Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 6

Беликов вызвал меня к себе после обхода.

– Садитесь, Вадим Александрович.

Его лицо сегодня почему-то казалось старше и более усталым, чем обычно.

– Я навел кое-какие справки. Устраивайтесь поудобнее, разговор будет длинный.

Я приготовился слушать. Беликов помолчал, подбирая слова.

– Вы мне рассказывали об Извекове и циркуляре. Я после этого поговорил с одним человеком в канцелярии градоначальства. Неформально, разумеется. Спросил в общих чертах: если на человека в качестве мести наложена неблагонадежность по ложному доносу, есть ли способ это оспорить на практике? Как лучше сделать? Понятно, что надежных способов нет, но все-таки. Криминал – то есть попытка договориться за деньги нам не подходит.

– И что вам ответили?

– Предложили подать Прошение на имя градоначальника. С ходатайством от лиц, готовых поручиться за просителя.

Беликов надел очки и откинулся на стуле.

– Гарантий, повторю, никаких. Прошение может пролежать месяц. Может два, три, четыре. Может быть отклонено без объяснения причин. Но!

Он поднял палец.

– Сейчас у нас есть кое-что, чего не было раньше. Решение комиссии Хирургического общества. Официальный документ, признающий метод. Там стоит ваше имя. А врачи нашей больницы готовы письменно засвидетельствовать вашу роль и вашу благонадежность.

Я начал благодарить, но Беликов меня остановил.

– Не надо, это неуместно. Я, в конце концов, делаю это не из сантиментов, не только из желания восстановить справедливость. Мне нужен врач, а не палатный надзиратель, который притворяется врачом. Эту нелепость я хочу устранить.

– Александр Павлович, я должен вам сказать одну вещь.

– Слушаю.

– Если я подам это прошение, мое имя появится в канцелярии градоначальства. Бумага пойдет по инстанциям. Кто-то может сопоставить: палатный надзиратель при лечебнице в прошении просит снять неблагонадежность. Баранов может узнать. И что в результате будет?

Беликов кивнул. Он об этом уже явно думал.

– Баранов пока не в курсе. – ответил он. – Формально вы палатный надзиратель, при зачислении на эту должность проверка благонадежности не требуется. Но Баранов опытный чиновник, у него свои каналы, свои знакомства в управе, он любит знать все на свете. Если до него дойдет, что при лечебнице работает человек с отметкой в карточке, он может устроить неприятности. И мне, и вам. Для него бумага важнее людей… и важнее намного.

– Значит, риск.

– Значит, риск, – повторил Беликов. – Причем я не могу гарантировать ни результат прошения, ни тайну. Могу гарантировать только одно: никто из врачей вас не сдаст. Ни Веденский, ни Лебедев, ни Кулагин. За это я ручаюсь.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Решать вам, Вадим Александрович. Я не тороплю. Если хотите, возьмите день на размышление.

Но какой смысл тут размышлять? Да, риск. Теоретически в результате я могу лишиться неформального места врача, которое сейчас занимаю. Но без риска ничего не получится.

– Не нужен день. Я готов.

Беликов кивнул так, будто другого ответа не ждал.

– Тогда будем писать.

Он достал из ящика стола лист хорошей плотной бумаги, второй такой же, и чернильницу с новым пером. Пододвинул мне.

– Прошение пишете вы. От своего имени, на имя градоначальника. Я продиктую. Слова и манера изложения вам наверняка не очень понравятся, но выбора нет. Потом я напишу ходатайство от лечебницы, и каждый из врачей добавит свой отзыв.

Я взял перо. Беликов диктовал, останавливаясь после каждой фразы.

– Его Превосходительству Господину Санкт-Петербургскому Градоначальнику генерал-лейтенанту Дмитрию Фёдоровичу Трепову от мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего в Санкт-Петербурге, Суворовский проспект, д.18, кв. 10, служащего при Городской лечебнице на Тверской улице.

Я писал медленно. Рука не дрожала, но ощущение было странное: будто заполняешь бланк, от которого зависит, выпустят тебя из камеры или нет.

– Покорнейше имею честь довести до сведения Вашего Превосходительства, что я внесен в число лиц, признаваемых неблагонадежными, вследствие обстоятельств, происхождение коих основано на ложных представлениях о моем поведении и образе мыслей.

Формулировка была обтекаемой. Ни имени Извекова, ни слова «незаконно». Беликов объяснил: в таких бумагах не обвиняют и не жалуются. Просят. Упоминать Извекова (или их обоих) не стоит, хотя один и отправился в отставку, а второй вообще под следствием, потому что может получиться что-то вроде «не то он украл, не то у него украли, короче, замешан в краже».

– Я не состоял ни в каких тайных либо противозаконных обществах, не принимал участия в политических собраниях, не распространял запрещенных сочинений и не дозволял себе действий, противных установленному порядку.

– Здесь, – сказал Беликов, – добавьте о работе при лечебнице. И о методе. Коротко, без подробностей. Упомяните военное время и пользу для раненых. Это сейчас действует на чиновников лучше любых рекомендаций.

Я дописал. Беликов прочитал, одобрительно кивнул.

– Хорошо. Теперь заключение.

– Покорнейше прошу Ваше Превосходительство повелеть пересмотреть имеющиеся обо мне сведения и, если признано будет возможным, снять с меня подозрения, препятствующие моей дальнейшей службе и занятиям медицинским делом.

Я поставил подпись и число. Октября двадцатого дня 1904 года. Санкт-Петербург. Потом сделал копию.

Пока чернила сохли, Беликов сел за свой стол и начал писать ходатайство. Перо шло быстро, он явно обдумал текст заранее.

«Удостоверяю, что состоящий при лечебнице Вадим Александрович Дмитриев проявил себя человеком поведения трезвого и к беспорядкам не замеченным. Обнаруживает необыкновенное усердие к медицинскому делу. Предложены и практически испытаны новые способы оказания помощи при угнетении дыхания.»

Сухо, по-канцелярски, без лишнего слова. Так и нужно.

Беликов расписался и промокнул лист.

– Теперь врачи. Я попрошу каждого написать по нескольку строк.

Лебедев зашел через пару минут. Прочитал мое прошение, одобрительно хмыкнул и написал решительно свой отзыв. Не вдаваясь в детали, засвидетельствовал мою порядочность и полезность. Расписался, отодвинул лист.

– Ерунда какая, – сказал он. – Не похожи вы на бомбиста. Ну разве что издалека и в темноте.

Кулагин пришел следом. Немного волновался Долго подбирал слова, один раз что-то ему очень не понравилось, решил переписать. Получилось коротко и сдержанно, но по существу.

Отзыв Веденского оказался самым длинным. Он не удержался от того, чтобы вставить: «В политических разговорах участия не принимает, все время проводит при больнице и в занятиях медицинского свойства». Потом добавил строчку о моей роли в разработке метода реанимации и о спасении отравленных рабочих.

– Борис Михайлович, – сказал Беликов, просмотрев его текст, – вы бы еще роман написали.

– Пусть знают, – ответил Веденский. – Краткость не всегда сестра таланта.

Получилась стопка из шести листов. Беликов приложил к ним заверенную копию решения комиссии Хирургического общества, которую хранил у себя в столе.

Беликов открыл шкаф, достал конверт и велел написать адрес канцелярии градоначальства как можно более разборчивым почерком.

– Но не бросайте в ящик. Отнесите лично в канцелярию и получите входящий номер на копии. Иначе запросто потеряется.

Я вложил бумаги в конверт, запечатал его.

Семь листов. Четыре врача, которых я знаю почти что пару недель, поставили свои подписи. Каждый из них знает, что это не пустая формальность. Если кто-то наверху решит проверить, почему врачи казенной лечебницы ходатайствуют за неблагонадежного, черт его знает, как это может повернуться. Но шаг сделан.

Я спрятал конверт во внутренний карман и вышел из кабинета.

Ехал на конке. Народу было немного, день будний, середина дня. Кондуктор пробил билет и отвернулся. За окном проплывали вывески, мокрые деревья, городовой на перекрестке.

Здание градоначальства на Гороховой я нашел без труда. Серый трехэтажный дом с колоннами, у парадного входа стоял городовой в длинной шинели. Во дворе несколько извозчичьих пролеток. У ворот курили двое курьеров в форменных фуражках.

Длинный коридор с высоким потолком, крашеные стены. На деревянных скамьях вдоль стены сидели просители. Отставной офицер с Георгием на сюртуке, рядом женщина в черном платье, дальше мужик в новом картузе, видимо, пришел по какому-то дворовому делу. Все молчали. Офицер смотрел в одну точку на стене. Женщина в черном перебирала пальцами край платка.

В конце коридора была дверь с табличкой «Канцелярия». За ней оказалась большая комната с тремя столами. Конторки завалены бумагами, папками, конвертами. У дальней стены шкаф с журналами.

За первым столом сидел чиновник в вицмундире, лет сорока, с чернильными пятнами на пальцах. Перед ним стоял раскрытый журнал и стопка входящих бумаг. Рядом писарь помоложе что-то переписывал набело, макая перо в чернильницу.

– Прошение на имя господина градоначальника, – сказал я.

Чиновник поднял глаза. Посмотрел на меня без интереса, принял конверт, мельком глянул на адрес. Раскрыл журнал, обмакнул перо, записал что-то мелким почерком.

– Копия имеется?

Я подал второй лист. Чиновник достал штемпель из ящика стола, стукнул им по чернильной подушке и поставил оттиск на копии. Потом аккуратно вывел номер и дату.

– Принято, – сказал он и вернул мне лист.

Я забрал его. Чиновник уже не смотрел на меня.

В коридоре просители сидели все так же. Офицер не шевельнулся. Женщина в черном теперь смотрела в окно.

На улице накрапывал дождь. Извозчики у ворот подняли кожаные верхи пролеток. Я постоял на крыльце, застегнул пальто и пошел к конке.

Копия лежала в портфеле. Входящий номер четыреста семнадцать. Дата сегодняшняя. Все как велел Беликов.

Теперь только ждать.

Но когда я вернулся в больницу, ко мне подошел курьер.

Он ждал около входа.

Невысокий парень в форменной фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Переминался с ноги на ногу и, завидев меня, шагнул навстречу.

– Дмитриев, Вадим Александрович, верно? Мне сказали, что вы должны скоро приехать.

– Он самый.

– Вам срочное.

Конверт был казенный, плотный, без обратного адреса. Я расписался в книжке, и курьер тут же ушел.

Внутри лежал один лист. Петр Андреевич Лыков писал четко, без завитушек, каждая буква отдельно, как в его протоколе.

'Милостивый государь Вадим Александрович,

Спешу сообщить Вам, что действительный статский советник С. И. Рахманов вернулся из-за границы и прибудет ко мне завтра к одиннадцати часам утра. Сергей Иванович выражал самое горячее желание лично засвидетельствовать Вам свою признательность за спасение его и его семейства от рук злоумышленника. Буду рад устроить Вашу встречу. Прошу Вас подойти к двенадцати часам по нижеуказанному адресу.

С совершенным почтением,

П. А. Лыков,

следователь по особо важным делам Окружного суда'.

Ага! Рахманов. Тот самый чиновник, которого осенью чуть не разнесло бомбой вместе с каретой, с женой и детьми. Я тогда сбил с ног студента-бомбиста Дашкова за секунду до броска, и Рахманов даже не узнал, кому обязан. Уехал за границу с семьей чуть ли не на следующий день.

И вот Рахманов вернулся. И хочет отблагодарить. Запомнил Лыков, что я просил о встрече С Рахмановым. Ничего зазорного нет в том, что я хочу попросить его о содействии в ликвидации формуляра о моей неблагонадежности.

Он действительный статский советник. Четвертый класс Табели о рангах, равный генерал-майору. Человек с прямым доступом к министрам и директорам департаментов.

Хочет отблагодарить. Ну хорошо. Посмотрим, как далеко простирается его благодарность.

Лыков не стал бы писать срочное письмо из вежливости. Он понимает мое положение. И если он устраивает эту встречу, значит, Рахманов действительно настроен серьезно.

Я сложил письмо, убрал в карман и посмотрел на часы. Завтра в двенадцать.

Ладно. Нужно дожить до завтра.

А теперь, как я решил день назад, надо поговорить с Беликовым о других моих медицинских предложениях. Метод дыхательной реанимации послужил эдаким тараном, проломил, пусть и с огромным трудом, бюрократическую стену, пора приниматься за более сложное. И лучше не медлить.

Я поднялся на второй этаж, постучал в кабинет Беликова и открыл дверь.

Беликов сидел у себя за столом и что-то писал.

– Вадим Александрович, – он кивнул, не поднимая головы. – Садитесь. Минуту.

Дописал строчку, отложил перо. Снял очки, потер переносицу.

– Слушаю. Отвезли письмо?

Я сел напротив и сказал:

– Да, все хорошо. Александр Павлович, мне нужно вам кое-что рассказать.

– У меня есть три разработки, – сказал я. – Все три я делал сам, в домашних условиях. Все испытаны на реальных пациентах и дали результат.

Беликов откинулся на спинку стула. Очки блеснули в свете окна.

– Очень любопытно. Рассказывайте по порядку.

Начал я с пенициллина. Это было самое сложное для объяснения, но я решил, что после него с остальным будет легче.

– Вы знаете, что некоторые плесневые грибки подавляют рост бактерий, – сказал я.

– Слышал что-то такое, но это, как я понимаю, больше гипотеза, серьезных подтверждений этому нет. Дальше лабораторных наблюдений дело вроде не пошло, да и там получилось много неясного.

– У меня пошло. Я выращивал плесень рода Penicillium на дынях. Собирал жидкость, которую грибок выделяет в питательную среду. Экстрагировал из нее действующее вещество и смешивал с ланолином. Получилась мазь.

Беликов некоторое время молчал.

– На дынях, – повторил он.

– Да. Плесень растет на них охотнее всего. Нужна определенная температура. Я подобрал условия. Это заняло несколько недель.

– Где?

– В своей квартире на Суворовском. У меня там маленькая лаборатория. Термостат из деревянного ящика, стеклянная посуда и прочее. Криостат для хранения я делал с применением колотого льда с солью.

Беликов потер переносицу.

– И эта мазь эта работала? Испытывали ее?

– Работает. Я лечил ею флегмону предплечья у купца. Рука была в таком состоянии, что ему грозила ампутация. После применения мази воспаление начало спадать на вторые сутки. Через неделю рана чистая, грануляции, никакого нагноения.

– Один случай.

– Один задокументированный. Но я проверял действие экстракта на чашках с посевами. Зоны подавления роста стабильные, воспроизводимые.

Он встал и подошел к окну. Постоял, глядя во двор, где Никита мел дорожку. Повернулся.

– Да, очень интересно. Продолжайте.

– Второе. Бриллиантовый зеленый. Синтетический краситель трифенилметанового ряда. Я получил его в виде раствора и применял как антисептик для обработки ран и ссадин.

– Краситель? Как антисептик?

– Именно. Он уничтожает бактерии при контакте. При этом не обжигает ткани, в отличие от карболовой кислоты, и не высушивает, как спирт. Стоит копейки в производстве. Наносится кисточкой или тампоном. Синтез я провел у себя в кладовке. Ингредиенты очень дешевы, требуется лишь немного терпения. Главная проблема – очистка, потому что изначально в нем есть ядовитые примеси.

– В кладовке, – сказал Беликов.

– Да. Она у меня достаточно большая. Реакция конденсации. Ничего сверхъестественного.

– И вы пробовали это на людях?

– Да. Мелкие раны, ссадины, порезы. Ни одного нагноения.

Беликов сел обратно. Положил руки на стол, сцепил пальцы.

– И еще что-то у вас?

– Да. Активированный уголь. Обычный древесный уголь, прокаленный при высокой температуре с обработкой паром. После такой обработки он приобретает пористую структуру и способность впитывать токсины. Принимается внутрь при отравлениях. Связывает яд в кишечнике, не дает ему всосаться в кровь.

– Это я могу себе представить, – сказал Беликов. – Уголь и без того применяют при желудочных расстройствах. Народное средство.

– Народное средство работает плохо. Обычный уголь имеет малую поверхность. Активированный уголь, благодаря пористости, вбирает в десятки и сотни раз больше. Я делал его с помощью арендованной печи. Совершенно ничего сложного. На людях пока не испытывал, но тут все очень однозначно. Краситель из воды уголь вытягивает в два счета.

Беликов встал, прошелся по кабинету.

– И что вы делали со всем этим?

– Пытался предложить. С пенициллиновой мазью я ходил по больницам – везде получил отказы. Реакция одинаковая. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вежливо кивал и провожал до двери. Ларионов с Обуховской заинтересовался, но сказал, что не может на практике этим заниматься. А потом он уехал в Москву.

– А уголь?

– Уголь я возил в военное министерство. К генерал-майору Столбову. Через военных медиков чудом получил аудиенцию. Объяснял, показал ему опыт с красителем. Столбов назвал уголь золой и сказал, что этим нужно кормить крестьян из дальней губернии, а для солдат есть патентованные немецкие лекарства.

Беликов покачал головой.

– Но как вы к этому пришли?

– В основном, из разговоров с гостями Извекова. То, о чем я говорил, высказывалось больше как идеи – поговорили, попробовали и забыли. Ну а я человек по природе деятельный и настырный, решил довести это до практики.

Он кивнул. Сел за стол. Помолчал, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

– Хорошо. Давайте я скажу вам, что я думаю. Как человек, который тридцать лет работает в казенной медицине и знает, как здесь все устроено. Предположим, что все, о чем вы сказали, действительно работает. Я говорю «предположим» не потому, что не доверяю вам, а как человек, который обязан мыслить научно и аккуратно.

Я кивнул.

– Из трех ваших разработок наименьшие трудности будут с углем. Уголь есть уголь. Его дают при расстройствах желудка с незапамятных времен. Идея прокалить его и сделать более пористым никого не испугает. Это улучшение известного средства. Скажут: ну хорошо, пусть будет уголь получше. Вопрос лишь в том, чтобы доказать, что ваша обработка действительно повышает эффективность. Нужны опыты, протоколы, цифры. Это, думаю, можно сделать. От прокаливания угля он ядовитым не станет, хотя и здесь понадобятся опыты. Да и заключения химиков тоже не помешают.

Он помолчал.

– Теперь краситель. Бриллиантовый зеленый, вы сказали?

– Да.

– Синтетический краситель в качестве антисептика. Это уже сложнее. Потому что вы предлагаете мазать людей краской. Не карболкой, не йодоформом, не сулемой, то есть не тем, к чему врачи привыкли, а промышленным красителем. Реакция будет предсказуемая. Скажут: он сумасшедший, он красит пациентов.

– Но это работает!

– Вопрос не в том, работает ли оно. Вопрос в том, как это воспримут. Аптекарь наш, Зайцев, когда услышит, что я разрешил мазать больных красителем, который в аптечных справочниках не значится, и скажет, что он снимает с себя ответственность. И будет в своем праве. Провизор по закону отвечает за каждый грамм того, что выдает. Баранов, узнав об этом, тоже не обрадуется. Как отреагируют чиновники, узнав, что больные стали зеленого цвета, можно только предположить.

– А с пенициллином будет еще хуже, – сказал я.

– С пенициллином будет хуже всего, – согласился Беликов. – Потому что вы предлагаете лечить людей плесенью. Не улучшенным углем и даже не краской, а плесенью. Грибком. Продуктом гниения. Для любого врача, для любого чиновника, для любого пациента это звучит как шарлатанство. Или как безумие. Или как то и другое сразу.

Он снял очки и аккуратно положил их на стол.

– При этом я вам в принципе верю.

Затем он усмехнулся. Первый раз за весь разговор.

– Но верить и внедрять, Вадим Александрович, это разные вещи. Если мы здесь своим решением начнем мазать людей плесенью и красителем, произойдет следующее. Зайцев напишет рапорт, Баранов напишет рапорт. Оба рапорта окажутся у главного врачебного инспектора. И на нашу лечебницу обрушатся проверки. Не потому, что лекарства не работают. А потому, что мы занимаемся странными вещами.

Получается, тот же тупик, в который я упирался раньше. Лекарство есть, но дать его нельзя. Потому что не положено. Потому что не в фармакопее. Потому что никто не возьмет на себя ответственность.

– И что же теперь делать? – спросил я. – Я не верю, что «все пропало».

Беликов поднял руку.

– Дайте мне спокойно подумать. Один день. Взвесить все. Завтра я скажу вам, что можно сделать и в каком порядке.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Вы ведь терпеливый человек, Вадим Александрович?

– Не особенно.

– Придется стать таковым. Мы будем это делать правильно. Медленно, аккуратно и по закону. Иначе погубим и себя, и ваши лекарства. А теперь позвольте мне закончить мои дела, а затем в одиночестве поразмыслить над тем, что вы сообщили.

Он взял перо и вернулся к своему отчету. Разговор был окончен.

Я пошел в ординаторскую, сел за стол и тут дверь приоткрылась. Веденский.

– Вадим Александрович, вам, похоже, письмо.

– Спасибо, я уже получил, – ответил я.

– Нет, это другое. Какой-то мальчишка только что прибежал, вас спрашивает. Я как раз с улицы заходил.

Это что еще такое, подумал я. Письмо от Лыкова доставил совсем не мальчик.

Я пошел на улицу.

…Лет двенадцати, в картузе набекрень, замызганной куртке и ботинках без шнурков. Рассыльный из тех, что мотаются по городу за пятак, разнося записки и мелкие пакеты.

– Вам велено передать, – он протянул конверт и шмыгнул носом. – И ждать ответа велено.

Конверт был дешевый, без печати. Адрес больницы написан фиолетовыми чернилами, крупным женским почерком с характерным нажимом на вертикальных штрихах. Обратного адреса не было.

Я вскрыл его прямо на улице.

Вадим Александрович,

Спешу доложить Вам о ходе лечения, поскольку Вы, вероятно, потребуете отчёта. Чувствую себя прекрасно, голова не кружится, аппетит вернулся. Эдуард не появлялся и, кажется, не появится. Общие знакомые передали, что он уехал в Москву читать стихи в каком-то салоне. Бог с ним.

Но пишу я не затем. Завтра вечером, в восемь часов, у Софьи Николаевны Бартеневой собираются читать стихи и спорить о новых книгах. Обещают несколько интересных людей, а главное, будет молодой поэт Александр Блок. Он не слишком известен, но о нём говорят, и отзывы весьма лестные. Кто знает, быть может, через несколько лет все станут хвастаться, что слышали его в гостиной, где не хватало стульев.

Если врачебная строгость позволит Вам выпустить меня из-под домашнего ареста хотя бы на один вечер, то, быть может, Вы согласитесь составить мне компанию? Обещаю не пить вина, не спорить с поэтами и не падать в обморок без предварительного предупреждения.

Ваша послушная пациентка,

А. Заречная

Вот как! Быстро девушка поправилась. Хотя случай у нее был не тяжелый, на литературные вечера ходить пока, конечно, нежелательно.

Литературный вечер – там наверняка накурено, душно, шум. Не лучшее место для человека, у которого только что случилось сотрясение мозга.

С другой стороны, она точно не тот человек, который будет соблюдать постельный режим. Разрешу я ей или нет – отправится однозначно.

И кто будет на вечере, однако…

Об Александре Блоке я, разумеется, знал. Но сейчас, осенью четвертого года, он был еще почти никем. Двадцатичетырехлетний выпускник университета, напечатавший первую книгу стихов год назад. Тираж, кажется, разошелся плохо. Символисты его уже заметили, широкая публика еще нет. Я читал заметки в газетах.

Интересно. Крайне интересно, если честно.

Мальчишка топтался у стены, ковыряя штукатурку ногтем. Ждал ответа.

Ну и потом… она после травмы. Ее бывший, конечно, уехал, но мало ли. А если вдруг ей станет нехорошо? Головная боль, тошнота? В комнате, набитой литераторами, ей никто не поможет. Они ей вместо нашатыря Верлена прочтут.

Да и девушка она красивая.

В общем, сопровожу ее на вечер. Врачебный долг велит! Именно он и ничто другое! Кто не согласен – докажите, а потом улыбайтесь!

Я попросил мальчишку подождать, зашел в ординаторскую, взял лист бумаги и перо. Подумал секунду.

Милостивая государыня,

рад, что лечение идет благополучно. Выход в свет разрешаю при условии, что Вы немедленно уйдете, если почувствуете головную боль или головокружение. Если вы не возражаете, буду у Вас к семи тридцати, и мы сможем затем вместе с Вами отправиться к Софье Николаевне.

С почтением,

В. Дмитриев

Думаю, нормально.

Сложил листок вчетверо, запечатал в конверт, написал на обороте «А. Заречной», и отнес рассыльному.

– Отнеси барышне. Скажи, доктор просил передать.

Мальчишка сунул записку за пазуху и побежал, чуть не налетев на Прохора. Тот посторонился, пропуская его, и посмотрел на меня со специфическим выражением, которое у людей означает «ну-ну». Неужели он о чем-то догадывался?

Беликов поймал меня в коридоре.

– Вадим Александрович, одну минуту.

Я решил, что разговор зайдет о моем пенициллине и прочем. Ан нет.

– Вам придется сегодня остаться на ночное дежурство, хоть вы врач и неофициально и с вами все равно должен будет остаться еще кто-то из ординаторов.

– Хорошо, конечно.

– А почему так… Пошли разговоры. Не от врачей, от прочего персонала. Что новый доктор, мол, работает меньше остальных. Днем побудет и домой. А другие, значит, дежурят по ночам. Всем ведь не объяснишь, что вы по бумагам палатный надзиратель, да они и не поймут.

– Понимаю.

– Ну вот и славно. Иногда придется оставаться. Не каждый день, но время от времени. Однако формально, повторю, вы один дежурить не можете, поэтому сегодня с вами будет Лебедев. Я сказал ему.

– Александр Павлович, я без возражений.

Лебедев отнесся к совместному дежурству философски.

– Ну значит, подежурим, – он пожал плечами. – Не волнуйтесь, ночи, слава богу, не все кошмарные, со множеством пострадавших. Я буду читать книгу, а потом – спать. Если что, растолкают.

– Я пока пойду погуляю по двору. А там видно будет.

– Валяйте.

Вечер стоял теплый для октября. Ни ветра, ни дождя. Редкость для Петербурга, и я вышел во двор. Фонарь у заднего крыльца света давал немного, а дальше темнота загустевала: хозяйственные строения, дровяной сарай, забор становились черными тенями. За забором невидимая Тверская, редкий стук лошадиных копыт.

Рыжик сидел у своей будки. Обычно он встречал меня как старого друга, тыкался мордой в колени, вилял хвостом. Сегодня он не двинулся с места.

– Что, брат?

Пес смотрел на меня снизу вверх. Глаза тоскливые. Испуганные. Так собаки смотрят перед грозой.

– Все хорошо. Чего ты?

Рыжик не шевельнулся. Только уши прижал и отвел взгляд.

Я присел, погладил его по голове. Шерсть сухая, теплая. Нос мокрый, дыхание ровное. Не болен. Просто ему было не по себе.

Мне тоже стало не по себе. Хотя глупость, конечно. Мало ли. Я потрепал его за ухом и пошел обратно.

В больнице было тихо. Больные спали. Трофимов сидел за столом в приемной и что-то записывал.

Лебедев не оторвался от книги, когда я заглянул в ординаторскую. Я лег на диван, подложил под голову подушку, выданную Дарьей. Закрыл глаза.

Сон не шел. Больничная тишина отличается от домашней. Дома тишина мертвая, а здесь живая. Кто-то кашлял за стеной. Скрипнула кровать. Шаги по коридору. Стук двери. Снова тишина.

Часы в ординаторской пробили полночь. Лебедев захлопнул книгу.

– Пойду пройдусь и спать, – сказал он и вышел.

Минут через двадцать вернулся.

– Все спокойно.

Он улегся на второй диван.

Стук в наружную дверь раздался около часа ночи. Били так, что слышно было в ординаторской. Непонятно, зачем стучали, ведь дверь больницы не запиралась. Потом крик Прохора: «Иду, иду!». Топот. Голоса. Крик «Врача!»

Мы с Лебедевым выскочили одновременно. В приемной уже суетился Трофимов. Кроме сотрудников больницы, тут находилось двое: пожилой извозчик в армяке и молодой человек.

Парень сидел на лавке. Лицо у него было в крови. Не от раны – кровь шла из носа и изо рта. Волосы опалены. Брови обгорели. Одежда, когда-то хорошая, обгорела местами до дыр. Под обгоревшим сукном виднелась тонкая ткань сорочки. Ботинки на нем были дорогие, заказные, с характерным узким мыском. Явно не мастеровой и не приказчик.

Парень хрипел. Хрип шел из горла, с каждым вдохом нарастая. Глаза мутные, полузакрытые. Лет двадцать, может двадцать два.

– Что случилось? – спросил вбежавший Лебедев у извозчика.

– Стоял я у Таврического. Дремал. И тут бабахнуло. Не сильно, но здорово. Я думал, газ рванул. Потом слышу, кто-то идет, спотыкается. Этот вот! Весь в крови, одежда дымится. Говорит: отвези в больницу. Ну я и повез. Тут близко. А пока ехали, он хрипеть начал. Говорить перестал. Совсем плохой уже был. Я думал, помрет в коляске.

Пока ямщик рассказывал, я наклонился к парню. Хрип был инспираторный, на вдохе. С каждым вдохом звук становился грубее. Так называемый стридор. Губы обожжены. Когда я заглянул в рот, насколько позволял свет, увидел слизистую – красную, отечную, с пузырями.

– Ожог дыхательных путей, – сказал я.

Лебедев уже понял сам. По его лицу было видно.

– Гортань отекает, – сказал он. – Несколько минут, и все.

Парень перестал сидеть и завалился набок на лавке. Хрип усилился, превратился в свист. Воздух пробивался через сужающуюся щель, и щель эта закрывалась на глазах.

Лебедев и я одновременно подхватили его и понесли по коридору. Трофимов бежал впереди, открывая двери. Наверх, на второй этаж, в операционную.

– Зажги все лампы! – крикнул Лебедев фельдшеру.

Мы положили парня на стол. Он уже почти не дышал. Кожа посинела, сначала губы, потом пальцы. Цианоз нарастал. Он дернулся на столе, тело изогнулось. Мышцы шеи напряглись так, что проступили жилы. Каждый вдох давался ему как последний.

– Трахеотомия, – сказал Лебедев и потянулся к инструментам.

– Не успеем, – ответил я.

Лебедев остановился. Он понимал. Классическое горлосечение, даже в опытных руках, это минуты. Разрез, крючки, раздвинуть мышцы, оттянуть или перевязать перешеек щитовидной железы. А перешеек, как всегда, в сети кровеносных сосудов. Одно неловкое движение, и кровь зальет операционное поле. Даже если все сделать правильно, нужно время. Пять минут минимум. У этого парня пяти минут не было.

– Тогда что? – спросил Лебедев.

Я не ответил.

Левой рукой я нащупал на шее парня щитовидный хрящ. Кадык. Скользнул пальцем вниз. Под хрящом ямка. Маленькая, с ноготь мизинца. Перстнещитовидная мембрана. Прямо под кожей, без мышц, без крупных сосудов, без этой проклятой щитовидной железы. За мембраной сразу трахея.

Я схватил скальпель со столика. Левой рукой зафиксировал гортань, прижав кадык большим и указательным пальцами. Кожа на шее обожжена, скользкая от крови и сукровицы. Я нащупал ямку кончиком указательного пальца и сделал короткий поперечный надрез. Один сантиметр. Скальпель прошел через кожу и мембрану, и я почувствовал, как лезвие провалилось в пустоту.

– Трубку! Любую!

Трофимов замер. Лебедев сориентировался первым. Он схватил с полки резиновую дренажную трубку, рванул ее из мотка, отрезал кусок в полторы ладони. Сунул мне.

Трубка была толстовата, но неважно. Я развел края раны ручкой скальпеля и протолкнул конец трубки в отверстие. Она вошла туго. Я надавил. Трубка проскользнула в трахею.