Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Куратор отпустил штору и повернулся.

– Вы полностью уверены, что это не ваши? В прошлый раз говорили, что некоторые люди действуют без вашего ведома и хотели с этим разобраться.

– Абсолютно, – Азеф поднял на него глаза. Тяжелые, чуть навыкате, без всякого выражения. – Ни один человек из Боевой организации не имеет к этому отношения. Уж это я бы знал.

– Тогда все-таки кто?

Азеф пожал плечами. Движение было ленивое, но куратор знал, что эта лень обманчива.

– Группа, о которой я ничего не знаю. Молодые, скорее всего. Горячие головы, решили работать сами.

– Это предположение или информация?

– Предположение. Но я, повторю, навел справки. Парень, которого привезли в лечебницу, по описанию не совпадает ни с кем из известных мне людей. Ни из наших, ни из анархистов, ни из польских групп.

Куратор прошел к столу.

– Меня беспокоит другое. Кто-то забрал этого человека из больницы. Вооруженные люди. Организованно, быстро, удивительно слаженно. Одного из врачей заперли в подвале. Это не дети. Но кто они – непонятно. Каких-либо документов не обнаружено ни у мальчишки в больнице, ни в квартире.

– Согласен, – Азеф кивнул. – Либо за мальчишкой стоит кто-то серьезный, либо вмешательство… – он помедлил, – серьезных людей не связано с этой его деятельностью.

– Как нам все выяснить?

– Помните, я говорил вам о том, что у в нашей организации чувствуется влияние кого-то постороннего… невидимого кукловода. Того, о ком я не знаю. Кто стоит за исчезновением Быстрова.

– Да, разумеется. У вас появились подозрения, кто это? Или вы отказались от этой мысли?

– Нет, не отказался. Но конкретных имен я пока назвать, к сожалению, не могу. Однако я уверен, что рано или поздно смогу все узнать.

Куратор сел за стол.

– Какая связь с этим взрывом у Таврического?

– Может быть, никакой. А может быть, прямая. Кто-то действует параллельно, за пределами известных мне групп. Если я узнаю, кто стоит за этим парнем, возможно, я пойму, кто лезет в наши дела.

– Вы хотите сказать, что тот, кто тайно влияет на вашу организацию, и тот, кто стоит за этим бомбистом, одно лицо?

– Я не хочу этого сказать, – Азеф поправил жилетку на животе. – Я говорю, что нитки могут сойтись в одной точке. А могут и не сойтись. Когда узнаю, скажу вам первому.

Куратор посмотрел на Азефа, затем на второй стакан с вином, стоявший на столе, будто раздумывая, стоит ли его пить.

– Хорошо. Узнавайте. Но аккуратно.

– Разумеется, – Азеф улыбнулся. Улыбка была короткая, механическая, не затронувшая глаз. – Как всегда.

Куратор поднялся, застегнул пуговицу сюртука. Попрощался с Азефом и пошел к двери. Затем обернулся.

– Евгений Филиппович, я хочу, чтобы вы понимали. Мы не будем мешать вам избавиться от мешающих людей… но перед этим мы должны знать, кто это. Иначе будет нехорошо. Очень нехорошо.

Азеф по-прежнему сидел в кресле, тяжелый, неподвижный.

– Не беспокойтесь. Я все скажу.

Куратор кивнул и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Азеф остался один. Он налил себе еще мадеры, отпил и прикрыл глаза. Его лицо по-прежнему не выражало ровным счетом ничего.

* * *

* * *

Глава 13

В лечебницу я пришел почти затемно. Сторож даже в окно выглянул, когда я подходил. Наверное, буркнул что-то про не совсем ненормальных.

Во дворе было тихо. Из кухни тянуло дымом. Дровяной сарай темнел, около него стояли четыре клетки. Тимофей сделал их на совесть: крепкие деревянные рамы, проволочная сетка, откидные дверцы на щеколдах. Неподалеку торчала будка Рыжика.

Рыжик выскочил, сунулся носом мне в колено, завилял хвостом. Я присел, осторожно взял его за голову, повернул к свету. Царапина на левом ухе, которую я позавчера обработал зеленкой, подсохла окончательно. Корочка зеленоватая, плотная, кожа вокруг чистая, без красноты и припухлости. Пес не дергался, когда я трогал ухо. Никакого дискомфорта.

Ну и хорошо. Хотя я прекрасно понимал, что эта ранка затянулась бы и без моего вмешательства. Неглубокая рваная царапина у здорового молодого пса, нормальный иммунитет, чистый воздух, хорошее питание. Зеленка здесь сработала просто как защитная пленка, не более. Но суть эксперимента была в другом: доказать, что раствор бриллиантового зеленого не раздражает ткани, не вызывает ожогов, не дает аллергической реакции. Рыжик это подтвердил. Годится. Сегодня-завтра покажу пса провизору – нынешнему главному местному тормозу прогресса.

Потрепав пса по загривку, я направился к клеткам.

Собакам, для лечения которых я применил более тяжеловесный пенициллин, стало явно лучше. Об этом можно было говорить уже без осторожности, как об очевидном. Действует, черт побери, действует! Хорошая гниль (то есть пенициллин) побеждает плохую гниль, которая в ране. Медицинскому сообществу это еще предстоит с трудом осознать. Желательно без криков и истерик, хотя понятно, что это невозможно. Я даже вспомнил анекдот про урок иностранного языка в школе: «дети, поймите это правило… нет, дети, лучше запишите, потому что понять это невозможно».

Я заново перевязал собак, закрыл клетки, выбросил грязные бинты, вымыл руки. Жестяные воротники, которые мы с Тимофеем надели собакам, чтобы те не срывали повязки, работали исправно. Ни одна повязка не была повреждена. Грамотное инженерное решение, пусть и примитивное.

Четыре собаки. Четыре разных типа гнойно-воспалительного процесса. Все четыре реагируют на пенициллиновую мазь положительно. Ни одного ухудшения, ни одного побочного эффекта. Грануляция, снижение отека, исчезновение гноя, нормализация температуры тканей. Это еще не статистика, но направление очевидно.

В восемь начался утренний обход. Он прошел без происшествий: трое выписных, двое новых, перевязки, назначения. Рутина. В хирургии нет ничего лучше рутины, она означает, что никто не умирает.

После обхода я поднялся к Беликову. Он стоял у окна в своем кабинете. Наверное, о чем-то размышлял. Но, как говорил персонаж одного фильма, тут не думать, тут действовать надо.

– Александр Павлович, у меня к вам разговор. По поводу дыхательного мешка.

– Садитесь, Вадим Александрович.

Я сел.

– Хочу подать заявку на привилегию. На мешок и на тренажер.

– Разумно.

Беликов откинулся на спинку стула, сцепил пальцы.

– Борис Михайлович от соавторства отказался, – сказал я. – Считает, что патент должен быть только мой.

– Веденский порядочный человек. Но вы ведь не за одобрением пришли?

– За советом. Как лучше сделать, нести на привилегию ту схему, которую я сделал, или подработать ее до промышленного образца?

Беликов кивнул и многозначительно поднял палец. Дескать, правильно мыслишь, в нужном направлении.

– Скажите, Вадим Александрович, вы внимательно читали патентное законодательство? Положение о привилегиях на изобретения от двадцатого мая тысяча восемьсот девяносто шестого года?

– Читал… но «внимательно» – понятие растяжимое. Поэтому скажу что нет, невнимательно.

– Так вот! Там есть одна существенная деталь. Привилегия защищает конкретное техническое решение. Конкретное, понимаете? Не идею, не принцип, а конструкцию. Форму клапана, толщину стенки, способ соединения деталей. Если вы запатентуете свой нынешний образец, грамотный инженер может попытаться изменить параметры и обойти вашу привилегию совершенно законно. Тем более, что ваш образец пока кустарный, который явно придется переделывать для производства.

– То есть так называемая слабая привилегия, вы хотите сказать.

– Именно, при всем к вам уважении. Футбольная камера прекрасно работает как прототип, но этого может оказаться мало.

Он вернулся к столу, сел и подался вперед.

– Вам нужен промышленный образец. Настоящий, спроектированный инженером, с учетом технологии производства, с правильными допусками и материалами. Вот его и надо патентовать.

– И где мне его взять? Я в технологиях производства, понимаете ли, не силен!

Беликов снова поднял вверх палец.

– У вас есть Утеман и его завод «Треугольник». Поверьте, это очень много. Вы с ним уже договорились о трубках. Он видел ваш метод, оценил перспективу. Позвоните ему или его секретарю, договоритесь о встрече, привезите свой мешок и тренажер. Попросите помочь с разработкой промышленного образца. Волноваться, что Утеман, увидев ваше изобретение, в обход вас его запатентует, не надо. Он человек жесткий, но порядочный. Его репутация в деловых кругах Петербурга стоит дороже, чем любой патент. Своровать идею у врача, с которым он уже заключил контракт? Это конец для него. Он станет посмешищем. А это ему точно не нужно.

– Думаете, с ним можно договориться?

– Если пообещаете ему контракт на производство – безусловно. Именно с его заводом. Он получает эксклюзивное право производить и продавать ваш дыхательный мешок, вы получаете промышленный образец, спроектированный его инженерами, и авторские отчисления с каждого проданного изделия. Как с трубками. Обе стороны в выигрыше.

– Разумно.

– Вот и действуйте. Позвоните прямо сейчас из ординаторской. Не откладывайте. Чем раньше у вас будет образец, тем раньше подадите заявку в Комитет по техническим делам. Для поездки туда возьмите Тимофея. Он хоть и не дипломированный инженер, мешок сделал. Может, что-то подскажет. Да и нести будет проще.

Я встал, поблагодарил Беликова, про себя перефразировав известные строки классика – «Беликов – это голова». В ответ голова Беликова мне кивнула и нацепила на свой нос очки.

Ординаторская была пуста. Веденский ушел в операционную, Кулагин в палаты. На стене, между шкафом с инструментами и полкой с журналами, висел телефонный аппарат. Деревянный ящик с никелированным звонком наверху, рычагом вызова сбоку и рожком на витом шнуре. Под аппаратом была прикреплена картонка с номерами: полицейский участок, пожарная команда, несколько аптек, канцелярия больничного управления.

Номера завода «Треугольник» на картонке, разумеется, не было. Я достал записную книжку, нашел страницу, куда записал контору Утемана после нашей первой встречи. Номер 2–47–15.

Снял рожок с крючка. Приложил к уху. Повернул рычаг вызова на один полный оборот. Пауза. Щелчки, потрескивание, потом женский голос, ясный и деловитый:

– Центральная. Какой номер?

– Два, сорок семь, пятнадцать.

– Соединяю.

Щелчок. Длинная пауза. Гудение в трубке, едва уловимое. Потом звук соединения, и мужской голос, четкий, официальный:

– Контора Товарищества резиновой мануфактуры «Треугольник». Слушаю.

– Добрый день. Моя фамилия Дмитриев, у меня с Францем Францевичем подписан контракт на производство медицинских изделий и у меня есть предложение на другой контракт. Мне необходимо переговорить с ним. Или условиться о встрече.

– По какому конкретно делу?

– По продолжению нашего совместного проекта. Он в курсе. Дыхательная трубка.

– Франц Францевич занят. Не могли бы вы перезвонить через три часа?

– Мог бы, но боюсь, договор тогда уйдет в «ПровОдник»…

Ненавистное на заводе слово опять сработало. Не удивлюсь, если у Утемана безлунными ночами колют фотографии руководителей главного конкурента иголками и раз в месяц торжественно сжигают сделанный из спичек макет этого предприятия.

– Нет, ни в коем случае! Одну минуту!

Ну, подожду. Минута – не три часа, а значительно меньше. Я стоял, прижимая рожок к уху, и слушал тихое потрескивание. Потом голос вернулся:

– Франц Францевич может принять вас сегодня в двенадцать часов. Вас устроит?

– Вполне. Благодарю.

– Пропуск будет на проходной. Дмитриев, верно?

– Верно.

Я повесил рожок на крючок.

Без четверти одиннадцать. Полтора часа. Нужно было забрать мешок с тренажером и Тимофея.

Тот был у себя в мастерской. Трезвый. Отлично.

– Тимофей, бросай напильник. Едем на завод «Треугольник».

– Зачем?

– Будем показывать наш дыхательный мешок инженерам. Ты его собирал, ты и объяснишь, что к чему.

Тимофей вытер руки ветошью, посмотрел на меня с сомнением.

– А инженеры-то заводские не засмеют? Я ведь самоучка, Вадим Александрович. У меня вот, – он показал свои ладони, – мозоли вместо дипломов.

– Засмеют – уйдем. Но вряд ли. Собирайся.

Мешок и тренажер я упаковал в холщовый мешок. Футбольная камера с системой клапанов и прочее. И отдельно в небольшой ящик тренажер.

Мы вышли через задние ворота и взяли извозчика.

До Обводного канала, где располагался завод, ехали минут сорок. Тимофей сидел прямо, сжимая мешок на коленях, и крутил головой по сторонам. Видно было, что он на заводе «Треугольник» никогда не бывал и заранее волновался.

Завод занимал целый квартал рядом с Обводным каналом. Длинные кирпичные корпуса, трубы, ворота с чугунными створками. У проходной стоял вахтер в форменной тужурке. Я назвал фамилию, он сверился со списком, кивнул. Нас провели через двор к административному корпусу.

Широкая лестница, чистые полы, запах типографской краски. Молодой немец в пенсне встретил нас в приемной, попросил подождать. Через пять минут дверь кабинета открылась, и меня пригласили войти. Тимофею велено было подождать.

Утеман сидел за массивным письменным столом.

– Господин Дмитриев. Рад видеть. Присаживайтесь. Что привело вас сюда?

– Франц Францевич, – начал я, – мы с вами договорились о производстве дыхательных трубок. Завод уже приступил к работе?

– Формы отлили, пробную партию делаем на этой неделе. Привезут вам образцы на утверждение.

– Благодарю. Но я приехал не по поводу трубок. У меня есть второе устройство, которое решает ту же задачу, но иным способом. И лишено нескольких серьезных недостатков трубки.

Утеман чуть подался вперед.

– Интересно.

Я спросил разрешения пригласить Тимофея, Утеман сказал «да, конечно», Тимофей вошел и достал наш резиновый мешок.

– Это ручной дыхательный аппарат, – сказал я. – Принцип простой. Врач сжимает мешок рукой, воздух нагнетается в легкие пациента через трубку. Не нужно дышать ему в рот. Никакого риска заражения, гораздо меньше усталости. Врач может вентилировать больных часами.

Утеман взял мешок, повертел в руках. Нажал, отпустил. Камера чуть просела, но дощечки и пружинки, которые Тимофей приладил по бокам, распрямили ее обратно. Воздух с тихим шипением втянулся внутрь.

– Но есть проблема, – продолжил я. – Если врач сожмет мешок слишком сильно, давление может повредить легкие. Альвеолы, мельчайшие пузырьки, из которых состоит легочная ткань, не выдерживают избыточного давления и рвутся. Это смертельно.

Я показал на латунный цилиндр, привинченный к выходной трубке.

– Поэтому здесь стоит предохранительный клапан. Когда давление превышает сорок сантиметров водяного столба, пружина сжимается, клапан открывается и стравливает лишний воздух наружу. Со свистом, чтобы врач слышал.

– Покажите.

Я сжал мешок резко, со всей силы. Латунный клапан свистнул, выбросив струю воздуха. Утеман кивнул.

– А это, – я достал из мешка керосиновый бидон и стеклянную трубку, – тренажер. Чтобы врач научился сжимать мешок с правильным усилием и не доводил до срабатывания клапана. Перестраховка, вдруг клапан засорится или выйдет из строя по другим причинам.

Утеман слушал, не перебивая. Потом взял бидон, постучал по нему костяшкой пальца, заглянул внутрь.

– Господин Дмитриев, я не врач. Но я двадцать лет произвожу резиновые изделия и понимаю, когда передо мной вещь, которую будут покупать. Вашу трубку будут покупать. И этот мешок тоже будут покупать. Может быть, даже охотнее, чем трубку.

– Поэтому я здесь. Мне нужна помощь в разработке промышленного образца. То, что вы видите, это прототип. Кустарный. Футбольная камера, аптечные трубки, самодельный клапан. Работает, но патентовать в таком виде бессмысленно.

– Слабая привилегия, – кивнул Утеман, затем откинулся в кресле, побарабанил пальцами по столу.

– Что вы предлагаете?

– Ваши инженеры помогут мне переработать конструкцию для серийного производства. Правильные материалы, правильные допуски, надежные клапаны. Я получу образец, который можно запатентовать. А после этого мы заключим договор на производство. С вашим заводом. На тех же условиях, что и с трубками.

– Авторские отчисления с каждого проданного изделия?

– Да.

Утеман помолчал. Посмотрел на мешок, на клапан, на бидон.

– Хорошо. Я дам вам инженера. Лучшего, который у меня есть. Шварц, из берлинской школы. Вы сядете с ним сегодня, сейчас, и проработаете все до последнего винта. После этого патентуйте. Когда привилегия будет у вас на руках, приходите ко мне, и мы поговорим о производстве.

Он нажал кнопку на столе. Через минуту вошел секретарь.

– Пригласите ко мне Генриха Карловича.

Секретарь кивнул и вышел. Утеман повернулся ко мне.

– Шварц, повторю, толковый инженер. Не стесняйтесь спорить с ним, если он предложит что-то, что противоречит вашим медицинским требованиям. Он привык к промышленной логике, а вы знаете, что нужно врачу. Истина посередине.

– Благодарю вас, Франц Францевич.

– Не благодарите. Это решение будет полезно нам всем.

Он встал, протянул мне руку.

Шварц оказался высоким тощим немцем лет тридцати пяти, с длинным лицом и аккуратными бакенбардами. Глаза за толстыми стеклами пенсне смотрели цепко и внимательно. Говорил он по-русски правильно, но, в отличии от Утемана, с заметным акцентом, и часто вставлял немецкие технические термины.

Его кабинет был вдвое больше кабинета Утемана и в сто раз беспорядочнее. Чертежные столы, рулоны кальки, образцы резины на полках, стальные формы, измерительные приборы. На стене висел плакат с разрезом вулканизационного пресса.

– Покажите, – сказал Шварц, сев за стол и пододвинув к себе лист чистой кальки.

Я выложил перед ним мешок и начал объяснять. Тимофей стоял рядом и показывал внутреннее устройство клапана, разобрав его прямо на столе. Шварц слушал, задавал вопросы, делал быстрые карандашные наброски. Через несколько минут он отложил карандаш и посмотрел на меня.

– Принцип ясен. Замечания, если позволите. Первое. Ваш предохранительный клапан работает на витой пружине. Это ненадежно. Пружина устает, теряет упругость, калибровка сбивается. Через полгода ваш клапан будет срабатывать при тридцати сантиметрах вместо сорока, или наоборот, при пятидесяти.

– Что предлагаете?

– Пластинчатый клапан. Тонкая металлическая пластина определенной толщины, закрепленная над отверстием. Давление отгибает ее ровно на столько, на сколько позволяет жесткость металла. Не нужна пружина, не нужна регулировка. Жесткость пластины задается раз и навсегда на заводе, при изготовлении.

– А точность?

– Плюс-минус два сантиметра водяного столба. При правильном подборе металла и толщины.

Я кивнул. Это было лучше, чем мой вариант. Но я, в принципе, и относился к своему варианту, как к черновому.

– Второе, – продолжил Шварц. – Впускной и выпускной клапаны. У вас они сделаны из кусочков резины, вручную вырезанных. Для серийного производства это не годится. Нужны штампованные мембраны одинаковой толщины и эластичности.

– Согласен.

– Третье. И самое главное.

Он взял камеру, сжал, отпустил. Камера медленно расправилась, дощечки щелкнули.

– Вот это все, – Шварц ткнул пальцем в дощечки и пружинки, – не нужно.

– Без них камера не расправляется сама. Врач сжал мешок, выдавил воздух, а дальше? Мешок должен набрать воздух обратно, – сказал я, хотя понимал, к чему он клонит.

– Именно. Но не с помощью этих подпорок. Послушайте. У вас здесь обычная футбольная камера. Она мягкая, тонкостенная, предназначена для того, чтобы ее надувать изнутри и пинать ногой. Она не предназначена для того, чтобы расправляться самостоятельно. Поэтому вам и пришлось городить каркас.

Он встал, подошел к полке и снял оттуда несколько образцов резины разной толщины.

– Мы делаем другой мешок. Из специальной резиновой смеси с повышенным содержанием каучука и точно рассчитанной толщиной стенки. Стенка достаточно жесткая, чтобы после сжатия мешок сам принимал прежнюю форму и всасывал воздух через впускной клапан. Достаточно мягкая, чтобы врач мог сжать его одной рукой без чрезмерного усилия.

– То есть сама резина сама должна работать как пружина.

– Именно так, да. Мы делаем специальную форму для вулканизации. Мешок выходит из пресса уже нужной жесткости. Никаких дощечек, никаких пружин, никаких лишних деталей. Только мешок, клапаны и соединительная трубка.

Я посмотрел на Тимофея. Тот важно и понимающе закивал.

– Это ведь меняет все, Вадим Александрович, – сказал он. – Вдвое меньше деталей. Вдвое проще.

– Генрих Карлович, а форма мешка? – спросил я. – Сферическая, цилиндрическая, овальная?

– Овальная, сплюснутая с боков. Чтобы удобно ложилась в руку. Мы подберем точные размеры под мужскую ладонь, но со скидкой на то, что работать с ним будут и женщины-фельдшеры. Объем полтора литра, вы правильно рассчитали, этого достаточно.

Следующие два часа мы работали втроем. Шварц чертил, я объяснял.

Отдельно проработали тренажер. Шварц предложил заменить керосиновый бидон на штампованный жестяной цилиндр стандартного размера, а самодельный стеклянный манометр на промышленную стеклянную трубку со шкалой. Резиновый пузырь внутри оставили, он эффективно имитировал сопротивление легочной ткани.

Скоро (а если точнее, то не очень), на столе лежали два комплекта чертежей: дыхательный мешок и тренажер. Шварц расписался на каждом листе, поставил дату. Тимофей смотрел на чертежи молча, почти с благоговением. Увидел, как его кустарная поделка превратилась в настоящий прибор.

Мы попрощались со Шварцем. Он пожал мне руку и сказал, чтобы я не тянул с заявкой, время, по его словам, это единственный ресурс, который нельзя купить.

* * *

Они встретились в дальнем конце Елагина острова, где аллеи переходили в нехоженые тропинки между старыми дубами. Михаил выбрал это место сам: ни случайных прохожих, ни кого-то еще. Только вороны да мокрая листва под ногами.

Григорий Семёнович ждал у скамейки, сняв шляпу. Невысокий, плотный, с залысинами и аккуратной бородкой клинышком. Увидев Михаила, вскочил, как гимназист, когда в кабинет входит преподаватель.

– Благодарю, что приехали, – сказал Михаил. Он огляделся и двинулся по тропинке вглубь рощи. Григорий Семёнович молча пошел рядом.

Некоторое время шли без слов. Михаил заговорил первым.

– Мальчишка, у которого взорвалась бомба. Вы знаете, о ком я.

– Конечно знаю.

– Он жив. Его забрали из больницы, и сейчас его прячут. Вопрос в том, где и как долго это продлится.

Григорий Семёнович промолчал, ожидая продолжения.

– Меня беспокоит не то, что он жив, – сказал Михаил. – Меня беспокоит то, что он может заговорить. Он знает, кто с ним общался. Он знает, от кого получил материалы. Пока он был готов умереть, это не имело значения. Но теперь, полагаю, обстоятельства изменились.

Он помолчал.

– Взрыв в собственных руках, ожоги, операция, долгое выздоровление. Такие вещи отнимают решимость. Человек, который вчера шел на смерть, сегодня хочет жить. А человек, который хочет жить, делает глупости.

– Вы полагаете, он сдаст тех, кто стоит выше? – спросил Григорий Семёнович.

– Я полагаю, что по цепочке могут выйти на всех нас. Либо полиция, если мальчишка заговорит на допросе, либо его отец, который, насколько мне известно, в ярости от того, что кто-то вложил его сыну бомбу в руки, и от него можно ожидать чего угодно.

Тропинка повернула. Впереди открылась маленькая поляна, заросшая пожухлой травой. Михаил остановился.

– Мне нужно знать, где он находится.

– Это может оказаться непросто, – осторожно заметил Григорий Семёнович. – Его увезли и спрятали.

– У меня есть мысль. Не уверен, что она верна. Говорю вам это как человек, привыкший не доверять даже собственным гипотезам, пока они не подтверждены. Но я не исключаю следующего.

Он повернулся к собеседнику.

– Операция, которую провели мальчишке, была сложной. Прокол горла, трубка, какие-то манипуляции, которые местный врач повторить не в состоянии. Самое разумное для людей отца – сделать так, чтобы тот, кто оперировал, продолжал за ним присматривать.

Григорий Семёнович чуть наклонил голову.

– Вы думаете, они привлекут больничного врача?

– Я думаю, они уже это сделали или сделают в ближайшее время. Как его фамилия? Дмитриев?

– Дмитриев.

– Вот. Последите за ним. Решите этот вопрос. Куда ходит, куда ездит, с кем встречается. Только осторожно, Григорий Семёнович. Никакой спешки. Любая неловкость обернется для нас бедой.

– Понимаю.

– Возможно, Дмитриев сам выведет нас к тому месту, где прячут мальчишку. А дальше будет видно.

Григорий Семёнович надел шляпу и коротко кивнул.

* * *

* * *