Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
Глава восьмая
ВКУС СОЛНЦА
Чако, март 1934 года
Удача прочно прописалась в Асунсьоне. Март, первый осенний месяц Южного полушария, вновь оказался победным для армии Парагвая.
Боливийцы, несмотря на череду поражений, стремились во что бы то ни стало переломить ход войны. Разбросанные по большой территории войска активно применяли радиосвязь, чем и воспользовались парагвайцы. Они сумели перехватить передачи противника и разгадали код, который тот использовал для шифровки сообщений.
В результате парагвайцы оказались прекрасно осведомлены обо всех передвижениях боливийцев, а вот те, напротив, совершенно не представляли, кто им противостоит, и даже неплохо поставленная воздушная разведка не смогла прояснить ситуации в мере, достаточной для успешной обороны. В историю войн сражение при Каньяда-Тариха вошло как "битва шифровальщиков".
Командующий парагвайской дивизией, потомок английских эмигрантов подполковник Фернандо Смит сумел окружить боливийский полк, руководство которым было поставлено из рук вон плохо. Командование дивизии находилось за две с половиной сотни километров от расположения полка и отдавало распоряжения, совершенно не представляя, какова обстановка на фронте. В то время как парагвайцы громили деморализованного врага, боливийские генералы устраивали пышные застолья с шампанским и музыкой духового оркестра.
Лишь каждый третий солдат сумел вырваться из окружения. Остальные – а это не меньше тысячи – погибли, дезертировали или были взяты в плен. На боливийское общество поражение при Каньяда-Тариха произвело гнетущее впечатление. На фронт отправились добровольцами даже футболисты, тренеры и врачи футбольных клубов, увеличив численность войск на пятьсот бойцов.
Батальон Гусятникова участвовал в сражении во втором эшелоне, поэтому вступил в бой, когда боливийцы уже подались назад и перед наступающими стояла задача не допустить выхода противника из окружения. После окончания сражения ударные подразделения, на которые выпала главная тяжесть боя, отвели на отдых, а на подчинённых майора Гусятникова была возложена обязанность по конвоированию и охране пленных.
К удивлению как Алёши, так и Роберто, среди боливийцев оказалось значительное количество гуарани, которые ещё во время сражения, услышав со стороны противника знакомую речь, просто отказывались сражаться и бросали оружие. По их изумлённым лицам сразу было ясно: командование не удосужилось оповестить гуарани, что войска противника едва не полностью состоят из их соплеменников.
Пленных отправляли в тыл под очень небольшим конвоем. Впрочем, сдавшиеся и не собирались бежать: боливийское командование, немало озабоченное вооружением и боевым снабжением новых частей, почти не обращало внимания на плохие бытовые условия для рядового состава, и солдаты нередко просто голодали. Те, кто был настроен патриотически, сумели пробиться к своим, остальным же было всё равно, лишь бы остаться в живых на войне, сути и цели которой они не понимали.
Наутро после битвы командование планировало отконвоировать пленных в тыл, а пока рота Фернандеса охраняла боливийцев, расположившихся на свободной от растительности площадке, – сто три человека. Метрах в двухстах справа и слева поднимались дымы костров: это готовили ужин соседние парагвайские подразделения, охраняющие другие группы пленных.
Несколько бойцов Алёшиного взвода, закинув свои маузеры за спину, прохаживались вокруг сидящих прямо на земле боливийцев. Сначала солдаты посматривали на охраняемых с опаской. Их было довольно много, и если вдруг решатся напасть, погибшие будут обязательно: вырвать из рук конвоира винтовку несложно, ведь здесь, в полевых условиях, не было ничего, что отделяло бы пленных от охраны. На всякий случай Алёшины бойцы держали дистанцию метров двадцать, но преодолеть её, прежде чем часовые откроют огонь, было несложно. Но пленные вели себя спокойно, не выказывая ни страха, ни сожаления, ни радости, что теперь им не грозит смерть от пули, напоминая стоиков с их безразличием к адиафоре[61]61
Адиафора – термин философии стоиков. Нечто безразличное, то, что не имеет значения для достижения счастья.
[Закрыть], не имеющей значения для достижения гармонии и счастья.
Остальные солдаты роты Фернандеса, расположившись чуть в стороне, тоже развели костры и начали варить ужин. Солнце уже клонилось к закату, в траве громко трещали шумные тропические кузнечики. Гусятников в расчёте на пленных распорядился засыпать в котёл побольше крупы. Солдаты открывали штык-ножами консервные банки с мясом, перешучиваясь между собой и даже перебрасываясь словами с пленными. Всё было невероятно спокойно, даже не верилось, что всего несколько часов назад эти люди стреляли друг в друга и были готовы всадить штык в живот врага или проломить голову прикладом в рукопашной схватке. Казалось, окончание сражения если и не сразу сделало их друзьями, то настроило предельно терпимо. На лагерь словно опустилось какое-то умиротворение, и Алёше даже показалось, что его гладит по сердцу чья-то большая, сильная и добрая рука. Врагами боливийцев он сейчас не ощущал. Как будто его взвод не участвовал в конвоировании и охране пленных, а на привал расположились бойцы одного полка.
Он встряхнул головой: не хватало ещё расслабляться! Он на войне, и на нём лежит ответственность за солдат его взвода. А если командир не будет предусмотрительным, это грозит людям, которые в него верят, ранением, пленом или смертью. Он вспомнил, как при первом появлении в расположении своей части выказал недовольство, когда полковник не стал сразу назначать его на должность командира взвода, хотя знаний у него было достаточно. Кое в чём он превосходил даже Роберто, а уж бывшего командира роты, что погиб на дороге между Сааведрой и Алиуатой – и подавно. Всё правильно сделал полковник: пусть он знает и умеет многое, но, кроме этого, существует ещё один фактор, делающий из человека, знакомого с военным делом, настоящего офицера. Алёша затруднился бы чётко сформулировать, что представляет собой этот фактор. Наверное, хладнокровие в экстремальной ситуации, способность постоянно быть, что называется, начеку, ожидая в любой момент нападения или просто изменения обстановки, способного повлиять на его подчинённых. Тут и способность, подобно шахматному гроссмейстеру, просчитать последствия своих действий на несколько шагов вперёд, и знание человеческой натуры – глупо ведь считать, что солдаты станут уважать командира только за то, что на его погонах офицерские звёзды. И многое другое.
Он сидел на траве у костра и наблюдал, как солдат, назначенный сегодня в кашевары, мешает в котле варево. Солнце уже коснулось краем линии горизонта и стало чуть прохладнее. В марте, хотя этот месяц и считался номинально осенним, жара стояла такая же, как и в разгар лета. Но Алёша за полтора года парагвайской жизни привык легко переносить непривычные для европейца климатические условия. "Я, кажется, потихоньку становлюсь настоящим парагвайцем, – усмехнулся он про себя, – осталось только жениться на местной женщине, как пророчил Керманов или как сделал отец Альфредо". При воспоминании о Стресснере он сразу подумал и о Владимире. Интересно, жив ли он?
Алёше было неприятно, что его соотечественник чуть ли не в открытую лебезил перед своим влиятельным младшим товарищем в надежде завоевать его расположение. Альфредо произвёл на него впечатление умного и проницательного человека. Скорее всего, он заметил искусственность улыбок Владимира и его стремление уходить от вопросов, которые могут задеть самолюбие юного представителя могущественного парагвайского клана. Впрочем… впрочем, не стоит торопиться. У каждого человека могут быть минуты слабости. Да кто он, Алексей Степанов, такой, чтобы осуждать человека, который на десять, а то и пятнадцать лет старше? Что он знает о том, через что пришлось Владимиру пройти, какие у него обязательства перед близкими людьми, и вообще… Что именно "вообще", Алёша ещё не придумал и решил, что не стоит забивать голову мыслями, не имеющими отношения к той задаче, которая поставлена перед его взводом. Он уже хотел подняться, чтобы проверить, насколько тщательно его солдаты несут службу по охране пленных, но в этом момент его плеча коснулась тяжёлая рука, и на траву рядом с ним опустился Роберто. У его ног растянулся верный Дон Педро.
– Сиди уж, – сказал Фернандес, – не надо беспокоиться.
Алёша всё же оглянулся на пленных: часовые исправно прохаживались туда-сюда, бросая внимательные взгляды на боливийцев. Никто не отвлекался от наблюдения и не собирался по двое или по трое, чтобы поболтать с товарищами. Уже начинало темнеть, и искры костра, взлетая над котлом с булькающей похлёбкой, казались живыми звёздочками. Роберто выглядел грустным, чего Алёша за ним до сих пор не замечал ни разу. Он мог быть деловитым, сердитым, яростным, мог смеяться или улыбаться. Улыбка делала его каким-то очень добрым и… мудрым, что ли? Как многие физически и духом сильные люди, Роберто мог себе позволить быть добрым, а мудрость – она ведь всегда с добротой под ручку ходит. Мудрый не может быть злым, ведь мудрость по сути – способность видеть далеко. Нет, не просто предугадывать на несколько шагов последствия своих поступков, а видеть суть вещей, понимать важность каждого человеческого поступка. И злости здесь совершенно не место.
Алёша вспомнил, как незадолго до окончания школы ему довелось посетить несколько открытых лекций по философии в Брюссельском свободном университете[62]62
Брюссельский свободный университет – высшее учебное заведение Брюсселя. Основан в 1834 году в противовес засилью в стране высшего католического образования. Его девиз: «Наука побеждает тьму». В 1970 году разделён на два университета, в которых преподавание велось на двух государственных языках Бельгии – французском и голландском.
[Закрыть]. Из прослушанного он прочно усвоил, что доброта – суть созидание, а зло, какими бы громкими фразами и благими намерениями оно ни прикрывалось, – путь в первородный хаос, крах всего того, что человеческая цивилизация создавала тысячелетиями. Правда, доходчиво объяснить, как отличить одно от другого, читающий лекции профессор так и не сумел. Или Алёша не понял.
– В гуманитарной области знания, – вещал лектор, – всё очень зыбко, аморфно и неопределённо. Это ведь не точные науки, где фундаментальные законы мироздания не позволяют иметь двух ответов на один вопрос. А в философии такое очень возможно. И даже более чем очень. Взять, например, дискуссию о том, что первично: бытие или сознание? Вопрос короткий, а ответа на него не найдено до сих пор. Более того, вопрос этот породил огромное количество разнообразнейших философских школ и направлений и глобальный идеологический конфликт между атеистами и верующими.
Для себя Алёша решил, что не стоит доверять первому впечатлению. Человек может иметь злодейское выражение лица и говорить ужасные вещи, но при этом оставаться добрейшим существом и совершать хорошие поступки. "Презумпция доброты, – снова вспомнил Алёша лекцию, – то есть человек должен считаться добрым, пока своим поведением не докажет, что он – злой!" И снова задумался.
Боливийцы в бою пытались убить его солдат, да и самого Алёшу. Это как считать? Доказали они своим поведением, что являются злыми? Формально – да. Но сейчас, глядя на пленных, Алёша их таковыми не ощущал. Обычные люди, которые ничем не хуже солдат его взвода. Да и он ведь пытался убить тех, кто сейчас сидит неподалёку под охраной его бойцов, которые, без сомнения, откроют огонь, если почувствуют опасность. Тогда выходит, с точки зрения боливийских солдат, злом является он, Алёша? Но это ведь невозможно! Получается, зло – понятие относительное? И это тоже невозможно. Зло – это зло! Чёрт, сатана, дьявол – безусловное, абсолютное зло. А с точки зрения чертенят из пекла как будет?
Запутавшись в рассуждениях, Алёша стал просто смотреть на костёр. Уже совсем стемнело, огонь догорал – в нём больше не было необходимости.
– Минут через десять – пятнадцать ужин будет готов, – произнёс повар, пробуя похлёбку.
Роберто молча сидел, посасывая через трубочку тере-ре – напиток, к которому за время боевых действий пристрастились все бойцы, в том числе и Роберто с Алёшей. Терере представлял собой тот же мате, только заваривали его не горячей, а холодной водой. На передовой разводить костёр для нагревания воды было опасно, поэтому солдаты нашли выход из положения, заливая измельчённые листья падуба холодной водой.
Рядом с Алёшей опустился на землю человек в военной форме. Возрастом значительно старше солдат из роты Роберто, и лицо его было незнакомо. В левой руке он, как и Роберто, держал калебас и посасывал через деревянную трубочку терере. Впрочем… над калебасом поднимался хорошо видимый в угасающем свете костра пар. Выходит, он заварил содержимое горячей водой, но как? Костёр в расположении роты Фернандеса лишь один, а незнакомец только что подошёл, следовательно, нагреть воду он мог где-то в другом месте.
И тут Алёша внезапно осознал, что военная форма на незнакомце – боливийская! У него округлились глаза и правая рука метнулась к поясу, где в ножнах толстой кожи висел факон. Он уже наполовину вытянул клинок из ножен, как на его руку легла тяжёлая ладонь Роберто. Фернандес смотрел на Алёшу, чуть улыбаясь:
– Он не опасен.
– Но как он подошёл к костру? – взволновано спросил Алёша. – Он ведь мог убить часовых и устроить побег.
– Он не опасен, – повторил Роберто. – И миновать часовых он смог совершенно просто. Ему это не сложно.
– Но кто… Почему? – сбился с мысли Алёша, в сознании которого не укладывалось, что Роберто, всегда предусмотрительный и осторожный, на этот раз ведёт себя так легкомысленно.
Роберто посмотрел на боливийца:
– Думаю, он сейчас сам всё объяснит.
Алёша повернул лицо к пленному и стал рассматривать его. Лет сорока пяти – пятидесяти, среднего, судя по всему, роста, среднего сложения. Лицо морщинистое, словно печёное яблоко. Алёша никогда не видел воочию печёных яблок, зная о них лишь по рассказам родителей, но почему-то подумал, что это определение лучше всего подходит к описанию лица боливийца.
И глаза. Большие, тёмно-карие, необычные по очертанию для гуарани, но не это было главным. Там, в глубине его глаз, находилось нечто, названия чему Алёша не знал. Что-то неуловимое, неописуемое и неизвестное, что могло нести как угрозу, так и благо. Ощущение мощи и материальности во взгляде пленного боливийца было настолько сильным, что Алёше даже показалось, что по его лицу провела крылом птица – крылом большим и могучим, под мягким оперением которого скрывался стальной каркас.
– Ты чужой, но ты чувствуешь, – произнёс боливиец. – Не все гуарани умеют чувствовать. А тебе это дано от рождения. Оставайся, не уходи.
– Я и не думал уходить, – ответил Алёша и посмотрел на Роберто.
Казалось невероятным, что пленный говорит такие слова, а Фернандес не заставляет его умолкнуть и убраться под охрану часовых. Самым странным было поведение Дона Педро. Молодой ягуар отличался крайней привязанностью к Роберто, а из его окружения выделял Алёшу, словно чувствуя, что хозяин относится к нему по-дружески. К другим солдатам роты Фернандеса животное было безразлично, никогда не проявляя неприязни, но не допуская и фамильярности. Но стоило поблизости появиться чужакам, ягуар издавал короткий утробный рык и начинал поигрывать хвостом, демонстрируя лёгкое раздражение. Этого всегда хватало, чтобы нежелательные посетители торопились удалиться на безопасное расстояние. Но на боливийца Дон Педро не реагировал никак. И это было невероятно!
– Ты хотел что-то сказать нам? – спросил Роберто, внимательно глядя на недавнего врага.
– Я такой же, как и ты, – произнёс боливиец.
– Я вижу, кто ты. Но я католик.
– Это не зависит от того, какую религию ты исповедуешь. Твой друг не католик, но он такой же, как ты. Религиозные различия не мешают вам быть друзьями.
– Откуда ты… – Начал Алёша, но Роберто сделал повелительный жест рукой, и он замолчал.
– Мне горько, что гуарани убивают друг друга, – сказал боливиец. – Нас разобщили, внушили, что быть боливийцем или парагвайцем важнее, чем быть гуарани. И заставляют убивать братьев.
– В Парагвае почти все говорят на нашем языке, – ответил Роберто, – мы заслуживаем называться страной гуарани. А что-то изменить нам не дано…
– И это я слышу от потомка героического Сепе Тиаражу? – удивлённо поднял брови боливиец.
– Что? – смутился Роберто. – Откуда ты знаешь, что…
И замолчал. Алёша впервые видел его настолько обескураженным.
– Догадаться было нетрудно, – ответил боливиец. – Едва увидев, как слушается тебя эта большая кошка, земное воплощение Небесного Ягуара, я понял, что ты не простой воин. Ягуары не подчиняются тем, кто не умеет говорить с духами.
– Я никогда не говорил с духами.
– Но ты можешь это сделать, – кивнул боливиец, – тебе надо только вспомнить.
Роберто молчал, не зная, что сказать. Воспитанный в католичестве, он вместе с тем впитал легенды, мифологию и историю своего народа. Да, он потомок неистового Сепе Тиаражу, почти двести лет назад возглавившего борьбу против испанопортугальского альянса и погибшего за три дня до жестокого разгрома объединённого войска гуарани. Но об этом не знал никто, даже Алёша. А пленный боливиец знает. Откуда?!
– Ягуар был покровителем семьи Тиаражу, – сказал боливиец, – и духи подтвердили, что я не ошибся.
– Когда ты говорил с духами? – спросил Роберто. – Я знаю, для этого надо пить какое-то снадобье, произносить некие слова. Это очень долго и получается не у всех даже сильных шаманов. А в плену у тебя не было такой возможности.
– Шаманы бывают разными. Одни ходят длинными тропами, другие – короткими. Моя тропа имеет длину в два шага. А вот это, – он указал на калебас, – помогает мне говорить с духами легко.
– Что это? – заинтересованно спросил Роберто и склонился, чтобы понюхать поднимающийся над калебасом пар.
Когда он выпрямился с недоумённым выражением лица, Алёша тоже вдохнул носом испарения, поднимающиеся из разрисованной причудливыми узорами горлянки боливийца. Запах оказался совершенно незнакомым. В калебасе совершенно точно был не мате!
– Что это? – спросил Роберто.
– В то время когда царит мир, мы берём это у наших соседей кечуа, – ответил боливиец. – А они берут у своих собратьев, которые живут вдалеке, в постоянно влажных лесах Амазонии. Кечуа называют этот напиток аяуаска[63]63
Аяуаска – галлюциногенный напиток, приготавливаемый из лианы Banisteriopsis caapi, которая растёт во влажных лесах бассейна Амазонки. Широко используется южноамериканскими шаманами для «общения с духами».
[Закрыть]. Тебе надо его выпить. И твоему другу тоже.
– Зачем?
– Чтобы вспомнить.
– Что вспомнить?
– Всё.
Боливиец протянул ему калебас с торчащей из него бомбильей. Роберто, поколебавшись, взял напиток. Его одолевали сомнения. С одной стороны, он всё же опасался, что ловкий шаман просто заговаривает ему зубы, чтобы заставить выпить пьянящий состав и, воспользовавшись тем, что командир уснёт, бежать. Но зачем? Солдаты сдавались в плен с явным облегчением, в этом он уверен. Да и действительно, он верно сказал, что Роберто – потомок великого Тиаражу. И узнать ему об этом, кроме как от духов, было неоткуда. А для шамана дела земные, да ещё не касающиеся людей его племени, имеют мало значения.
Роберто сделал несколько маленьких глотков.
– Достаточно, – сказал шаман и посмотрел на Алёшу. – Теперь ты, чужак. Два глотка. Больше не надо.
Алёша осторожно сделал два небольших глотка тёплой аяуаски и вернул калебас шаману. Тот сидел и внимательно смотрел на недавних врагов.
Алёша прислушался к себе. Никаких необычных ощущений он не испытывал. Роберто, судя по его виду, тоже. Шаман сидел, вычурно переплетя пальцы и неслышно бормоча себе что-то под нос. Закончив произносить заклинание, внимательно посмотрел на Роберто и Алёшу:
– Ступайте спать.
Роберто поднялся и теперь стоял, слегка покачиваясь. Взгляд его был ясным, но что-то в нём изменилось. Казалось, Фернандес, хоть и смотрел прямо перед собой, видит не догорающий костёр, не Алёшу и не шамана и даже не едва различимые в темноте фигуры часовых, исправно продолжающих охранять пленных, а нечто иное. Его лицо подрагивало, словно он напряжённо пытался что-то вспомнить, но воспоминание в самый последний момент ускользало от него. От этого по лицу Роберто пробегала судорога разочарования, снова сменявшаяся напряжением воспоминания. "Наверное, у меня сейчас такое же лицо, – подумал Алёша, – ведь я тоже должен вспомнить".
– Тупа уже готовится вернуть вам память, – произнёс шаман, – но он может сделать это только при свете солнца. Утром, с первыми лучами, вы сможете вспомнить то, что он посчитает нужным. А сейчас время Араси, владыки Луны. Помните вкус аяуаски, это вкус солнца. Луна только подготовит торжество небесного светила. А теперь идите[64]64
Тупа – верховное божество в мифологии гуарани, создатель всего сущего; живёт на Солнце. Араси – богиня Луны.
[Закрыть].
Взгляд Роберто из ясного стал мутным:
– Надо проверить часовых.
– Да, – сказал Алёша, отметив про себя, что если бы Роберто не вспомнил о необходимости проверки часовых, он сам и не подумал бы это делать, – я пойду проверю.
– Можете спать глубоким сном, не тревожась ни о чём, – сказал шаман, – никто не побежит. Ни сегодня, ни потом. Можете убирать часовых. Пусть солдаты отдохнут, завтра им предстоит долгий пеший путь.
– Нет… – начал было Роберто.
– Мне удивительно видеть эти сомнения у человека, который сумел подчинить себе ягуара, – сказал шаман, – такому человеку нечего бояться. Нигде и никогда.
Алёша внезапно почувствовал такую усталость, словно вес его в одно мгновение увеличился в несколько раз. Он едва сохранял вертикальное положение, а уж о том, чтобы поднять ногу и сделать шаг, не могло быть и речи.
– Спать, – произнёс Роберто твёрдым голосом, словно только что принял какое-то решение. – Алёша, надо спать.
Было видно, что он чувствует себя не лучше своего друга, но, собрав в кулак волю и все свои немалые телесные силы, пытается не показывать этого, считая, что командир должен превосходить подчинённых во всём. Он помог Алёше улечься на землю, положив ему под голову походный ранец. И улёгся сам, успев заметить, как шаман спокойно прошёл мимо часовых, не обративших на него никакого внимания, и опустился на землю среди других пленных.
Сон Алёши был глубоким и спокойным. И хотя до рассвета оставалось не очень много времени, а предыдущий день был до предела насыщен войной и заботами по охране пленных, выспался он нынешней ночью великолепно! Он как будто погрузился в роскошную перину, провалившись и зависнув в положении, ограниченном слоями перьев, обшитыми плотной, но приятной на ощупь тканью. И даже не перьев, а пуха! Положение это было настолько приятным, что хотелось оставаться в нём вечно.
Проснулся Алёша, словно кто-то задел его за плечо и шепнул на ухо нечто неразличимое, но такое, что сразу вывело его из состояния глубокого сна. Он сел и потянулся. Начинало светать, и, как часто бывает в предрассветный час, в мире царила абсолютная тишина. Кусты и деревья, днём никогда не пребывающие в совершенной неподвижности, сейчас стояли, похожие в сереющем воздухе на плоские чёрно-белые картинки, выполненные чертёжной тушью. Где-то недалеко рыкнул Дон Педро, очевидно, гоняющийся во сне за добычей.
Краем глаза он заметил какое-то шевеление и негромкий звук, словно где-то промеж спящих солдат била крыльями птица. Птица – в утренних сумерках? Алёша присмотрелся и протёр глаза: возле босой ступни одного из солдат, снявшего ботинки, чтобы дать отдых уставшим ногам, копошилось какое-то животное размером с воробья, время от времени раскрывая перепончатые крылья в размахе не больше двадцати сантиметров. Алёшу передёрнуло: ему впервые довелось увидеть настоящего вампира. Не того, что из романа Стокера, а летучую мышь, питающуюся кровью.
Он выхватил из ножен свой факон и в несколько прыжков приблизился к пирующему кровососу. Не успевший насытиться вампир, возмущённо пища, взмыл в воздух, счастливо увернувшись от смертоносного клинка. Покружил немного, в надежде, что человек уйдёт, дав ему возможность закончить трапезу. Но, не дождавшись, улетел искать другую жертву.
Алёша присел возле бойца: на большом пальце левой ноги виднелась ранка, из которой сочилась кровь. Солдат продолжал мирно спать и даже похрапывать[65]65
Вампиры при укусе выделяют антикоагулянт и обезболивающее, поэтому их жертвы ничего не чувствуют.
[Закрыть], почёсывая во сне ногу о ногу и размазывая выступившую кровь по армейским брюкам. Когда Алёша его разбудил, недоумённо посмотрел на него, потом на окровавленную ногу, не выказав при этом ни удивления, ни отвращения, ни страха. Лишь вытащил из ранца припасённый пузырёк спирта и, обработав ранку, снова завалился спать.
Для селян нападение на спящего человека летучего вампира не было чем-то экстраординарным: хотя бы раз в жизни его испытал почти каждый. Опасение внушал не сам факт нападения, а те болезни, которые переносят летучие мыши. Но и тут волноваться не имело смысла: если вампир является переносчиком чумы, то заражение уже состоялось и утром следует принять лекарство. А остаток ночи лучше поспать, чтобы хорошо отдохнуть к предстоящему переходу.
Алёша встал и отошёл, давая солдату возможность понежиться перед пробуждением. Потянулся, хрустнув плечами, и провёл ладонями по кителю, словно стряхивая с себя остатки сна. Внезапно всё вокруг зашумело, как будто ветер только и дожидался его пробуждения. Ветки кустарников закачались, издавая громкий шелест, а верхушки огромных кебрачо начали гнуться чуть ли не параллельно земле. Кажется, на высоте ветер был куда сильнее, чем внизу.
Он посмотрел на площадку, на которой спали пленные. На первый взгляд, все на месте, но надо всё же пересчитать. Алёша нахмурился: часовых видно не было. Спят, негодяи! Он решительным шагом направился к тому рубежу, где должны были находиться солдаты охраны.
Сбоку раздался кашель. Он повернул голову – к нему с чуть виноватой улыбкой подходил Фелипе:
– Извините, господин альфарез. Отошёл по малой нужде. Да вы не беспокойтесь, все пленные на месте.
Алёша посмотрел в сторону спящих боливийцев. На расстоянии метров двадцати от них виднелись несколько фигур в форме с маузерами за спиной, изображавших предельно тщательную охрану вражеских солдат. А ведь несколько секунд назад не было ни одного!
– Пересчитайте пленных, – коротко велел он. Не хватало ещё, чтобы из-за безалаберности его подчинённых кто-то сбежал!
Фелипе послушно кивнул и, всучив снайперскую винтовку ближайшему часовому, которым оказался Шутник, направился в гущу боливийцев. Там он начал бродить среди спящих солдат, осторожно переступая через чьи-то ноги и головы, для более верного счёта шевеля губами, едва слышно произнося числа. Спустя несколько минут он подошёл к Алёше:
– Сто восемь человек.
Алёша усмехнулся: кажется, Фелипе, будучи отличным стрелком, совершенно не умеет считать. Сто восемь. Откуда столько?
– Неверно. Пересчитай снова.
– Можно, я? – спросил, подходя, Родриго-Шутник.
– Хорошо, – согласился Алёша. – Передай винтовку Фелипе.
Ещё через пять минут он доложил:
– Всё верно. Сто восемь человек.
По глазам его было видно, что на этот раз он не шутит. Алёша раздражённо посмотрел на обоих и взялся считать сам. Но результат оказался таким же. Сейчас под охраной его солдат сладко спали сто восемь пленных боливийцев. Но как же, как? Ведь вечером их было сто три! Ему снова как будто провели по спине чем-то прохладным и невесомым. Алёша оглянулся. На него глядел только что проснувшийся давешний пожилой боливиец, губы которого были растянуты то ли в насмешливой, то ли доброжелательной улыбке.
– Я же говорил, что отсюда никто не побежит, – произнёс шаман. – А что сюда не побегут, я не обещал.
