боковым зрением. Слева, из-под низко свесившихся листьев пальмы, скользнуло что-то длинное, гладкое. Плавно и не быстро.

Кобра.

Она выползла на дорожку в пяти шагах от меня и подняла переднюю часть тела. Расправила капюшон. Огромная. Несколько метров длинной. Чешуя в свете лампы отливала оливково-бурым. Глаза – неподвижные, стеклянные бусины – смотрели прямо на меня.

Королевская кобра. Самая крупная ядовитая змея в мире. Одного укуса достаточно, чтобы убить взрослого человека. Нейротоксин парализует дыхательную мускулатуру. Противоядия нет.

Время остановилось.

Она была в нескольких шагах. Кобра не нападает сразу. Сначала предупреждает: поднимается, раскрывает капюшон, шипит. Если угроза не уходит, бросается. Бросок быстрый. Быстрее, чем человек может отскочить. Особенно в тесном пространстве, между кадками с растениями, на скользких каменных плитах.

Рука сама полезла в карман пальто. Пальцы нащупали рукоять Смит-Вессона. Вытащил. Взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно.

Кобра качнулась в мою сторону.

Расстояние маленькое. Промахнуться трудно, но стрелять надо точно в голову, а это уже сложнее, к тому же она покачивается.

Я выпрямил правую руку. Прицелился. Кобра, словно догадавшись о том, что я задумал, ринулась на меня.

Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам. Стекла зимнего сада задребезжали. Пуля разнесла кобре голову. Тело змеи конвульсивно дернулось, хвост хлестнул по каменной плите, и она упала.

Секунду я стоял, глядя на мертвую, но еще извивающуюся змею. Потом сунул револьвер в карман и побежал к двери. Быстро и не оглядываясь. Нелидов, зимний сад, террариум с его безумным обитателем остались за спиной. Пускай разбирается полиция.

Двери. Улица. Прохожих и городовых не видно. Еще не прибежали на выстрел. Окна домов темные. Никто, похоже, не проснулся. Мало ли что там на улице происходит, пусть стреляют друг в друга, нам-то что.

Я шел по Сергиевской широким шагом, засунув руки в карманы, и старался дышать спокойнее. Сердце стучало.

Через два квартала я замедлил шаг.

Нелидов мертв. Скорее всего, это было экстравагантное самоубийство. Выпустил кобру из террариума. Но на месте гибели барона будет найдена мертвая змея с простреленной головой. Полиция захочет искать стрелка.

Плевать. Пуля от Смит-Вессона. Самый распространенный револьвер в России. Их тысячи или десятки тысяч. Баллистической экспертизы в ее нынешнем виде не существует. Связать пулю с конкретным стволом они не смогут. А ствол будет у меня дома. Даже выбрасывать его не нужно. Да и в чем моя вина – в том, что застрелил кобру? А то, что в дом зашел – так это меня господин барон лично вчера пригласил. Не верите – спросите у него.

Бумаги (пусть не все) у меня. Есть ли от них польза – не знаю.

Дома я разрядил револьвер, протер его и убрал обратно под шкаф. Выпил стакан холодного чая, разделся и лег. Долго не мог заснуть. Перед глазами стояла огромная кобра с поднятым капюшоном и мертвый Нелидов с открытыми глазами.

Утром в лечебнице все шло как обычно. Обход и перевязки заняли около часа. Потом я заглянул к подопытным собакам, проверил повязки и записал наблюдения, хотя что тут записывать. Жук и Волчок уже бегали по клеткам и рвались на волю. Хват лежал спокойно. Бандит, самый тяжелый, ел, как ни в чем не бывало. Раны под мазью затягивались чисто, без нагноения. Еще несколько дней, и все заживет окончательно.

После обхода я зашел в ординаторскую. Кулагин сидел за столом и читал газету.

– Вадим Александрович, вы это видели?

Он развернул ко мне «Петербургский листок». На третьей полосе, под крупным заголовком, была напечатана статья.

'КРОВАВАЯ ДРАМА НА СЕРГИЕВСКОЙ! Укус экзотической гадины, таинственный стрелок и тень крамолы!

Тихая и респектабельная Сергиевская улица потрясена до основания! В роскошном особняке № 31 разыгралась леденящая кровь трагедия, превосходящая вымыслы самых смелых романистов. Вчера в собственном зимнем саду был найден бездыханным 36-летний барон Михаил Константинович Нелидов. Прибывший на место эскулап констатировал ужасающий факт: сиятельный барон пал жертвой ядовитых зубов королевской кобры, которую покойный из странной прихоти содержал в домашних условиях!

Но погодите содрогаться, читатель, главная загадка впереди! Ужасающая тварь также найдена мертвой – неизвестный хладнокровно всадил в нее револьверную пулю. Вот только самого оружия в особняке как не бывало! Кто этот невидимый меткий стрелок, испарившийся словно ночной призрак? И отчего накануне рокового вечера барон спешно выпроводил всю прислугу, категорически пожелав остаться в полном одиночестве?

Столичные сплетники уже вовсю шепчутся: а нет ли здесь политической подоплеки? По городу поползли упорные слухи, что покойный барон водил весьма опасные знакомства и тайком якшался с революционными кружками! Что скрывают стены особняка – нелепый рок, изощренную расправу с помощью азиатского гада или заметание следов? Столичная полиция сбилась с ног, а мы продолжаем следить за распутыванием этого змеиного клубка!'

Я прочитал, не торопясь. Аккуратно положил газету обратно на стол.

– Бывает же, – сказал я.

Кулагин покачал головой.

– Представляете? Кобру держал. Живую. У себя в доме.

– Есть люди, которым обычные собаки и кошки кажутся слишком скучными.

– Нет, ну кобру! Это же верная смерть. Укусит, и все, никакой профессор не спасет.

– Не спасет, – согласился я. – Против яда королевской кобры противоядия не существует. Я, во всяком случае, не слышал о таком.

В ординаторскую заглянул Веденский. Увидел газету.

– Что там?

Кулагин коротко пересказал. Веденский выслушал, скривился.

– Какой-то декадентский конец. Барон, кобра, пустой дом. Прямо Оскар Уайльд. А кто стрелял-то?

– Наверное, кто-то из слуг, – ответил Кулагин.

– А может, и не из слуг, – Веденский пожал плечами. – Какая, впрочем, разница. Человек, который держит дома кобру, рано или поздно от нее и умрет. Элементарная логика.

Он потерял к теме интерес и начал рассказывать о пациентке из третьей палаты, у которой подозревал аппендицит. Разговор перешел к клинической картине, потом к проведению операции. Беликов сказал, что будет оперировать сам.

Я сидел, пил чай и молчал. Никто ни о чем не догадывался. Да и с чего бы, в самом деле? Какое отношение я могу иметь к мертвому барону и его кобре?

Ближе к полудню в ординаторскую постучал сторож Прохор.

– Вадим Александрович, к вам мальчишка. Записку принес.

Я вышел в коридор. У двери стоял знакомый посыльный, веснушчатый паренек, которого Ада уже присылала раньше.

– От барышни, – он, хитро улыбаясь, протянул конверт.

Я дал ему две копейки (стандартная оплата) и вскрыл записку.

«Дорогой Вадим Александрович. Завтра в восемь вечера мы приглашены к Бальмонту. Он читает новые стихи у себя на квартире, будет человек десять, не больше. Не вздумайте отказываться. Ваша А. З.»

Бальмонт. Ну, почему бы и нет. Блока я уже слышал, Волошина тоже. Можно послушать и Бальмонта. Ада методично знакомила меня со всем поэтическим Петербургом, как будто составляла каталог. Впрочем, интересно. И хорошо, что будет мало людей. Чем меньше народу – тем спокойнее.

Записку я убрал в карман и вернулся к работе. Остаток дня прошел в обычных заботах: перевязки, назначения, долгий спор с провизором Зайцевым о дозировке салицилового натра для ревматического пациента. Зайцев стоял на своих тридцати гранах на прием, я настаивал на сорока пяти. Кивал, соглашался с моими доводами, но опять заводил свое: тридцать гран – проверенная доза, в фармакопее так написано, а все, что сверху, – на ответственности назначающего врача. Я ему объяснял, что при весе пациента в шесть пудов тридцать гран – как мертвому припарка. Сошлись на сорока. Зайцев записал назначение в журнал своим аккуратным почерком и посмотрел на меня поверх очков, давая понять, что разговор окончен. Упрямый человек. Но грамотный. Чувствую, этот спор у нас будет не последний.

* * *

Вечером я поехал к Татаринову. Перевязка. Рана на руке заживала отлично. Края сошлись, гной ушел, воспаление спало полностью. Пенициллиновая мазь и здесь сработала безукоризненно. Я снял старую повязку, промыл рану, намазал своей мазью и наложил свежую.

Татаринов сидел за своим столом, вытянув забинтованную руку, и наблюдал за моей работой.

– Через три дня повязку можно будет снять, – сказал я, завязывая бинт. – Рубец останется небольшой.

– Чудо-мазь, – Татаринов повертел рукой, сжал и разжал пальцы. – Откуда вы ее только взяли.

Затем он замолчал, глядя на свою забинтованную руку.

– Дмитрий Алексеевич, – начал я. – Хотел вас попросить об одном деле.

– Слушаю.

– Я неделю назад подал прошение. На имя градоначальника. О снятии с меня статуса неблагонадежного.

Татаринов поднял брови.

– На имя Трепова? Серьезно?

– А к кому еще обращаться? К прошению я приложил отзывы от всех врачей лечебницы.

Татаринов побарабанил пальцами здоровой руки по столу. Задумался.

– Отзывы, это хорошо. Но вы понимаете, как работает канцелярия градоначальника? Туда каждый день приходят горы бумаг. Прошения, жалобы, доносы. Половину не читают вовсе. Четверть теряют. Оставшуюся четверть передают по инстанциям, где она лежит месяцами.

– Я это понимаю.

– Но, – он поднял палец, – я могу попробовать узнать. Повлиять на решение я не в состоянии, это не мой уровень. Но узнать, каким может быть результат… это я, пожалуй, попробую.

– Буду вам очень признателен.

– Бросьте. Это меньшее, что я могу для вас сделать. Вы мне, возможно, руку спасли. А то и весь организм… к которому я очень привязан.

Он усмехнулся и встал из-за стола. Прошелся по комнате, остановился у окна. За стеклом была темная улица, мокрые крыши, далекий отсвет фонаря на углу.

– Дайте мне несколько дней. Я наведу справки и сообщу. Если повезет, даже завтра.

– Я буду ждать.

– Ну вот и славно.

Мы попрощались. Татаринов проводил меня до двери, пожал руку,

На улице было темно и сыро. Октябрьский ветер гнал по мостовой палые листья и обрывки газет. Я поднял воротник и зашагал домой

У входа я столкнулся с Николаем. Тот стоял на площадке в накинутой на плечи шинели и курил.

– Поздно ходишь, – сказал он, затягиваясь.

– Работа такая!

– А-а.

Николай выпустил дым и посмотрел на меня.

– Не слышал – какого-то графа иль барона его змея насмерть закусала? Все только об этом и говорят.

– Да, читал в газете.

– Чудны дела, – Николай покачал головой. – Кобру дома держать. Это ж каким дураком надо быть.

– Это точно, – сказал я и пошел к себе.

* * *

Глава 22

Я разложил на столе бумаги Нелидова. Плотные, дорогие листы, исписанные летящим, нервным почерком покойного барона. В глубине души я надеялся увидеть здесь списки боевиков, схемы закладок динамита, счета на закупку браунингов и прочее.

Вместо этого на меня смотрела банальнейшая, навязшая в зубах студенческая графомания.

«Государственный левиафан должен быть разрушен до основания, – вещал барон с первой страницы. – Только очистительное пламя тотального разрушения способно смыть вековую грязь монархии. Кровь сатрапов – это святая вода новой эры, эры истинной Свободы и безвластия…»

Я поморщился и перелистнул страницу, надеясь найти хоть крупицу конкретики. Тщетно. Дальше шел пространный пассаж о том, что границы империй – это цепи на теле человечества, и что истинный аристократ духа обязан эти цепи разорвать во имя абсолютной свободы.

Это была обычная революционная жвачка, замешанная на идеях Бакунина и декадентской скуке. Человек с огромным состоянием и личным зимним садом всерьез рассуждал о том, как красиво будет топить государство в крови, просто потому, что ему приелось шампанское и наскучил балет. Смерть от экзотической змеи была вполне в духе этой театральной, оторванной от реальности жизни.

Передавать это Татаринову или нести в Сыскную полицию не было никакого смысла. Ни имен, ни явок, ни адресов. Одна лишь философская муть.

…Ада ждала у подъезда, кутаясь в тонкую шаль поверх темного платья. Вечер выдался прохладный, но она, как обычно, оделась не по погоде, а по настроению. Увидев пролетку, она подобрала подол и впрыгнула на подножку раньше, чем извозчик успел натянуть вожжи.

– Бальмонт, – сказала она с благоговением в голосе.

– Бальмонт, – подтвердил я.

Извозчик тронул. Ада пристроилась рядом и принялась рассказывать: Бальмонт только что вернулся из Парижа, привез цикл о Египте, стихи невероятной силы. И еще что-то там про ритмику, аллитерации и прочее, а чем разбирался не очень (то есть не разбирался вообще).

– Он гений, Вадим Александрович. Настоящий. Не как эти, которые сами себя назначили.

– Много будет народу?

– Нет. Человек десять. Может, пятнадцать. Бальмонт толпу не очень любит. Он обещал читать из нового, неопубликованного.

Квартира Бальмонта располагалась на третьем этаже доходного дома неподалеку от Литейного. Парадная лестница была хорошая, с чугунными перилами, но ступени стерты. На площадке между вторым и третьим этажами стоял извозчичий фонарь, видимо, кто-то из гостей забыл.

А дальше все пошло не так, как планировалось.

Дверь квартиры была распахнута настежь. На лестнице, прижавшись к стене, стояла дама в шляпке. Лицо бледное, пальцы комкают перчатку. Мимо нас протиснулся бородатый господин в расстегнутом пальто, он торопился вниз и на ходу бормотал что-то про сумасшедший дом. Следом выскочил молодой человек в пенсне, без шляпы.

– Что случилось? – спросила Ада.

Молодой человек обернулся, поправил пенсне и выдохнул:

– Бальмонт. Буйствует.

Из квартиры донесся грохот, потом звон стекла, потом крик. Просто крик, долгий и хриплый, от которого дама в шляпке вздрогнула и попятилась.

Ада схватила меня за рукав.

– Вадим…

– Подожди здесь

Прихожая была тесная и темная. На полу лужа чего-то красного, я в первую секунду принял ее за кровь, но это оказалось вино. Опрокинутая бутылка лежала у порожка, рядом осколки рюмки или стакана. На вешалке скрючилось чье-то забытое пальто. Из гостиной доносился топот и мужской голос, перешедший на визг.

В гостиной стояла полутьма. Две свечи на рояле, третья на подоконнике, оплывшая до огарка. Стулья опрокинуты, ковер сбит в кучу. На столе среди тарелок с закуской громоздились бутылки, большинство пустые.

Бальмонт метался от стены к стене.

Он был без сюртука, в одной сорочке с разорванным воротом. Рыжеватые волосы слиплись от пота и торчали в стороны. Руки выставлены перед собой, пальцы растопырены, и он отмахивался ими от чего-то, чего в комнате не было.

– Вижу! – кричал он. – Вижу их! Разверзлась Бездна!

Голос сорван, хриплый. Он споткнулся о ножку опрокинутого стула, но устоял. Глаза открыты так широко, что белки видны целиком. Зрачки расплылись на всю радужку.

– Они ползут! Со всех щелей!

Он отпрыгнул от стены и ударил кулаком по воздуху. Промахнулся, поскольку противника не существовало. Бальмонт повернулся ко мне, но не увидел. Он смотрел сквозь меня на что-то, что разворачивалось у него за спиной, в углу, среди теней.

– Конец! Труба Архангела! Земля налетит на небесную ось!

От кого-то я это уже слышал. Даже знаю, от кого. От нашего слесаря Тимофея.

Диагноз один.

Лицо поэта блестело от пота. На шее вздулись жилы, пульс бился в височной артерии так, что я видел его с трех шагов. Классический алкогольный делирий с галлюцинаторным компонентом. Зрительные галлюцинации устрашающего характера, психомоторное возбуждение, дезориентация, вегетативная буря. Если бы не стихи про Архангела, можно было подумать, что передо мной снова господин слесарь.

В дверном проеме появилась чья-то голова. Молодой человек, совсем юный, с пухлыми щеками и испуганными глазами. Он не убежал. Все остальные убежали, а этот стоял.

– Давно это началось? – спросил я.

– С-с час назад. Может, больше. Он вдруг вскочил и начал кричать про демонов.

– Он часто так?

Молодой человек сглотнул.

– Он… много пьет. Это все знают. Но такого я не видел.

Бальмонт тем временем забрался на диван и стоял на подушках, прижавшись спиной к стене. Он скреб ногтями обои и бормотал что-то неразборчивое. Потом вдруг подпрыгнул и с воплем метнулся к окну. Я перехватил его за плечи и оттащил. Он забился в моих руках, я его еле удержал. Так-то он сильным не выглядел, но в этом состоянии от человека можно ждать много неожиданного.

– Пустите! Они в окне!

– Константин Дмитриевич, – сказал я ему в ухо. – Я врач. Сядьте.

Увещевать бесполезно. Мозг Бальмонта сейчас не обрабатывал внешние сигналы. Он находился в собственном аду, населенном тварями, которых мог видеть только он. Единственный способ вытащить его оттуда, это химия.

Молодой человек стоял и смотрел на меня испуганными глазами.

– Как вас зовут?

– П-петр. Петр Семенович.

– Петр Семенович, вы знаете, где ближайшая дежурная аптека?

Он подумал. Кивнул.

– На Литейном их полно. Минут десять пешком.

– Бегом будет пять. Мне нужен шприц для подкожных инъекций и солянокислый апоморфин. Одна десятая грана. Скажете провизору, что назначение от врача при остром алкогольном психозе.

Петр Семенович убежал. Ноги застучали по лестнице. Быстро. Молодец.

Бальмонт упал на колени посреди комнаты и раскачивался, обхватив голову руками. Бормотание стало тише, но не прекратилось. Он разговаривал с кем-то, кого я не видел.

– Не трогай. Не трогай меня. Уйди. Уйди в свою тьму.

Голос жалобный. Минуту назад он кричал и крушил мебель, теперь скулил. Типичная картина: возбуждение волнами, между ними провалы, когда больной обессиливает, но галлюцинации не отпускают.

Из коридора послышались шаги. В дверях появилась Ада. Конечно. Я же сказал ей стоять на лестнице.

– Боже мой, – выдохнула она.

– Я просил вас ждать.

– Вадим Александрович, что с ним?

– Грубо говоря, белая горячка.

Она прижала ладонь ко рту.

Бальмонт не обратил на нее внимания. Он сидел на полу, покачивался и бормотал, закрыв глаза. По виску текла струйка пота.

– Помочь можно?

– Можно. Отойдите в коридор и не входите. Здесь будет неприятно.

Она хотела что-то сказать, передумала, кивнула и вышла.

Минуты тянулись медленно. Бальмонт то затихал, то вскакивал и начинал метаться заново. Один раз он схватил со стола бутылку и попытался ее выпить, но бутылка оказалась пустой. Он швырнул ее в стену, та разбилась. Другой раз он полез под рояль и принялся отбиваться оттуда ногами. Под рояль я за ним не полез. Решил подождать.

Через одиннадцать минут по моим часам вернулся Петр Семенович. Запыхавшийся, красный, с каплями пота на лбу. В руках бумажный сверток.

– Провизор… провизор не хотел давать. Но я сказал, что пациент буйный.

Я развернул сверток. Стеклянный шприц в картонной коробочке, игла в бумажном конвертике, пузырек с апоморфином. Все верно. Одна десятая грана, раствор для подкожного введения.

– Помогите мне его удержать.

Бальмонт к тому моменту сидел в углу и царапал паркет, выковыривая что-то невидимое из щелей. Мы подошли сзади. Петр Семенович нерешительно тронул поэта за плечо. Бальмонт дернулся, вскочил и замахнулся. Петр поймал его за руку, я за вторую. Поэт забился. Сила у него была нечеловеческая для его телосложения

– Держите крепче!

Петр прижал Бальмонта к стене, навалившись всем телом. Тот извивался и хрипел. Хорошо, что студент оказался крупным парнем (хотя и рыхловатым). Одной рукой я задрал мокрый рукав сорочки, другой набрал раствор в шприц. Вена мне была не нужна. Подкожно, в дельтовидную мышцу. Воткнул иглу и медленно надавил на поршень.

Бальмонт даже не заметил укола. Он продолжал биться и кричать про демонов, про черных ангелов, про кровь, льющуюся с небес. Сорочка на нем треснула по шву.

– Держим, – сказал я. – Сейчас подействует.

Мы держали. Бальмонт хрипел, ругался, умолял, снова хрипел. Но скоро его движения стали менее резкими и он перестал вырываться. Не потому что успокоился. Лицо его побледнело, потом приобрело зеленоватый оттенок. На лбу выступили крупные капли пота. Он судорожно сглотнул.

– Таз, – сказал я. – Любую посуду. Быстро.

Петр Семенович отпустил поэта и метнулся к столу. Схватил фарфоровую супницу и сунул мне. Вовремя. Бальмонта скрутило.

Апоморфин не снотворное. Он действует на рвотный центр продолговатого мозга, запуская неудержимый рефлекс. Организм переключается на эвакуацию содержимого желудка, и мозгу становится категорически не до галлюцинаций. Вегетативная буря, только направленная не наружу кулаками, а внутрь, на собственное нутро.

Бальмонта выворачивало жестоко. Он стоял на четвереньках над фарфоровой супницей, которая, надо признать, подошла по объему, и его тело сотрясали спазмы. Одна волна, вторая, третья. Между ними он хватал ртом воздух и стонал. Четвертая. Пятая. Желудок давно пуст, но рефлекс не отпускал.

Через несколько минут спазмы стали реже. Бальмонт обмяк и завалился набок. Глаза полузакрыты. Дыхание хриплое, но замедляющееся. Зрачки. Я приподнял ему веко. Зрачок сузился, на свет не реагировал. Пульс: учащенный, но ритмичный. Кожа влажная, горячая.

Все. Нервная система пошла в отключку. Глубокий постинтоксикационный сон, из которого он не выйдет часов двенадцать-шестнадцать. Организм будет восстанавливать то, что хозяин планомерно разрушал абсентом и коньяком.

Мы с Петром Семеновичем перетащили поэта на диван. Уложили на бок, подсунув под голову диванную подушку. На бок, это важно.

– Петр Семенович.

– Да? – Студент стоял бледный, с мокрыми руками, и его самого слегка пошатывало.

– Вы сейчас сядете рядом с ним и будете дежурить. Если его начнет рвать во сне, а это может повториться, вы должны немедленно повернуть его на бок, вот так, и придерживать голову. Если он лежит на спине и начинается рвота, он захлебнется и умрет. Вы поняли?

– П-понял.

– Раз в час проверяйте дыхание. Просто положите руку ему на грудь и убедитесь, что грудная клетка двигается. Если дыхание остановится или станет очень редким, меньше восьми вдохов в минуту, срочно его в больницу.

– Воды ему давать?

– Когда проснется. Не раньше. Сейчас, если вольете ему в рот воду, она попадет в легкие.

Бальмонт лежал на диване и дышал. Сорочка на нем разорвана, волосы мокрые, лицо серое. Под ним были белые вышитые подушки. Рядом на столе стояли пустые бутылки и тарелки с засохшей едой.

Вообще-то сейчас здесь должна звучать поэзия о Египте и звездах, но что-то пошло не так.

В коридоре ждала Ада. Она сидела на стуле у стены, обхватив колени, и при моем появлении вскочила.

– Жив?

– Жив. Спит. Проспит до завтрашнего вечера.

– Что вы ему сделали?

– Укол. Идемте, здесь больше делать нечего.

На лестнице она молчала. На улице тоже. Только когда мы сели в пролетку и тронулись, она спросила:

– Это случается с ним часто?

– Вы лучше знаете его окружение.

– Он пьет. Это все знают. Абсент в основном. Но чтобы вот так…

– Белая горячка случается не от одного запоя. Это результат длительного, систематического отравления мозга алкоголем. Если он не прекратит пить, в следующий раз может быть судорожный припадок, остановка сердца или полноценный психоз, из которого он уже не выйдет.

Ада замолчала и всю дорогу смотрела на проплывающие фонари. Высадил ее у подъезда. Она задержалась на подножке пролетки.

– Вы ведь его не бросите?

Вопрос был задан таким тоном, как будто она просила не за знаменитого поэта, а за бездомную собаку.

– Заеду завтра, – сказал я.

Ночевать я остался у Ады. Так у нас было заведено, и не какому-нибудь Бальмонту с его бесами и концом света нарушать эту приятную традицию наших странных отношений.

На следующее утро я отпросился у Беликова на два часа. Он поинтересовался, зачем, и я не стал обманывать.

– Спасти великого русского поэта от демонов.

– Кого-кого? От демонов?

Я рассказал все, что случилось вчера. Беликов от изумления покрутил головой и махнул рукой – ступай, дескать.

Только сказал:

– Не помню, как Бальмонт выглядит… точно на нашего Тимофея не похож?

– Ну разве что мировоззрением, – ответил я.

Обычно крайне сдержанный Беликов покатился со смеху.

Перед уходом я зашел в аптечный шкаф и взял ампулу хлорэтила. Маленькая стеклянная колба с длинным узким горлышком, запаянным на конце. Внутри прозрачная летучая жидкость. В хирургии хлорэтил применяется как местный анестетик: при распылении он мгновенно испаряется с поверхности кожи, замораживая ее до полной потери чувствительности. Положил ампулу в нагрудный карман.

Заехал за Адой – она просила взять ее сегодня с собой. Ждала одетая и мрачная. Всю дорогу молчала. Только на подъезде к дому Бальмонта спросила:

– Что все-таки будем делать?

– Лечить.

– Он не будет никого слушать.

– Посмотрим.

Дверь открыл Петр Семенович. Вид у него был помятый, он явно не спал всю ночь. Но глаза живые, не панические.

– Проснулся час назад. Пил воду. Сейчас сидит.

– Рвота ночью?

– Два раза. Оба раза я повернул, как вы сказали.

– Хорошо. Вы молодец, Петр Семенович.