Текст книги "Петербургский врач 4 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Воздух со свистом пошел через трубку. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Грудная клетка поднялась и опустилась. Еще раз. Еще.

Парень дернулся. Руки его заскребли по столу. Тело начало расслабляться. Синева отступала, сначала с пальцев, потом с губ. Он был без сознания, но дышал. Со свистом через трубку, но дышал.

Трофимов выдохнул и перекрестился.

Лебедев стоял рядом и смотрел на шею парня. На маленький надрез, из которого торчала трубка. Крови почти не было. Несколько капель на коже.

– Ну ты даешь, Вадим Александрович, – сказал он и покачал головой. – Это что было?

– Прокол перстнещитовидной мембраны. Ниже хряща, выше перешейка. Там нет сосудов. Там ничего нет, только мембрана и трахея.

– Сколько ты это делал? Минуту?

– Секунд тридцать, наверное. Может даже меньше.

Лебедев помолчал. Потер подбородок.

– А я бы резал по классике. И скорее всего потерял бы его. Пока раздвинул, пока перешеек оттянул…

– Классическая трахеотомия тоже хороша. Но не при экстренном отеке. Там нет времени.

– Нет времени, – повторил Лебедев задумчиво. Потом встряхнулся. – Ладно. С парнем что будем делать?

Мы оба посмотрели на лежащего. Ожог дыхательных путей. Возможно, повреждение легких горячим воздухом. Без сознания. Трубку трогать нельзя, пока отек не спадет, а спадет он не скоро. Сутки, двое. Может больше.

– Обработать ожоги. Повязки. Наблюдать, – сказал я. – Если повезет, к утру придет в себя.

– Если повезет, – согласился Лебедев. – Но это все потом. Сначала другое. Мне надо позвонить в полицию.

– Зачем?

Лебедев посмотрел на меня как на ребенка.

– Вадим Александрович. Взрыв посреди ночи. Молодой человек с травмами, характерными для близкого взрыва. Его не осколками посекло. Его не разорвало. Он был рядом, но не на улице. Одежда домашняя, ботинки комнатные. Он был в помещении, где взрыв.

Лебедев замолчал, давая мне время додумать. Да, правильно. Он сидел. Он сидел лицом к источнику взрыва. Не случайный прохожий, которого зацепило на улице. Он работал с чем-то. Собирал что-то. И это что-то рвануло.

– По закону, – продолжил Лебедев, – в случае поступления пациента с криминальными повреждениями мы обязаны уведомить полицию. Немедленно. Не утром, не на следующий день. Сейчас. Иначе нам с вами потом такое устроят, что мало не покажется.

– Согласен. Звоните.

– Позвоню и сразу вернусь.

Лебедев кивнул и вышел. Телефонный аппарат стоял в ординаторской.

Мы с Трофимовым остались в операционной. Парень дышал через трубку. Тихо, почти неслышно, но дышал.

– Как думаете, выживет? – спросил Трофимов наконец.

– Если легкие не обожжены глубоко, шанс есть. Трубку оставим до спадения отека. Главная опасность сейчас, это пневмония. Горячий воздух повредил слизистую, а поврежденная слизистая это открытые ворота для инфекции.

Трофимов кивнул.

Прошло минут десять. Лебедева не было. Я закончил обработку ожогов, наложил повязки. Парень лежал тихо, дышал ровно. Пульс слабый, но ритмичный. Пятнадцать минут. Лебедев не возвращался.

Что-то долго он. Телефонный аппарат стоял в ординаторской. Снять трубку, назвать номер, дождаться соединения. Станция ночью работает медленно, это понятно. Соединяющие барышни сонные и уставшие. Но пятнадцать минут?

Потом из коридора донесся звук. Сдавленный возглас. И тишина.

– Что это? – Трофимов озадаченно поднял голову.

– Не знаю. Пойду посмотрю. Вы останьтесь с ним.

Я вышел в коридор. Темно. Длинный коридор второго этажа: двери палат по обе стороны, в конце лестница вниз. Тихо. Ни звука.

– Николай Сергеевич?

Голос ушел в пустоту. Никто не ответил. Я дошел до ординаторской. Открыл дверь. Никого. А где Лебедев? Что происходит?

Столы, стулья, диван с моей подушкой. Книга Лебедева лежала раскрытая страницами вниз. Увидел картинку на обложке – охотник наставляет двустволку на бросившегося к нему льва. Должно быть, что-то приключенческое. Телефонный аппарат на стене. Трубка висела на рычаге. Если он звонил, то уже повесил. Если не звонил…

Окно закрыто. Никаких следов, что Лебедев сюда заходил.

Где он? Вышел во двор? Пошел в приемный покой?

Я вышел из ординаторской, прошел по коридору и увидел их.

Двое. Оба в темных пальто. Лица замотаны шарфами до глаз. И главное – в руках у обоих поблескивали револьверы.

Не уличная шпана. Точно не она. Одежда хорошая, хоть я не слишком разбираюсь в ней. Тот, что у стены, был повыше, худой. Другой ниже и шире в плечах.

Широкоплечий навел на меня ствол.

– Стой. Не двигайся.

Я остановился. Руки не поднял, просто держал на виду. Сердце стучало, но голова работала ясно. Не, револьвер – не нож, штука поопасней, геройствовать надо только в самом крайнем случае.

Высокий метнулся мимо меня в операционную. Я услышал, как вскрикнул Трофимов. Потом тишина. Полминуты или меньше.

Высокий выбежал обратно. Глаза – безумные. Револьвер в его руке ходил ходуном.

– Они убили его! – голос сорвался на крик. – Они разрезали ему горло! Он мертв! Он не дышит! Фельдшер сказал, что это ты его резал!

Он ткнул стволом в мою сторону. Руки у него тряслись.

– Тебе конец. Я убью тебя прямо здесь, в этом коридоре.

* * *

Я решил внести новое слово в иллюстрации на АТ)). Теперь сюжеты некоторых рисунков будут продолжаться в последующих. Что-то вроде цикла! Картинка ниже – первая из нескольких на тему этого замечательного будильника и его гениального изобретателя.

* * *

Глава 7

Дуло смотрело мне в грудь. Револьвер. Наган. А рука-то как трясется. Кокаинист, что ли?

– Ты его убил, – прошипел он.

– Он дышит, – ответил я. Голос вышел спокойнее, чем ожидал от себя. – С чего вы взяли, что он мертв?

– Я проверил. Он не дышит.

– Вы врач?

Вопрос был наглый, но уместный. Не врач мог не разобраться в происходящем. Парень вполне мог жить. Но ожоги дыхательных путей, отек гортани – это не шутка. Он и впрямь мог умереть. Запросто мог.

– Пойдемте, – сказал я. – Посмотрим. Вы могли ошибиться.

Бандит (будем именовать его пока так) ткнул стволом мне в ребра. Не то чтобы больно, но неприятно. Мы зашли в операционную.

На столе лежал их товарищ (или кто он им). Грудная клетка действительно не двигалась. Или мне показалось, что не двигалась.

У меня похолодело внутри. Фельдшер стоит, молчит. Лицо испуганное дальше некуда.

Бандит обошел стол, посмотрел на парня и повернулся ко мне. Револьвер в опущенной руке.

– Ну?

Я шагнул к столу. Трубка стояла в трахее, ее конец торчал из прокола на шее, как карандаш. Я попробовал пульс, затем наклонился, приложил ухо к груди. Сердце билось. Слабо, но билось. Дыхательные шумы были, хотя едва различимые. Грудная клетка двигалась, просто амплитуда была настолько мала, что разглядеть сложно.

Ладно. Дышит. Живой. Пока живой.

Нужно было показать это наглядно, потому что мои слова для человека с револьвером ничего не стоили. Я взял со стола металлический лоток. Поднес его к наружному концу трахеальной трубки и подержал. Через две секунды на холодной поверхности появилось крохотное пятно конденсата. Выдох.

– Видите? – я показал лоток. – Запотевание. Это выдыхаемый воздух. Мертвые не выдыхают.

Бандит подошел ближе. Посмотрел на лоток. Потом на трубку. Потом на меня.

– Ладно, – сказал он. – Ладно.

Но револьвер убирать не стал.

В этот момент дверь операционной открылась. Второй ввел Прохора. Сторож был бледен, без фуражки, волосы растрепаны. В руках он нес сложенные брезентовые носилки. Видимо, взяли из приемного покоя.

– Перекладывайте, – приказал первый.

Прохор посмотрел на меня. Я пожал плечами и кивнул. Мы вдвоем развернули носилки и поставили рядом со столом. Забирать пациента с трахеальной трубкой, с ожогами дыхательных путей, без кислородной подушки, без запаса камфоры, без перевязочного материала – занятие опасное.

– Послушайте, – сказал я господам с револьверами. – У него отек гортани. В трахее стоит трубка. Если ее сместить, он задохнется. Ему нужен врачебный уход. Перевязки и все такое. Если вы его увезете, он умрет.

Первый смотрел на меня несколько секунд, потом сказал:

– Это не твое дело.

Коротко и даже без злости.

Мы с Прохором переложили пострадавшего на носилки. Я старался действовать аккуратно, поддерживая голову, следя за трубкой. Прохор помогал молча, руки у него были как лопаты, но двигался он осторожно.

Первый кивнул второму. Тот взял носилки за передние ручки, Прохор за задние. Они пошли к выходу. Первый двигался впереди, открывая двери. Я вышел в коридор следом. Странно, что меня не заставили тащить. Или, когда свой несет, надежнее? Меньше шансов, что уронят?

– Стой здесь, – сказал мне второй.

Я остановился. Стоял в темном коридоре и смотрел, как они несут носилки к выходу. Парадная дверь была открыта. За ней, в темноте двора, стояла коляска. Извозчичья пролетка с поднятым верхом. Лошадь переступала с ноги на ногу. На козлах сидел возница, лица, разумеется, не разглядеть.

Они вынесли носилки во двор. Осторожно перегрузили обожженного в коляску. Как именно, я не видел, было слишком темно. Потом первый забрался в пролетку. Копыта застучали по булыжнику. Коляска выехала за ворота и повернула направо, к Таврической.

Второй бандит тоже пошел к выходу.

– А где врач? – спросил я.

– Какой врач?

– Вы не могли его не видеть. Был врач. Что с ним?

– А, этот. – Он мотнул головой в сторону подвальной лестницы. – Запер его внизу. Велел сидеть тихо. Жив, не беспокойся.

И он вышел за дверь. Тишина. Наверное, его подберут по дороге.

Я постоял. Секунд десять – пятнадцать. Прислушался. Ни шагов, ни голосов. Потом пошел к подвальной лестнице.

Лебедев лежал на спине, на лавке, подложив под голову ладони. Абсолютно спокоен. Дремал, наверное.

– Забрали? – спросил он. Догадался однако, что происходит.

– Забрали.

– Живой?

– Когда выносили, был живой.

Лебедев потер подбородок.

– Непростой парень. Кто бы он ни был, за ним приехали.

– Непонятно это, – сказал я. – Неужели эсеры так дорожат своими людьми? Я думал, они у них расходный материал. То, что приносится ы жертву.

– Да, тут и впрямь что-то нечисто.

Мы поднялись наверх. В коридоре было пусто. Прохор вернулся, стоял у двери приемного покоя, прислонившись к стене. Увидев нас, выпрямился.

– Уехали господа бандиты?

– Уехали… – ответил Прохор. – Только то не бандиты, а бомбисты, думаю. Не похожи они на бандитов.

– Николай Сергеевич, вы в полицию звонили? – спросил я Лебедева.

– Не успел. Я дошел до аппарата, снял трубку. И тут в приемную вошли. Положил трубку обратно, поднял руки. Не бросаться же на револьвер.

– Надо звонить сейчас.

– Именно.

Лебедев прошел в ординаторскую. Я слышал, как он крутит ручку аппарата, как просит соединить с полицейским участком. Изложил суть коротко: доставлен пациент с ожогами криминального характера, предположительно пострадавший при изготовлении взрывного устройства. Группа вооруженных лиц забрала пациента. И добавил от себя, со свойственной иронией – а там решайте сами, приезжать или нет.

Потом повесил трубку и вышел.

– Прохор, – сказал Лебедев. – Ноги в руки. Идешь к Александру Павловичу домой. Помнишь адрес?

– Помню.

– Бегом. Скажешь, в лечебнице происшествие, расскажи коротко, что случилось, пусть идет немедленно. Сейчас к нам заявится полиция.

Прохор надел фуражку и вышел.

Мы остались вдвоем. Лебедев сел на стул в ординаторской и вытянул ноги. Я прислонился к подоконнику. На дворе была темень. Часы показывали двадцать минут второго.

– Кстати, – сказал Лебедев, – ваш разрез они не оценили. А зря. Чистая работа.

– Спасибо, Николай Сергеевич. Утешили.

Он усмехнулся.

Первым пришел городовой. Здоровый мужик в шинели, при шашке. За ним околоточный надзиратель, невысокий, худощавый, с блокнотом. Они поговорили с нами, обошли всю больницу.

Через пятнадцать минут пришел Беликов. Прохор семенил за ним.

– Докладывайте, – сказал Беликов.

Лебедев доложил. Кратко, по существу, без эмоций (а чего теперь волноваться). Привезли парня с ожогом дыхательных путей, Дмитриев ловко проколол ему горло, вставил трубку, то есть спас. Вооруженные люди, револьверы, забрали пациента. Похоже, что готовил бомбу, но что-то пошло не так.

Охранка приехала через полчаса. Трое. Двое в штатском, один в жандармском мундире. Старший, чиновник лет сорока, невысокий, с аккуратными усами, представился ротмистром Шевцовым. Глаза цепкие, внимательные, как у хорька.

Шевцов опросил всех по очереди. Начал с меня.

– Расскажите по порядку, – сказал Шевцов. – С самого начала.

Я рассказал все, что видел и знал.

Шевцов все записывал.

– Опишите пациента. Рост, сложение, волосы.

– Молодой. Лет двадцати. Среднего роста. Худощавый. Волосы темные, черты лица обыкновенные, не присматривался, но на рабочего не похож.

– Так нас не устраивает, – сказал Шевцов. – давайте поподробнее. Какой лоб, нос и прочее. Нам надо узнать, кто это, сами понимаете.

И через несколько минут общими усилиями мы составили словесный портрет.

– Одежда?

– Не рассматривал, но дорогая. Я ее срезал, сейчас в мусоре, если его еще не выбросили.

Шевцов кивнул жандарму. Тот быстро вышел, очевидно, побежал забирать одежду.

– Он что-нибудь говорил? Имя, адрес? Может быть, бредил?

– Он был практически без сознания с момента доставки. Не произнес ни слова. Привез его обычный ночной извозчик. Пожилой, бородатый. Было темно. Он сказал, что подошел к нему этот парень на улице, попросил отвезти в больницу, а по дороге ему становилось все хуже.

Шевцов помолчал.

– Пожалуйста, вспомните все, что имело значение. Это очень важно. Мы уже осмотрели квартиру, где произошел взрыв. Там были химикаты, лабораторное оборудование. Часть взрывчатого вещества сдетонировала. Комната выгорела.

Он развел руками.

– Но никаких документов. Ни в квартире, ни в одежде. Ничего, что указывало бы на личность. Комнату снимал скорее всего по подложному паспорту, хозяйка запомнила только имя, и то, вероятнее всего, вымышленное. Соседи по лестнице не знают ни как его зовут, ни чем он занимался. Говорят, тихий, вежливый.

После опроса остальных Шевцов встал, одернул сюртук.

– Если вспомните что-то еще, любую деталь, сообщите в охранное отделение. На мое имя. Бомбисты забрали своего товарища затем, чтоб мы не узнали, кто он. Случай, говоря вашим медицинским языком, очень нетипичный.

Он положил на стол визитную карточку. Повернулся к Беликову:

– Александр Павлович, я попрошу вас и ваших сотрудников явиться, когда это будет необходимо, для официального допроса следователем после возбуждения уголовного дела.

Беликов кивнул.

Охранка ушла. Городовой остался дежурить у ворот. Околоточный ушел вместе с жандармами.

Беликов стоял в коридоре, сцепив руки за спиной. Лебедев курил у открытого окна. Прохор сидел на скамье у стены и, кажется, дремал.

– Николай Сергеевич, – сказал Беликов, – идите спать. Вадим Александрович, вы тоже. Утром разберемся. Нам с вами в эту историю чересчур лезть не нужно.

После ночного дежурства я добрался до дома к семи утра. Уснул сразу. Без снов, без мыслей, как провалился в яму.

Проснулся от того, что солнце било в глаза. Часы показывали десять. Хорошо хоть не проспал! Полтора часа в запасе, плюс еще на дорогу, чтоб не спешить. Встреча у Лыкова назначена на полдень.

Умылся холодной водой, побрился, надел чистую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое, но терпимо. Придает лицу серьезности. Наверное.

Графиня перехватила меня на лестнице.

– Вадим Александрович, вы бледный какой-то. Завтракали?

– Не успел, Аграфена Тихоновна.

– Зайдите, я вам каши оставила. Стоит на плите, теплая еще.

Отказываться не имело смысла. Графиня в таких случаях обижалась, а ссориться с хозяйкой дома из-за тарелки каши мог только дурак. Она оказалась гречневая, с маслом. Я съел ее за три минуты, поблагодарил и вышел.

На улице было прохладно. Небо висело высоко и бледно, будто выцветшее. Торопиться не стоило, до окружного суда двадцать минут ходу, а время позволяло. Но ноги сами несли быстрее обычного.

Рахманов. Тот самый чиновник, которого я выдернул из-под бомбы полтора месяца назад. Лыков сказал, что он вернулся из-за границы и хочет встретиться и поблагодарить. Ну ладно, пусть благодарит. Но я шел к нему не за благодарностью, а с надеждой, что человек с его положением может помочь снять проклятый циркуляр о неблагонадежности. Вдруг получится так: один звонок, одно письмо, одна записка нужному человеку, и вся извековская паутина рассыплется.

Надежда дурацкая. Я это понимал. Но она все равно сидела где-то под ребрами.

К зданию окружного суда я подошел без четверти двенадцать. Поднялся по знакомой лестнице, прошел по коридору мимо дверей с табличками. Возле кабинета Лыкова остановился.

За дверью разговаривали. Несколько голосов, не разобрать слов. Один голос точно принадлежал Лыкову – низкий, с характерной неторопливой и даже ироничной интонацией. Остальных я не знал.

Присел на деревянную скамью у стены. Скамья стояла здесь для свидетелей и просителей, отполированная сотнями задов до тусклого блеска. Мимо прошел судебный пристав с папкой под мышкой, покосился на меня и пошел дальше.

Ровно в двенадцать дверь открылась. Лыков выглянул, увидел меня и кивнул.

– Входите, Вадим Александрович. Вас ждут.

У стола сидели трое. Первого я узнал не сразу. Человек лет сорока пяти, среднего роста, в дорогом темном костюме. Лицо утомленное, с глубокими складками у рта. Глаза умные, но погасшие, как бывает у людей, которые долго не высыпались или слишком долго жили в напряжении. Рахманов. В тот день, возле кареты, я его толком не рассмотрел. Не до того было. Студент Дашков, бомба, мостовая под коленями, и все это за несколько секунд. А теперь Рахманов сидел передо мной при полном свете, в спокойной обстановке.

Рядом с ним расположился человек в безупречном сюртуке, с аккуратной бородкой и портфелем из хорошей кожи. Адвокат, определил я. Есть в их породе что-то узнаваемое. Манера сидеть ровно, держать руки на виду, смотреть с профессиональным вниманием, не выражая ничего.

Третий стоял чуть в стороне, у окна. Крепкий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, коротко стриженный, с прямой спиной и неподвижным лицом. Руки сложены за спиной. Стоял так, как стоят люди, привыкшие стоять долго и в любой момент готовые двигаться. Бывший военный. Или даже действующий. Охрана.

На столе перед Лыковым лежал протокол, листы исписаны его аккуратным почерком. Видимо, следователь опрашивал Рахманова о покушении. Дело Дашкова до сих пор длится, и показания потерпевшего нужны для суда.

Рахманов поднялся мне навстречу. Лыков сделал жест рукой.

– Позвольте представить: Вадим Александрович Дмитриев. Тот самый молодой человек, о котором мы говорили.

Рахманов шагнул ко мне и протянул руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

– Сергей Николаевич Рахманов, – сказал он. Голос негромкий, хрипловатый. – Я хотел видеть вас с того самого дня. Давайте поговорим. Здесь тесно, если Петр Андреевич не возражает, выйдем на воздух?

Лыков не возражал. Он вообще смотрел на нас с выражением человека, который сделал свое дело и теперь наблюдает со стороны. Адвокат встал, застегнул портфель, коротко поклонился мне и Рахманову.

– Сергей Николаевич, я вас более не задерживаю. Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

– Благодарю вас, Константин Львович.

Адвокат вышел. Рахманов повернулся к своему охраннику.

– Семен, подождите здесь. Мы с Вадимом Александровичем пройдемся.

Охранник кивнул, не изменившись в лице.

Мы вышли на улицу. Рахманов надел шляпу и некоторое время молчал. Шли в сторону Невского, не торопясь. Он шел чуть ссутулившись, глядя перед собой. Прохожие обтекали нас, как вода.

– Вадим Александрович, – начал он наконец. – Вы спасли мне жизнь. Мне и моей семье. Жена, ребенок, они были в карете. Вы это знаете. Я знаю. И Петр Андреевич знает.

Я промолчал. Что тут скажешь. «Не стоит благодарности»? Глупо.

– Петр Андреевич рассказал мне вашу историю, – продолжил Рахманов. – Про Извекова. Про циркуляр. Я слышал об обоих Извековых и прежде. Слышал много, но хорошего – мало. Алексей Сергеевич, насколько мне известно, шарлатан и мошенник. Его дядя был одним из самых коррумпированных чиновников в ведомстве, и это говорю вам я, человек, который двадцать пять лет прослужил в системе и видел всякое.

Он помолчал. По мостовой громыхал трамвай. Извозчик ругался с ломовым, перегородившим проезд.

– Но помочь вам с этим вопросом я не в состоянии, – сказал Рахманов. – После покушения я подал в отставку. Не сразу, за границей еще надеялся, что отойду, вернусь. Но нет. Не вернусь.

Он остановился, достал портсигар, открыл его, посмотрел на папиросы и закрыл, не взяв. Сунул обратно в карман.

– Знаете, Вадим Александрович, мне ведь давно пятый десяток. Двадцать пять с лишним лет на государственной службе. Начинал мелким чиновником в канцелярии, дослужился до действительного статского. Думал, чего-то добился. А потом студент с бомбой стоит в десяти шагах от моей кареты, а в карете жена и дети. И вы знаете, что самое скверное?

– Нет.

– Я почти уверен: покушение организовали не эсеры. То есть формально да, бомбист их. Но предложил убрать меня кто-то из наших. Из ведомства. Люди, которым я стоял поперек дороги. Которые хотели мое место.

Он говорил это без злости и даже без горечи. Просто констатировал, как врач констатирует диагноз, когда уже поздно лечить.

– Я устал, – сказал Рахманов. – Устал от этой бесконечной войны. Подсиживания, грызня, интриги, доносы. Каждый день как на минном поле. И ради чего? Ради того, чтобы тебя убили свои же? Пусть теперь там будет кто хочет. Пусть сидят, пусть делят места, пусть подсиживают друг друга. Меня это больше не касается. Я хочу уехать с семьей куда-нибудь в тихое место и просто жить.

Мы прошли еще немного и остановились.

– Поэтому повлиять на ведомство я уже не могу, – продолжил он. – У отставного чиновника нет рычагов. Он вмиг становится никому не нужен. Тем более сейчас, когда там идет передел, новые люди рассаживаются по кабинетам, и никто не станет слушать человека, который ушел. Мне жаль. Вы заслуживаете большего, чем я в состоянии для вас сделать.

Надежда, которая сидела под ребрами с утра, тихо сдохла. Ожидаемо. Я даже не особенно расстроился. Или нет, расстроился, но где-то глубоко, на самом дне, куда не стоит заглядывать посреди разговора.

– Я понимаю, Сергей Николаевич, – сказал я. – Не считайте себя обязанным.

– Вот это напрасно. Считаю и буду считать.

Он полез во внутренний карман пальто и достал пакет. Плотная бумага хорошего сорта, перевязанная шелковой лентой. Не конверт. Что-то более увесистое, прямоугольное. Рахманов протянул его мне.

– Вадим Александрович, прошу вас, не отказывайтесь. Разверните дома, не здесь. Это лишь малая доля моего долга перед вами. Ничтожная доля, если уж быть точным. Извините, что не могу помочь с вашим главным вопросом. Это мучает меня больше, чем вы думаете.

Пакет был тяжелый. На конверт с деньгами не похож, слишком толстый. Я взял его и сунул за пазуху.

– Благодарю вас, Сергей Николаевич. Я ценю это. Но я хотел вам сказать: мы подали прошение на имя градоначальника о снятии статуса. За меня ходатайствовали все врачи лечебницы, в которой я служу. Старший врач Беликов приложил развернутую характеристику.

Рахманов оживился. Не сильно, но заметно. Морщины на лбу чуть разгладились.

– Вот это разумно. Это может сработать. Градоначальник, конечно, сам редко касается таких вопросов, но его канцелярия может дать ход бумаге. Особенно если прошение подкреплено характеристиками от уважаемых лиц. Медицинские чины имеют вес. Не опускайте руки, Вадим Александрович. Бюрократия, она ведь работает не только против людей. Иногда и в их пользу. Редко, но бывает.

Он улыбнулся. Первый раз за весь разговор. Улыбка вышла кривоватая, усталая, но настоящая.

– Ну а если понадобится рекомендательное письмо от меня лично, скажите Петру Андреевичу. Имя мое кое-что значит, несмотря на отставку. Не в ведомстве, а среди порядочных людей.

– Спасибо.

– Не за что благодарить. Это я вам должен. И буду должен всю жизнь.

Мы пожали руки. Рахманов приподнял шляпу, повернулся и пошел обратно к зданию суда, где его ждал охранник. Я смотрел ему в спину. Ссутуленные плечи, неторопливый шаг человека, которому больше некуда спешить. Действительный статский советник в отставке, чуть не погибший от бомбы, и почти уверенный, что бомбу подстроили свои. Хорошая карьера. Образцовая, можно сказать.

Я пошел домой. Пакет за пазухой чуть оттягивал ткань сюртука. Что там может быть? На деньги не похоже. Слишком, повторю, толстый. Книга? Но какая тут может книга⁈ И для книги пакет маловат.

Впрочем, гадать бессмысленно. Через пятнадцать минут узнаю.

Я поднялся к себе. В комнате было тихо, пыль танцевала в столбе света из окна. Положил пакет на стол. Он лежал аккуратный, гладкий, совершенно чужой в этой обстановке. Как предмет из другого мира. Ну, в некотором смысле так и было.

Я достал нож и стал разрезать бумагу. Скоро я понял, почему пакет такой толстенький. Все очень просто! Удивительно просто! Настолько просто, что я заморгал. Там были деньги. Причем много. Безумно много! Две тысячи рублей.

* * *

Как я и обещал

* * *