Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Я вспомнил, как Орлов пожал плечами у двери. Теперь этот жест стал понятнее. Не согласие, не несогласие. Конформизм.

– Тихвинский голосовал бы за в любом случае, – добавил Беликов. – Он честный ученый. Проверил на трупах, убедился, понял. Остальные голосовали за свои интересы. Так устроена наука!

Застолье продолжилось. Лебедев раскраснелся и стал рассказывать, как его знакомого когда-то провалили на защите диссертации из-за склоки между оппонентами.

Лебедев разлил остатки графина, посмотрел на свет через пустой хрусталь и поставил его на стол.

– А я ведь не верил, – сказал он вдруг. – Не верил, что утвердят. Думал, Зандер задавит.

– Зандер и давил, – ответил Веденский.

– Нет, я другое имею в виду. Когда мы только начинали, когда вы, Вадим Александрович, показали этот фокус с языком у нас в приемном, я подумал: ну, любопытно. Но чтобы это дошло до Хирургического общества и там получило печать, нет, не верил.

Кулагин кивнул.

– Я тоже. Думал, мы пошумим и все затихнет. Как обычно.

– Как обычно, – повторил Лебедев и усмехнулся. – Знаете, сколько хороших идей так и умерло в провинциальных лечебницах? Я десять лет отработал земским хирургом, прежде чем перебрался в Петербург. Насмотрелся. Какой-нибудь толковый лекарь придумает способ наложения шины, отправит описание в журнал, а ему ответят, что рукопись не соответствует требованиям. И все. Шина так и останется в одном уезде.

– Нам повезло, – сказал Беликов.

– Да, – согласился Лебедев и посмотрел на меня. – Не знаю, откуда вы, Вадим Александрович, берете свои идеи. Иногда мне кажется, что вы знаете что-то такое, чего остальные пока не знают. Но спрашивать не буду.

Я промолчал.

Беликов снял очки и протер их второй раз за вечер.

– Вы правы, нам повезло. Статья в «Петербургском листке» сыграла свою роль, тут нечего скрывать. Но главное другое. Главное, что метод работает. Три человека живы, которые были бы мертвы. Это факт, и даже фон Зандер не смог его опровергнуть. Он мог только приложить свое мнение и умыть руки.

– Руки он умыл, – согласился Лебедев. – Как Пилат.

Веденский засмеялся.

Около десяти Беликов попросил счет. Когда официант принес серебряный поднос с листком, Лебедев потянулся к бумажнику.

– Даже не думайте, – Беликов положил на поднос деньги.

Мы вышли на Невский. Было холодно, но сухо. Фонари горели вдоль проспекта, выхватывая из темноты витрины магазинов и силуэты прохожих.

– Завтра не опаздывать, господа, – сказал Беликов. – Работы не убавилось.

Веденский, Лебедев и Кулагин поймали извозчика. Беликов тоже уехал. Я остался один.

Можно было доехать. Двадцать копеек до Суворовского, и скоро я бы лежал в кровати.

Но хотелось пройтись. Подышать, прогуляться.

Я пошел пешком. Проспект в этот час еще жил. Публика выходила из ресторанов и театров. Дамы в мехах, мужчины в цилиндрах. Катились экипажи. Вывески магазинов светились электричеством. Городовой стоял на углу, скучая. В витрине ювелирного лежало множество часов с золотой цепочкой. В соседнем окне стояли манекены в шубах. Дальше книжная лавка, уже закрытая, но в окне видны стопки томов и плакат с надписью «Новинки сезона».

Прошел мимо Елисеевского. За стеклом горели люстры, у стойки толпились покупатели. Купить бы чего-нибудь. Сыра хорошего, колбасы. Или фруктов. Ананасы стоили рубль двадцать. Раньше я бы прошел мимо, не задерживаясь. Сейчас задержался.

Нет. Не сегодня. Не стоит тратить деньги, которых еще нет.

Я свернул на Садовую, уходя от ярких огней Невского.

Странное чувство. Иду, руки в карманах, и мне некуда торопиться. Не от кого прятаться, не от чего бежать. Завтра забрать документ с печатями. Потом руководство. Потом патент заработает. Потом, может быть, армия.

Неужели действительно жизнь начинает налаживаться.

Ну не сглазь, Вадим Александрович. Не сглазь.

С Садовой я вышел на Моховую, а оттуда свернул на Кирочную. Здесь людей стало меньше. Несколько извозчиков дремали на козлах, лошади переступали с ноги на ногу. Тут уже тихо, только из окна второго этажа какого-то дома доносилась фортепианная музыка. Кто-то играл Шопена. Плохо играл, с ошибками, но упрямо.

Через Таврическую вышел к Суворовскому. Здесь было темнее, фонари стояли реже. Доходные дома по обеим сторонам, подворотни, арки. Знакомые места. Пять минут до дома.

На Суворовском за спиной послышались шаги. Быстрые, неровные. Кто-то шел следом, стараясь держаться у стены. Плохо старался. Подошвы шлепали по мокрому тротуару довольно громко.

Один. Походка нетвердая. Либо пьяный, либо хромой. Шаги ускорились. Расстояние сокращалось.

Старая история. Суворовский после десяти вечера, темные арки, редкие фонари. Место, где грабят мещан и мелких чиновников, возвращающихся домой навеселе. Обычная добыча – кошелек, часы, шапка. Ничего личного, просто бизнес.

Ну ладно.

Я остановился и развернулся. Шагнул навстречу.

Человек отшатнулся. Невысокий, тощий, в драном армяке, кепка надвинута на глаза. Не ожидал такого.

Я сделал еще шаг. Человек попятился. Глаза метались, ища путь к отступлению. Что-то явно пошло не так.

– Послушай, братец, – сказал я негромко. – Иди домой. А то я тебе все зубы выбью. Понял?

Тот заморгал. Физиономия у него была жалкая, испитая. Небритые щеки, провалившиеся скулы. Лет тридцать, хотя они могли оказаться и двадцатью. Такие быстро стареют от водки и ночевок в подворотнях.

– Я чего… Я ничего… – пробормотал он, отступая. – Обознался.

– Вот и славно. Ступай.

Он развернулся и побежал. Быстро, шлепая по лужам, нелепо вскидывая локти. Через десять секунд его проглотила темнота подворотни.

Постоял, послушал. Тихо. Ни шагов, ни шорохов. Пошел дальше.

Грабитель на Суворовском. Прекрасное завершение дня, в который Хирургическое общество Пирогова признало мой метод. Контраст, достойный петербургской жизни. Утром профессора в вицмундирах, вечером оборванец с ножом в кармане.

Дома было тихо. Поднялся к себе, запер дверь, повесил сюртук на гвоздь. Разделся. Лег.

Признать физиологически обоснованным. Метод Веденского-Дмитриева. Рекомендовать к применению в госпитальной и земской практике.

Завтра забрать документ. Потом руководство. Потом все остальное. Почти что счастье.

Уже засыпая, я подумал о том, что теперь можно вводить в дело и другие свои новшества. Сразу ошарашивать коллег всеми своими предложениями (пенициллином и прочим) было рискованно (к тому же, борьба за метод реанимации заняла уйму времени и сил), но теперь ко мне привыкли, начали доверять, я заработал авторитет, и уже можно начинать действовать.

* * *

А теперь немного о вкусном.

Ресторан «Палкинъ» (располагавшийся на углу Невского и Владимирского проспектов, дом 47/1) – это абсолютная гастрономическая легенда дореволюционного Петербурга.

В то время как большинство элитных заведений столицы (например, «Кюба» или «Донон») преклонялись перед всем французским, «Палкинъ» принципиально позиционировал себя как «царь русской кухни». В 1904 году это заведение находилось на пике своего могущества и респектабельности.

В 1874 году Константин Палкин (правнук основателя династии) открыл ресторан в новом, специально перестроенном роскошном здании. Там располагалось 25 залов, бильярдные кабинеты и огромный зимний сад с экзотическими растениями.

Главной визуальной фишкой ресторана был большой мраморный бассейн в центре зала, в котором плавала живая стерлядь и форель. Гость мог подойти, указать тростью на понравившуюся рыбину, и ее тут же вылавливали серебряным сачком, чтобы отправить на кухню.

Несмотря на лепнину и хрусталь, «Палкинъ» держался за русские корни: официанты здесь назывались «половыми» и вместо европейских фраков носили белые штаны и русские рубахи навыпуск (иногда кумачовые), подпоясанные шелковым шнурком. К началу 20 века униформа стала строже, но национальный колорит сохранился.

Меню «Палкина» представляло собой высокую аристократическую интерпретацию старорусских рецептов.

Рыбный стол (гордость заведения)

Стерлядь в шампанском: Выловленную при гостях стерлядь запекали «кольцом» или припускали в белом вине и шампанском. Подавали с белыми грибами, каперсами, корнишонами и густым соусом из раковых шеек.

Уха ершовая с расстегаями: Легендарная двойная или тройная уха. Сначала варили бульон из мелкой рыбы (ершей) для навара, а затем в этот бульон закладывали куски благородной красной или белой рыбы. К ухе обязательно подавали горячие расстегаи (открытые пирожки) с налимьей печенью или рыбным фаршем.

В сезон здесь подавали лучшую в городе (и, разумеется, в мире) жареную корюшку и дальневосточную навагу.

Супы и мясные блюда.

Борщок с дьяблями: Самое знаменитое фирменное блюдо начала 20 века. Это был не обычный борщ, а прозрачный рубиновый свекольный бульон (консоме), в который щедро добавляли мадеру. Подавался суп с «дьяблями» – крошечными, обжигающе острыми сырными гренками с перцем.

Кулебяка из пяти видов рыб с вязигой: Сложный многослойный пирог. Вязига (высушенная хорда осетровых рыб) ценилась невероятно высоко: при варке и запекании она разбухала, впитывала рыбный сок и придавала начинке потрясающую текстуру и хруст.

Наливные котлеты из щуки: Подавались с салом бобра (или другим жиром для сочности) и сливочным соусом.

Дичь: Пельмени из кабана и оленины со сметаной, бедро косули, а также классические Пожарские котлеты с брусничным соусом.

В отличие от ресторанов, где кутила золотая молодежь и гусары, «Палкинъ» считался местом солидным. Это был любимый ресторан петербургской интеллигенции, писателей (здесь постоянно бывали Лесков, Чехов, Салтыков-Щедрин, Достоевский (да-да, поэту петербургских подворотен было не чуждо все человеческое), композиторов (например, П. И. Чайковский), университетской и медицинской профессуры.

* * *

* * *

Глава 3

Обход закончился к девяти. Тяжелых не поступало, плановых операций на сегодня не было.

– Вадим Александрович, зайдите ко мне, – попросил Беликов.

В кабинете он сел за стол и достал из шкафа выписку из протокола заседания комиссии. Синие печати и подпись секретаря общества. Бумага, которую нам дали после оглашения решения. Сам протокол остался в комиссии, но заверенная выписка имела ту же юридическую силу.

– Надо ехать к Владиславлеву, – сказал Беликов. – Сегодня. Первым делом. Остальное потом. Нам надо успеть договориться, чтоб статья вышла этим номером. Она теперь, понятное дело, выйдет обязательно, но чем быстрее, тем лучше.

– Письмом лучше не надо, – кивнул я.

– Письмом будет неловко. – Он постучал пальцем по выписке. – Мы к нему приходили лично, он нам лично отказал, сославшись на проверку. Теперь проверка пройдена. Если мы пришлем бумагу почтой, это будет выглядеть так, будто мы обижены или ленивы. Ни то, ни другое нам не на руку.

Логика была безупречная. Владиславлев наверняка из тех людей, которые ценят форму не меньше, чем содержание. Приехать лично с официальным документом означало: мы уважаем вас, мы серьезны, дипломатичны, мы никуда не делись. И, как деловые люди, не обижаемся на то, что вы на первой встрече решили тянуть кота за хвост под благовидным предлогом того, что метод надо проверить.

Хорошие отношения с Владиславлевым нужны обязательно. Даст Бог, это не последняя публикация, которую я хочу сделать у него.

– Найти Веденского и ехать, – добавил Беликов. – Копий этой выписки, кстати, нам придется делать сегодня очень много, но об этом после. Сначала редакция.

Беликов попросил заглянувшего к нам фельдшера найти Веденского. Тот пришел в ординаторскую в заляпанном кровью халате. Из перевязочной, наверное.

– Борис Михайлович, переодевайтесь. Едем в редакцию «Русского врача».

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, – подтвердил Беликов. – Откладывать не будем. Не в наших интересах.

Пока Веденский переодевался, Семен Яковлевич сделал еще одну выписку. Беликов заверил копию своей подписью и больничной печатью. Она предназначалась для редакции.

…Секретарь, разумеется, узнал нас. А мы – его! Тот же молодой человек за столом с корректурами. И в приемной ничего не изменилось – те же застекленные шкафы вдоль стен, те же стопки «Lancet» и «Berliner klinische Wochenschrift» на отдельном столике. Он встал и кивнул.

– Сергей Васильевич у себя. Минуту, я доложу.

Тут же вышел от него и пригласил нас к нему в кабинет. Владиславлев поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами. Портрет Боткина между фотографиями Пирогова и Склифосовского по-прежнему висел на месте, но сегодня он смотрел, как мне показалось, более дружелюбно, чем при первой встрече. А круглое добродушное лицо редактора так вообще выражало искреннее удовольствие.

– Александр Павлович! Рад, очень рад. Проходите, господа, садитесь.

Он пожал руку каждому, указал на кресла вокруг низкого столика. Секретарь принес чай.

– Я уже слышал! – заявил Владиславлев, усаживаясь. – Новости распространяются быстро! А сплетни – еще быстрее, хахаха. Поздравляю вас, господа. Признаюсь, я ждал такого решения комиссии. Хотя, грех такое говорить, но тот случай с рабочими повлиял. Улучшил статистику.

– Спасибо, Сергей Васильевич. Мы привезли вам бумаги.

Беликов достал сложенный лист и передал его через стол.

Владиславлев надел пенсне, развернул бумагу и начал читать.

– Трое «за», двое при особом мнении, – произнес он. – Зандер и Щеглов.

– Они самые, – кивнул Беликов.

– Ожидаемо. – Владиславлев аккуратно сложил выписку и положил ее перед собой. – Николай Карлович Зандер будет против всего нового, это у него натура такая. И Щеглов такой же. Хотя оба – прекрасные специалисты.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу.

– Что ж, Александр Павлович. Статья у меня, решение комиссии на руках. Опубликуем в ближайшем номере.

Веденский еле заметно улыбнулся. До конца не верил, что ли, что опубликуют?

– Ближайший номер, это когда именно? – уточнил Беликов.

– Через неделю. Пятничный выпуск. – Владиславлев улыбнулся. – Не волнуйтесь, Александр Павлович. Все будет очень быстро. Мне остается только дать распоряжение наборщику. И, разумеется, мы дадим отдельное примечание о решении комиссии. Так даже лучше, по сравнению с тем, если б мы напечатали сразу – мнение комиссии изрядно добавит веса.

– Борис Михайлович, – обратился Владиславлев к Веденскому, – у меня к вам просьба. Я хотел бы дать перед статьей краткую биографическую справку об авторе. Где вы учились, где служите, когда окончили курс. Пришлите мне эти сведения завтра, хорошо?

Веденский кивнул.

– Непременно, Сергей Васильевич.

– И вот что еще. – Владиславлев откинулся в кресле. – Оттиски. Вам потребуются?

Оттиски. Отдельные экземпляры статьи, отпечатанные на хорошей бумаге, с обложкой журнала. Их рассылали коллегам, подшивали в личное дело, представляли при соискании должностей. Для Веденского это была не просто бумага, а валюта в медицинском мире.

– Да, – ответил за него Беликов. – Двадцать экземпляров.

– Двадцать обойдутся вам в восемь рублей. Типография берет за дополнительный тираж. Ничего не поделаешь!

– Согласны, – сказал Беликов.

Мы допили чай, попрощались. Владиславлев проводил нас до двери приемной.

На лестнице Беликов надел шляпу и улыбнулся. Улыбался он редко, и выглядело это непривычно.

– Заметили, как он заторопился?

– С публикацией?

– Именно. В прошлый раз он сказал «месяц-другой». Сегодня, «ближайший номер». Потому что он прекрасно понимает: если промедлит, мы запросто заберем статью и отнесем в «Хирургию» или во «Врачебную газету». После решения комиссии ее возьмет кто угодно. С руками оторвет! Вот он и не хочет терять материал.

Веденский шел молча.

– Восемь рублей за оттиски, – сказал он наконец. – Александр Павлович, это ваши деньги, я верну.

– Бросьте, Борис Михайлович, – отмахнулся Беликов. – Считайте это вложением в репутацию лечебницы. Каждый оттиск с нашим адресом – огромный нам всем плюс.

В лечебнице нас ждала работа, весьма отличная от обычной.

– Теперь о рассылке, – сказал Беликов, когда мы вошли в его кабинет и закрыли дверь. – Письма по земствам. Нужно оповестить всех, кого сможем. Столичные больницы я обзвоню лично, со знакомыми проще разговаривать так. А вот уездные земства… Их четыре с лишним сотни по всей России. Каждому земскому врачу нужно отправить описание метода, чертеж трубки и ссылку на публикацию. Пятьсот писем, не меньше.

Веденский присвистнул.

– Пятьсот! Да уж…

– Это необходимость, Борис Михайлович. Журнал выйдет через неделю, но кто его читает? Профессора, столичные клиники, крупные госпитали. А земский врач в Вятской губернии получит свой номер через месяц, если получит вообще. А люди задыхаются сейчас, не через месяц. Нам нужно, чтобы информация о методе дошла до каждого уезда как можно скорее.

– Если отправлять закрытыми письмами, по семь копеек за лот, конечно, разоримся, – продолжил Беликов. – А разоряться нам не надо. Отправим бандеролью как печатное произведение. Свернутый лист под бумажной лентой с пометкой «Печатное», два копейки за штуку. Почтальон может заглянуть и убедиться, что внутри нет личной переписки, но нам и не нужна переписка. Нам нужно, чтобы люди получили циркуляр.

– Десять рублей на марки, – подсчитал я.

– Верно. Плюс бумага, конверты, итого рублей двенадцать-тринадцать. Но эти деньги надо откуда-то взять. – Беликов встал. – Идемте к Баранову.

Тот оказался в своем кабинете. Встретил нас с показной радостью, но тут же надул щеки, показывая свою серьезность.

Беликов кратко изложил дело. Решение комиссии, необходимость рассылки, сумма расходов.

Баранов выслушал с видом глубокого сочувствия. Он даже наклонил голову набок и несколько раз кивнул.

– Прекрасное начинание, Александр Павлович. Замечательное. Я всей душой сочувствую. Наука, просвещение, земская медицина, все это в высшей степени достойно.

Он раскрыл перед собой толстую бухгалтерскую книгу и провел пальцем по колонке цифр.

– Однако, – и голос его стал скорбным, – в утвержденной смете лечебницы на текущий год такой статьи расходов не предусмотрено. Почтовая рассылка научных материалов не входит ни в содержание, ни в хозяйственные нужды, ни в расходы на медикаменты. Я бы рад, голубчик, ей-богу, рад, но где я эти деньги проведу? По какой статье? Ревизор спросит, а я что ему скажу?

Он развел руками с видом человека, который отдал бы последнюю рубашку, если бы только мог.

Но увы. Злодейка-судьба распорядилась так, что рубашка должна остаться у ее хозяина.

– Двенадцать рублей, Николай Петрович, – сухо сказал Беликов. – Не двенадцать тысяч.

– Знаю, знаю. Сумма невелика. Но порядок есть порядок, Александр Павлович. Сегодня двенадцать рублей на почту, завтра пятнадцать на книги, послезавтра двадцать на что-нибудь еще. Где грань? Да и вообще, я обязан следовать смете.

Притворная скорбь на лице Баранова была безупречной. Почти профессиональной. Будто он наверняка репетировал это выражение годами.

Беликов молча смотрел на него секунды три, потом встал.

– Благодарю вас, Николай Петрович. Мы отправим за свой счет.

– Ах, Александр Павлович, мне право неловко…

– Ничего, – Беликов уже шел к двери. – Доброго дня.

В коридоре он сказал негромко:

– Ожидаемо. Но что поделаешь.

Мы отправились в приемную.

Там стоял больничный гектограф, и он был нам сейчас как нельзя кстати. Аппарат представлял собой жестяной ящик размером с небольшой чемодан, наполненный застывшим желатиновым составом. Поверхность состава была гладкой, чуть липкой на ощупь, желтовато-серого цвета. Принцип работы прост: на специальную бумагу пишут текст чернилами на основе анилинового красителя, затем лист прижимают к желатину лицевой стороной. Чернила впитываются в желатиновую массу. После этого на поверхность последовательно кладут чистые листы, прижимают и снимают. Каждый лист забирает часть красителя. Первые копии яркие, почти как оригинал. К двадцатой-тридцатой бледнеют, но остаются читаемыми. Дальше текст расплывается и приходится начинать заново.

Беликов ковырнул желатин пальцем.

– Давно не использовали, но вроде живой. Годится. Теперь пишем текст.

Сели составлять текст циркуляра. Веденский настаивал на подробном описании техники. Беликов смотрел на это скептически.

– Борис Михайлович, это не статья. Это извещение. Земский врач получит лист бумаги, прочтет за две минуты и либо заинтересуется, либо выбросит. Нам нужно, чтобы заинтересовался. А длинные подробности могут оттолкнуть.

В итоге уместились на двух листах. Описание метода, ссылка на статью Веденского в «Русском враче» с указанием будущего номера (вот тут риск, вдруг что-то случится, и не напечатают), схематический чертеж трубки, адрес лечебницы для запросов.

Затем я, как обладатель лучшего среди всех почерка (да, не повезло), переписал текст начисто анилиновыми чернилами. Буквы выводил крупно, четко, без завитушек. Каждая буква должна была пережить тридцать оттисков и остаться читаемой.

Положил лист на желатин лицом вниз. Прижал ладонями. Подержал, снял. На желатиновой поверхности остался зеркальный отпечаток текста, фиолетовый, четкий. Кстати, не так плохо. Думал, будет хуже.

Следующая копия. Чистый лист на желатин, разгладил, прижал, снял. Текст перешел на бумагу, яркий, ровный. Вторая. Третья. К десятой копии движения стали механическими: лист, нажим, снятие. Веденский забирал готовые оттиски и раскладывал на подоконнике для просушки. Потом мы с ним поменялись.

После двадцатой копии текст начал бледнеть. После двадцать пятой Беликов остановил меня.

– Наверное хватит с этой матрицы. Дальше будет нечитаемо. Вадим Александрович, пишите новый оригинал, деваться некуда.

Переписал. Снова положил на желатин, предварительно стерев старый оттиск мокрой губкой. Подождал, пока поверхность подсохнет. Новая матрица, новые двадцать пять копий.

К обеду руки были фиолетовые по локоть (преувеличиваю, но тем не менее). Анилиновые чернила впитывались в кожу и отмывались с трудом. Веденский, помогавший раскладывать листы, выглядел не лучше. Лебедев заглянул, увидел нас и хмыкнул:

– Как черти из преисподней.

– Идите, – засмеялся Беликов. – Не помогаете – не мешайте. И вообще, у чертей в аду наверняка нет канцелярской работы.

Беликов заверял готовые копии. Ставил подпись и прикладывал больничную печать к каждому листу.

– Кстати, – сказал он, не отрываясь от работы. – Трубки. Нам нужны трубки. Как только статья выйдет, к нам начнут обращаться. Врачи захотят увидеть инструмент. А у нас их несколько штук, и они все нужны нам.

Он велел вызвать Тимофея.

Слесарь явился через пять минут. Трезвый, подтянутый, чистый. После моего «мистического» внушения в подвале Тимофей не пил уже вторую неделю. Руки не дрожали, глаза ясные. Он стоял перед Беликовым навытяжку, как солдат перед офицером.

– Тимофей, – сказал Беликов, – мне нужно, чтобы ты сделал дыхательные трубки. По тому же образцу, что делал раньше. Помнишь?

– Как не помнить, Александр Палыч. Резиновая, с загогулиной и щитком.

– Именно. Мне нужно по меньшей мере десять штук. Лучше двенадцать. Сделаешь?

Тимофей почесал затылок.

– Резина нужна хорошая. Такая в скобяной лавке не лежит. Лучше купить у Гольдштейна на Литейном, у него в мастерской этого добра навалом. Щитки можно тоже резины. Сделаю, Александр Палыч. За день управлюсь, если материал достану завтра с утра.

– Вот тебе три рубля. – Беликов достал из кармана деньги. – Купи материала с запасом. Расход запиши и принеси мне чек или расписку.

– Понял. – Тимофей спрятал деньги и повернулся уходить.

– Тимофей.

– Да, Александр Палыч?

– Качество. Каждая трубка должна быть одинаковой. По форме, по размеру, по толщине стенок. Не на глаз, а по мерке. Снимай размеры линейкой.

– Сделаю, Александр Палыч. Не сомневайтесь.

Тимофей ушел. Беликов посмотрел ему вслед.

– Удивительно, – засмеялся он. – Неделю назад он вваливался сюда с белой горячкой, а сейчас… Вадим Александрович, что вы с ним сделали тогда, в подвале?

– Гипнотическое внушение по методу Бехтерева, – ответил я. – С некоторыми модификациями.

– С какими именно модификациями?

– С театральными. С мистическими!

Беликов покачал головой и вернулся к печати.

Копии сохли на подоконнике, на стульях, на краю стола. Кабинет выглядел как типография после аварии. Фиолетовые листы были повсюду. Запах анилиновых чернил стоял густой и резкий.

Лебедев заглянул в дверь, увидел этот хаос.

– Господа, мой вам совет, переносите часть бумаг в другое помещение.

– Заходите, Николай Сергеевич, – сказал Беликов. – Мы почти закончили на сегодня.

Лебедев сел за свой стол. Взял одну из готовых копий, прочитал.

– Четыреста земств, – сказал он. – Вы серьезно?

– Вполне.

– Половина выбросит, не читая.

– Возможно. Но вторая половина прочтет. А из тех, кто прочтет, хотя бы десять процентов попробуют применить. Это сорок-пятьдесят врачей. Каждый из них спасет одну-две жизни в год. За десять лет это сотни людей.

Лебедев положил лист обратно и ничего не сказал. Встал, пересел к окну и начал заполнять свой журнал.

К восьми часам вечера мы собрали готовые копии в стопку. Половина требуемого количества готова. Беликов пересчитал и убрал стопки в шкаф.

– Завтра продолжим, – сказал он. – Теперь надо отмывать руки. Если пациенты увидят фиолетовых врачей, решат, что у нас чума.

На следующий день Беликов снова позвал меня к себе после утреннего обхода.

– Комиссия вынесла решение. Статья в печати. Все это прекрасно, но вам нужно думать дальше. Трубки. Вы же подали заявление на привилегию?

– Охранное свидетельство получено.

– Тем лучше. Значит, вы можете вести переговоры с производством. Сейчас нам нужна партия, и я бы начал с пятисот штук. Земства разберут, больницы разберут. Военные, если повезет, тоже. Но на военных пока сильно рассчитывать не стоит, там своя кухня. Если только по личной инициативе.

Пятьсот штук. Я мысленно прикинул. Пятьсот трубок. Кустарным способом это немыслимо. Тимофей точно не справится. Нужен завод. Я думал об этом, но хотел поговорить, но Беликов меня опередил.

– Александр Павлович, кому лучше предложить? У меня, к сожалению, нет знакомых фабрикантов.

– Мне кажется, самое надежное – товарищество резиновой мануфактуры «Треугольник». На Обводном канале. У них производство огромное, каучук, эбонит, формовка, все что нужно. Они уже делают медицинские изделия. Катетеры, зонды. Для них ваша трубка не будет чем-то совсем уж новым.

Беликов выпрямился в кресле и посмотрел на меня поверх очков.

– Поезжайте сегодня. Не тяните. Письма мы доделаем без вас. Пусть фельдшеры помогают или кто-то еще. У Веденского почерк не совсем каллиграфический, ну да ничего.

– Тогда еду, – сказал я.

– Заедьте домой, оденьтесь как можно лучше. Для господ фабрикантов это очень важно.

Я кивнул, вышел и отправился домой. В принципе, это намного веселее, чем возиться с оттисками. Пусть Веденский занимается, метод, в конце концов, его! Я даже засмеялся. Но у меня осталось незаконченное дело – заявление по факту отравления рабочих. Но день, думаю, оно подождет. Заявить Беликову, что я сейчас брошу остальное и займусь этим будет неправильно, а спорить с ним, когда он столько делает для нас с Веденским, в том числе и за свои деньги – неправильно вдвойне.

Оделся в то, в чем ходил к генералу. Тогда, правда, «модный прикид» помог не сильно. Надеюсь, сейчас ситуация изменится. Графиня, увидев меня на лестнице, одобрительно хмыкнула.

– Куда это вы такой нарядный, Вадим Александрович?

– По делам, Аграфена Тихоновна.

– Ну-ну.

В портфель я положил все, что могло убедить фабриканта, что я не безумец с улицы (каковых он повидал наверняка довольно много).

Охранное свидетельство Департамента торговли и мануфактур, подтверждающее, что заявка на привилегию принята и приоритет зафиксирован. Заверенная выписка из протокола Хирургического общества Пирогова с синими печатями. Инженерные чертежи трубки: три проекции, размеры в линиях, указание материала. Сама трубка, та, которую я сделал и которой уже дышали в настоящие легкие. Хорошо бы еще публикацию в «Русском враче», но ее пока нет. Впрочем, если трубкой действительно заинтересуются, она будет ни к чему. Если скажут «не нужно» – не помогут и сто публикаций.

Я вышел на Суворовский, поймал извозчика и назвал адрес.

До Обводного канала ехали минут сорок. Извозчик свернул с набережной, и я увидел «Треугольник» задолго до того, как мы остановились.

Это была не фабрика. Это был город внутри города. Красные кирпичные корпуса тянулись вдоль канала, один за другим, соединенные переходами, трубами, рельсовыми путями. Трубы дымили в четыре ряда. Над воротами висела вывеска «Товарищество Российско-Американской Резиновой Мануфактуры», буквы облупились по краям, но золото еще держалось. Паровые гудки ревели, отмеряя смены. Воздух на подходе к проходной был плотный и сладковатый от серы и сырого каучука.

У проходной стоял сторож в картузе.

– Вам куда?

– В правление. К директору. С коммерческим предложением.

Сторож посмотрел на мой сюртук, на портфель и махнул через двор.

– Второй корпус, третий этаж. Приемная направо.

Ух ты, пропустили быстро. Без согласований и выяснений, договаривались ли мы о встрече и прочем.

Я пересек двор, обогнул гору ящиков с готовой продукцией и поднялся по каменной лестнице.

Приемная правления выглядела ровно так, как должна была выглядеть приемная завода, зарабатывающего миллионы на галошах. Дубовые панели, портрет государя, два письмоводителя за конторками. Пахло мастикой и хорошим табаком.

Один из письмоводителей поднял голову.

– Чем могу?

– Мне нужна встреча с коммерческим директором. Вопрос о размещении производственного заказа.

Письмоводитель окинул меня взглядом и потянулся к бланку.

– Какого рода заказ?

– Медицинские изделия из резины. Партия от пятисот штук, с перспективой расширения до нескольких тысяч и больше.

– Вам в отдел мелких розничных заказов. Второй этаж, комната четырнадцать.

– Боюсь, это не мелкий розничный заказ. У меня охранное свидетельство на изобретение, рекомендация Хирургического общества Пирогова и утвержденный метод, который будет закупаться Военно-медицинским ведомством. Мне нужен человек, принимающий решения. Если «Треугольник» не заинтересован, я сегодня же поеду в «ПровОдник».

Последнюю фразу я произнес спокойно. «ПровОдник» был рижским конкурентом «Треугольника», и одно это слово действовало на заводских людей как нашатырь. Приводило в чувство.

Письмоводитель помолчал, посмотрел на второго. Тот пожал плечами.

– Подождите.

Он ушел за обитую кожей дверь. Через четыре минуты вернулся.

– Франц Францевич вас примет. Прошу.

Боже мой, самый главный здесь меня самолично примет. Какая честь. Хотя шутки шутками, но Франц Францевич Утеман, если сравнивать статус с моим бывшим собеседником – генералом, вес в обществе имел не меньший. Надеюсь, он будет поумнее того генерал-солдафона.