Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 14

За Адой я заехал около семи. Кучер остался ждать на улице, а я поднялся на ее этаж по уже ставшей хорошо знакомой лестнице с облупившимися перилами.

Она открыла сразу, не спрашивая, кто за дверью. На ней было темно-зеленое платье с высоким воротником и камея на шее. Ада готовилась к вечеру.

– Я опоздал?

– Нет, что ты.

Комната за ее спиной выглядела так, будто по ней прошелся небольшой вихрь. На стуле громоздились платья, на столе стояла раскрытая пудреница, рядом лежала тетрадь, вероятно, со стихами, заложенная карандашом.

– Мне нужна еще минута.

Минута растянулась на десять. Ада дважды меняла брошь, один раз переколола волосы и долго искала перчатки, которые обнаружились под подушкой. Я стоял у окна и разглядывал корешки книг на полке. Бодлер, Верлен, Бальмонт. Сологуб. Тонкий сборник без обложки. Куда-то она подевалась.

– Готово, едем.

На лестнице она взяла меня под руку. Каблуки простучали по ступеням. Внизу пахло мокрым камнем.

Кучер уже дремал на козлах. Лошадь переступала копытами по мостовой. Октябрьский вечер стоял сырой, без ветра, фонари горели желтым. Я помог Аде подняться в коляску, сел рядом. Она подвинулась ближе, чем требовали приличия. Гораздо ближе. Но я совершенно не против. И черт с ними с приличиями.

– Сегодня будет Волошин, – сказала она так, как говорят о втором пришествии. – Максимилиан Александрович. Он только что из Парижа.

– Я помню.

– Ты должен его услышать. Это совсем другое. Не Блок, не Бальмонт. Он не лучше и не хуже, но он читает, и ты видишь горы, и море, и храмы древних богов.

Я кивнул.

Коляска покатила по мостовой. Та была мокрой после дневного дождя, колеса шуршали по булыжнику.

– Там, помимо других, будут новые люди, – Ада заправила выбившуюся прядь под шляпку. – Реалисты. Студенты с политическими идеями. Они считают нас бездельниками.

– А вы?

– А мы считаем их варварами. Эта любовь взаимна.

Квартира вдовы Бартеневой на Кирочной мне тоже уже знакома… и никуда с момента ее прошлого посещения не переместилась. Тот же подъезд, та же крутая лестница, тот же коврик перед дверью. Но внутри сегодня немного иначе. Народу набилось вдвое больше, чем в прошлый раз. Воздух стоял сизый от папиросного дыма. Стулья расставлены рядами, как в маленьком театре. У дальней стены теперь была устроена импровизированная сцена: мебель сдвинута, пустое пространство.

Бартенева встретила Аду поцелуем в обе щеки.

– Деточка, я так рада. А это ваш… извините, лицо помню, а имя вылетело из головы.

– Мой друг, Вадим.

– Очень приятно. Проходите, проходите. Бутерброды на столике, чай в самоваре.

В гостиной я насчитал человек под сорок. Лица в основном незнакомые. Публика явно делилась на несколько лагерей, и это бросалось в глаза. Справа, ближе к окнам, сидели парни с длинными волосами, девушки в темных платьях с крупными медальонами. Некоторые курили папиросы в мундштуках. Одна дама в лиловом тюрбане читала что-то вслух подруге, та театрально закатывала глаза.

Слева, у двери в кухню, стояли кучкой человек семь-восемь совсем другого сорта. Короткие стрижки, на некоторых даже косоворотки, у одного на груди красный бант, небрежно заткнутый под жилет. Студенты, такое впечатление. Те самые, о которых говорила Ада. Лица сосредоточенные, голоса самоуверенные. Один из них, рыжий и широкоплечий, сидел на подоконнике, болтая ногой, и оглядывал гостиную с выражением человека, случайно сюда забредшего.

Ада потянула меня за рукав.

– Пойдем, я тебя познакомлю.

Следующие несколько минут я жал руки, кивал, запоминал и забывал имена. Некто Вершинин, критик из «Мира искусства», лысоватый и нервный, со странной привычкой потирать мочку уха. Поэтесса Лидия Столярова, лет тридцати, высокая, с резким профилем и громким голосом, которая тут же принялась расспрашивать меня о моем отношении к «новому идеализму». Я ответил что-то уклончивое. Молодой человек по фамилии Громов, издатель маленького журнала «Зеленый луч», тираж которого, как мне шепнула на ухо Ада, не превышал сотни экземпляров. Он подарил Аде номер с ее стихами. Она приняла его так, будто ей вручили орден.

Студенты знакомиться не рвались. Рыжий с подоконника только мрачно кивнул мне издалека.

Бартенева звякнула ложечкой по стакану. Шум утих.

– Господа, мы начинаем. Первой читает Лидия Столярова.

Та встала, прошла на «сцену». Побледнела. Откашлялась. Раскрыла тетрадь.

Она читала тихо, почти шепотом, и это заставляло наклоняться вперед, чтобы расслышать. Стихи были о туманах, о бледных цветах, о крови, капающей на белый мрамор. Что-то про отраженье в темной воде и голоса, зовущие с того берега. Стихи были красивые. Пожалуй, слишком красивые. Как фарфоровая чашка, которой не пользуются.

Часть публики вздыхала. Дама в лиловом тюрбане прижала руки к груди. Вершинин кивал ритмично, как метроном. Лидия закончила, и ей захлопали.

Из угла, где сидели студенты, кто-то громко фыркнул. Рыжий на подоконнике скрестил руки на груди и покачал головой. Поэтесса этого не заметила. Или сделала вид.

Ну а мне понравилась ее искренность. Лидия явно верила в каждое слово, и это подкупало, даже если слова складывались в нечто, от чего мой внутренний цинизм морщился и хотел ехидно прокомментировать.

А вот вторым вышел тот самый рыжий студент с подоконника. Илья, так его представила Бартенева. Фамилию она то ли забыла, то ли не знала.

Он не стал открывать тетрадь. Сунул руки в карманы, расставил ноги пошире и начал читать наизусть. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Стихи были совсем другие. Рубленые, короткие строчки. Про заводскую трубу, которая дымит над голодными. Про стачку, про околоточного, который бьет сапогом по ребрам. Про руки, которые когда-нибудь сожмут кулаки.

Горький из него не получился. Слишком прямолинейно, слишком много лозунгов. Но читал он с такой злостью, что в комнате стало неуютно. Дама в тюрбане перестала улыбаться. Столярова обменялась взглядом с Вершининым.

Когда он закончил, захлопали только свои. Остальные промолчали. Тишина была выразительной.

Третьей читала еще одна поэтесса, Анастасия. Она выбрала что-то классическое, аккуратное, с правильными рифмами и ясным смыслом. Про осеннюю аллею, одиночество, тень на скамейке. После Ильи это прозвучало успокаивающе.

Потом был небольшой перерыв. Самовар зашипел. Бутерброды начали исчезать с блюда.

Я стоял у стены, пил чай и наблюдал. Студенты держались своей группой, но теперь говорили громче, не стесняясь. Долетали обрывки: «народ кровью харкает, а они лилии считают», «декадентская слякоть», «им бы на Путиловский на месяц». Поэты делали вид, что не слышат. Получалось плохо.

Ада подошла ко мне, взяла за локоть.

– Ну как?

– Здорово!

– Правда?

– Правда.

– Волошина еще нет. Он обещал к девяти.

Было четверть десятого, когда входная дверь хлопнула.

Сначала в гостиную вплыла шляпа. Огромная, мягкая, с обвисшими полями. Под шляпой обнаружился человек, и он заполнил собой весь дверной проем. Максимилиан Волошин был грузен, широк, с копной кудрявых волос и бородой, придававшей ему сходство с кем-то из античных персонажей. Плащ распахнут, шарф размотан, на ногах сапоги непонятного фасона. Он шагнул через порог и сразу заговорил, обращаясь, кажется, ко всем одновременно.

– Простите, простите, я непростительно опоздал. Извозчик завез меня куда-то не туда. Заблудился. Но разве можно заблудиться в Петербурге, хахаха? Здесь же все так просто и понятно! И все-таки я страшно виноват и готов нести любое наказание.

Бартенева засуетилась. Волошин целовал руки, обнимал знакомых и незнакомых, смеялся. У него был густой, теплый голос и манера говорить так, будто каждая фраза содержит в себе шутку, пусть даже понятную только ему.

Мне он напомнил большого, неуклюжего, совершенно домашнего медведя. Из тех, что в цирке катаются на велосипеде и не кусаются. Но глаза были умные – даже слишком умные для такого нарочито простого поведения. Внимательно глядел по сторонам, быстро проговаривая светские любезности.

Ада потащила меня к нему.

– Максимилиан Александрович, позвольте представить. Вадим Дмитриев, он врач.

Волошин пожал мне руку. Ладонь у него была широкая, мягкая.

– Врач? Превосходно. Значит, вы знаете человеческое тело. А это, поверьте, важнее, чем знать человеческую душу. Душа врет, а тело нет.

Правильно сказал или нет, но мысль глубокая. Пока я думал, что ответить, он уже повернулся к кому-то другому.

Бутерброды на блюде благополучно кончились. Издатель «Зеленого луча» протянул Волошину стакан чая. Тот выпил его залпом, в три глотка, и продолжил разговаривать.

Минут через десять Бартенева снова зазвенела ложечкой.

– Господа, второе отделение. Максимилиан Александрович, мы вас ждем.

Волошин снял плащ, бросил его на стул. Шляпу аккуратно повесил на гвоздь. Встал стены, прислонился к ней плечом. Оглядел комнату. Улыбнулся.

И начал читать.

Голос у него был совершенно не такой, как в разговоре. Певучий, низкий, с какой-то внутренней вибрацией. Он читал о Киммерии, о выжженных холмах у моря, о руинах, помнящих эллинские корабли. Потом перешел к Парижу, к соборам, к каменным химерам на крышах Нотр-Дам. Потом было что-то об астральных мирах, о звездах и тайных путях между ними.

Я не любитель стихов и никогда им не был. Но Волошин читал так, что слова становились чем-то большим, чем слова. Может быть, дело было в голосе. Может, в его абсолютной уверенности, что то, о чем он говорит, существует. Холмы, море, химеры. Он их видел, и заставлял видеть других. Прямо-таки гипноз. Верно говорила Ада.

Публика замерла. Дама в лиловом тюрбане сидела с полуоткрытым ртом. Вершинин подался вперед.

Минут через пятнадцать я заметил движение слева. Студенты. Они начали переговариваться. Сначала шепотом. Потом громче. Рыжий Илья что-то сказал соседу, тот кивнул. Другой студент, невысокий, в очках, сложил руки на груди и демонстративно уставился в потолок.

– … и бледный лик Астарты… – читал Волошин.

– Страна гибнет, а он про богов рассказывает, – долетело из угла. Не шепотом. Вполголоса, но отчетливо. Чтоб все слышали.

Волошин не остановился. Дочитал стихотворение до конца. Поднял голову. Посмотрел на студентов с демонстративным любопытством.

Тишина повисла тяжелая, душная. Кто-то захлопал. Хлопки были неуверенные. Все ждали развязки.

Рыжий Илья встал с подоконника. Одернул косоворотку. Шагнул вперед.

– Простите, Максимилиан Александрович, но я вынужден сказать.

Он говорил громко, и голос был тот же, что при чтении стихов, с хрипотцой и злостью.

– У нас война. Люди гибнут в Маньчжурии. Рабочие голодают. А мы тут собрались слушать про Астарту и астрал. Это не поэзия. Это плевок в лицо страдающему народу. Парижское кривляние.

Бартенева ахнула.

Волошин молчал секунду. Две. Потом улыбнулся. Не обиженно, не зло. С той же мягкой иронией, с которой разговаривал весь вечер.

– Молодой человек, – сказал он, – вы совершенно правы в том, что люди страдают. Но скажите, разве красота мешает состраданию? Я видел в Париже людей, которые плакали перед витражами Сен-Шапель. И это были не бездельники. Это были люди, которые знали, что такое голод. Искусство переживет любую войну, любую политику. Не потому что оно бесчувственно. А потому что оно больше, чем любая война.

Хорошо сказано. Красиво. Но для рыжего Ильи это было как красная тряпка.

– Больше, чем война? Расскажите это тем, кто гниет в окопе под Ляояном! Вы сидите в Париже, пьете вино, смотрите на соборы, а здесь люди…

– Вздор! – перебил его кто-то из поэтов. Молодой человек с длинными волосами, до этого молчавший. Он вскочил со стула, весь красный. – Вы невежда! Вы не понимаете ни одного слова из того, что прочитал Максимилиан Александрович!

– Зато я понимаю, что такое пустой желудок! – крикнул Илья.

– А вы трусы и белоручки! – добавил еще один студент, вставая. – Сидите в теплых гостиных и рифмуете «кровь-любовь», пока настоящая кровь льется!

Комната заговорила вся разом. Бартенева звенела ложечкой, но ее никто не слышал. Лидия Столярова что-то кричала. Горский прижимал к груди экземпляр «Зеленого луча», будто боялся, что их отберут.

Волошин стоял, скрестив руки, и с улыбкой наблюдал за происходящим.

Ада вцепилась в мой рукав.

– Я думала, что все будет не так сильно…

Наверное, она имела в виду агрессивно настроенных студентов.

Я не успел ответить. Поэт с длинными волосами, тот самый, что крикнул «вздор», схватил со стола стакан с недопитым чаем и плеснул в лицо рыжему Илье. Чай был, вероятно, уже холодный. Но этого, разумеется, хватило.

Илья бросился на него.

Дальше все произошло за несколько секунд. Поэт отлетел к стене, вскочил, накинулся на Илью. Студент в очках помчался на помощь своему товарищу. Кто-то из студентов загородил дорогу. Самовар упал покатился по полу, выплескивая остатки воды. Бартенева закричала. Блюдо с крошками от бутербродов грохнулось на ковер. Между студентами и поэтами началась потасовка.

Я оттащил Аду к двери. Она не сопротивлялась, только бормотала: «Да, я так и думала». Потом огляделась и добавила: «А где Волошин?»

Тот стоял на прежнем месте у печи. Он не двинулся ни на шаг. На лице его было выражение человека, наблюдающего за чем-то совершенно посторенним.

Потом я и еще несколько человек начали разнимать дерущихся. Бартенева добралась до двери в прихожую и распахнула ее, крича: «Довольно! Довольно!» Какой-то пожилой господин с бакенбардами, на которого я прежде не обращал внимания, схватил рыжего Илью за ворот косоворотки и оттянул от поэта. Студент в очках утирал разбитую губу. Парень с длинными волосами сидел на полу, ощупывая челюсть.

Студенты уходили первыми. Рыжий Илья обернулся в дверях.

– Запомните, – сказал он. – Пока вы тут рассуждаете о красоте, страна идет к пропасти. И вы тоже. Все вместе.

Дверь громко хлопнула.

Бартенева стояла вся красная. Горский подбирал с пола журналы. Вершинин поднял самовар.

Волошин подошел к хозяйке, наклонился и поцеловал ей руку.

– Марья Андреевна, не расстраивайтесь. Это была прекрасная драка. Я в Париже видел похуже. Там однажды на лекции Маринетти кто-то бросил кочан капусты. Так что чай, это еще милосердно.

Бартенева слабо улыбнулась.

Начали расходиться. Вечер иссяк. Ада попрощалась с Бартеневой. Волошин жал всем руки у двери, говорил что-то веселое каждому, будто ничего не произошло.

Мы вышли на Кирочную. Кучер спал. Лошадь стояла, понурив голову. Фонарь на углу мигал, покачиваясь на проволоке.

Ада молчала. Потом вдруг рассмеялась.

– Он ведь обещал скандал.

– Кто?

– Горский. Он писал, что студенты придут нарочно, чтобы устроить провокацию. Но говорил, что их будет всего парочка, что-нибудь прокричат и уйдут. А тут получилось вот так.

Коляска тронулась. Копыта зацокали по мостовой. Было холодно, и Ада подвинулась ближе.

– Тебе понравился Волошин?

– У него хороший голос.

– И все?

– И стихи. Но голос лучше стихов.

Она фыркнула.

– Ты безнадежен.

У ее подъезда я отпустил коляску. Ада поднималась по лестнице молча. На третьем этаже она открыла дверь и пропустила меня внутрь.

Комната была все так же разбросана. Вещи на стуле, пудреница на столе. Ада бросила шляпку на кровать. Потом повернулась ко мне, и, с каким-то насмешливым вызовом глядя в глаза, начала расстегивать пуговицы на платье.

…Утром собаки встретили меня лаем. Все четверо. Даже Бандит, который еще вчера только скулил и отворачивал морду к стене.

Тимофей сидел на корточках у клеток и скармливал Жуку хлебную корку.

– Жрут, Вадим Александрович. Все жрут. Даже серый. Это очень хорошо. Аппетит – показатель.

Серый – это Бандит. Тимофей упрямо звал его серым, потому кличка ему не нравилась.

Повязки были на месте, жестяные воротники держались. Мазь делала свое дело.

Беликов сидел в кабинете. Очки сдвинуты на лоб, перед ним на столе разложена вчерашняя газета. Увидев меня, он поздоровался, отодвинул газету.

– Вадим Александрович, дайте глянуть чертежи.

– Конечно.

Я принес чертежи. Шварц сделал их хорошо, педантично. Мне до него в этом вопросе, конечно, как до Луны. Рисовал чисто, по-инженерному. Все с размерами, допусками, сносками.

Беликов надел очки, полминуты разглядывал оба листа. Потом аккуратно сложил их.

– Хорошая работа. Промышленный образец. С этим уже можно идти к людям.

– Утеман обещал пилотную партию, как только утвердим конструкцию.

– Знаю. Поэтому торопиться нельзя, а медлить – тем более.

Он встал, подошел к окну и постоял, глядя во двор. Потом повернулся.

– Вот что, Вадим Александрович. Сегодня я с вами и Веденским поеду к Савельеву. Покажем ему проект мешка и тренажер. И договоримся о демонстрации на ближайшем заседании общества.

– Савельев нас сегодня примет?

– Я ему позвоню через полчаса. Уточню время. Думаю, примет, не так уж он и загружен. Вы пока займитесь больными.

Я кивнул, забрал чертежи и вышел. Внизу, в приемном покое, уже суетился Трофимов.

– Вадим Александрович, тут привезли. Ломовой извозчик. Лошадь понесла, он с козел слетел, потом его собственная подвода переехала.

Мужик лежал на скамье в приемном покое. Лет сорока пяти, плотный, борода в крови. Левый рукав армяка разодран от плеча до локтя, под ним – рваная рана с лоскутом кожи. Вторая рана на голове, за ухом. Волосы слиплись. Он был в сознании, но глаза мутные, лицо серое.

– Как зовут?

– Лукьян…

– Где болит?

– Везде.

Трофимов уже готовил инструменты. Я осмотрел голову. Рана рваная, но кость цела, зрачки одинаковые, реагируют на свет. Повезло ему.

Левое предплечье – хуже. Лоскутная рана. Ткани размозжены неровно, края грязные. Песок, обрывки ткани в ране. Классическое загрязнение с проезжей части.

Промывали долго. Мужик стискивал зубы и мычал, но терпел. Я вычистил рану, иссек размозженные края, стянул лоскут, наложил швы. На голову – повязку. Ребра отзывались резкой болью. Перелом. Без смещения, судя по дыханию. Тугая повязка на грудь, и пусть лежит.

– Три дня встаете только по нужде. Понятно?

– А лошадь-то как?

– Лошадью не я занимаюсь. Если кто-то из ваших родственников или знакомых может помочь – пусть приходит, объясните ему, что делать.

Я вымыл руки и вышел на лестницу. В окно второго этажа виднелся больничный двор.

Во дворе стояла наша пролетка. Егор на козлах, лошадь запряжена. И Беликов, в пальто и шляпе, садился в пролетку.

Я посмотрел на часы. Прошло сорок минут с нашего разговора. Он сказал – позвоню через полчаса, уточню, во сколько поедем. Вместо этого – уехал один, никому ничего не сказав.

Пролетка выкатилась за ворота.

Странно. Беликов не из тех, кто меняет планы без предупреждения. Если бы поездка отменилась, он бы зашел и сказал. Если бы перенеслась – тем более. А тут молча оделся и уехал. Может, по своим делам, не к Савельеву?

Ладно. Тут ничего не сделать.

Я вернулся к больным. Привезли еще одного – ошпаренного мальчишку лет двенадцати (мать опрокинула на него чайник, ожог, левое бедро). Ожог обработал и перевязал. Обычный день.

Веденский зашел после обхода. Нахмурившийся.

– Вадим Александрович, вы не знаете, куда Беликов уехал?

– Нет.

– Мне он говорил быть готовым общаться с Савельевым, а потом взял и умчался. Непонятно.

– Я видел, как он уезжал, но я тоже ничего не знаю.

Веденский развел руками и ушел.

Прошел час. Потом еще один. Потом я услышал, как во дворе загремела пролетка. Затем хлопнула дверь парадного.

Беликов. Без шляпы, пальто расстегнуто. Он прошел по коридору, увидел меня и остановился.

– Вадим Александрович. Найдите Веденского. Зайдите ко мне.

И пошел к себе, не дожидаясь ответа.

Веденского я нашел в операционной. Он зашивал рану на ладони какому-то подмастерью. Тот отвернул голову и цеплялся здоровой рукой за край стола.

– Борис Михайлович, Беликов вернулся. Просит нас обоих.

Веденский глянул на меня, потом на рану.

– Сейчас.

Через пятнадцать минут мы вошли в кабинет Беликова.

– Садитесь.

Мы сели.

– Я был у Савельева. Позвонил сегодня утром, как и планировал. Рассказал в двух словах, что метод усовершенствован. Что у нас есть промышленный проект ручного аппарата и тренажер. Что мы хотим показать это на ближайшем заседании.

Он замолчал.

– И что Савельев? – спросил Веденский.

– Савельев отреагировал… нервно. Попросил меня приехать к нему. Одного.

Вот оно что. Поэтому он сел в пролетку без нас.

– Когда я приехал, Савельев был вежлив, но тверд. Он попросил не показывать наши нововведения на заседании общества.

Веденский дернулся на стуле.

– Как – не показывать?

– Именно так. Его слова: еще один скандал нам не нужен. Такой же, как в первый раз. Раскол мнений, крики, желтая пресса пишет бог знает что. Не нужно.

В кабинете стало тихо.

– Подождите, – сказал я. – Он объяснил почему? Мы привезем промышленные чертежи. Тренажер. Это не опыт на собаке в зале. Это готовый инструмент.

– Я ему все это объяснил. Он выслушал. Потом сказал, что понимает нашу позицию, но просит не настаивать.

– Просит? – Веденский поднял голову. – Александр Павлович, он нас просит или запрещает?

Беликов помедлил.

– Когда я начал настаивать, Савельев дал понять, что лучше нам с ним все-таки не ссориться. Он напомнил, что пошел навстречу, когда выступил за принятие метода. Что без его голоса комиссия могла решить иначе.

Ну вот и все. Так я и думал. Одолжение. Мы ему обязаны. А обязанным не положено доставлять хлопоты.

Веденский встал.

– Это шантаж.

– Борис Михайлович, сядьте, – сказал Беликов. – Это не шантаж. Это… осторожность. Савельев – не дурак и не враг. Он думает об Хирургическом обществе. Две трети членов комиссии – люди старой школы. Они с трудом приняли дыхательную трубку. Если мы сейчас придем с аппаратом, с манометром, с тренажером – это будет воспринято совсем как вызов.

– И что теперь? – спросил Веденский.

– Теперь нам придется идти другим путем. Более сложным, – ответил Беликов.

– Каким?

– Через Медицинский совет Министерства внутренних дел.

Веденский посмотрел на Беликова. Потом на меня. Потом снова на Беликова.

– Это же… Александр Павлович, это гораздо сложнее.

– Да, – согласился Беликов.

– Там двести заседателей, если я ничего не путаю. Половина – чиновники, которые стетоскоп в руках не держали. Они будут решать, нужен ли врачам дыхательный аппарат?

– Именно они и будут решать. Таковы реалии.

Веденский сцепил пальцы.

– Борис Михайлович, – сказал Беликов. – Я понимаю. Но у нас выбор простой: либо мы ломимся через Хирургическое общество, ссоримся с Савельевым и окончательно получаем закрытые двери. Либо обходим эту проблему. Медицинский совет – это высшая инстанция. Если они утвердят аппарат, никакая комиссия не сможет возражать.

– Если утвердят.

– Да. Но у нас есть инженерный проект. Совету будет не так просто отмахнуться.

Веденский молчал.

Я тоже молчал. Беликов прав: если они одобрят, это не рекомендация общества, это официальное разрешение, по сути обязательное для исполнения. Совсем другой вес. Другое дело, что пробить бюрократическую стену тут еще сложнее… Но других вариантов, похоже, нет.

– Хорошо, – сказал я. – Что нам нужно подготовить для подачи в совет?

Беликов кивнул.

– Я все скажу.

* * *