Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
– Из Русского общевоинского союза? – взволнованно воскликнул Алёша.
– Да-да, Алёша, из того самого Русского общевоинского союза, в спортивном обществе которого ты занимался вольной борьбой, как поведал мне твой отец. Но это ещё не всё. В тот же день в Минске застрелили начальника тамошнего ОГПУ. Согласись, у большевиков было моральное право на ответные шаги[114]114
Описанные теракты произошли 7 июня 1927 года.
[Закрыть]. Они кого-то расстреляли – не берусь судить, насколько обосновано было это действие. Объявили, что это монархисты. А я ведь тоже по убеждениям монархист и никогда этого не скрывал, хотя, конечно, и не высказывался открыто. Было бы глупо афишировать такое. Но, думаю, господа чекисты всё равно бы обо всём узнали. Вот тогда я и решил, что при первом удобном случае мне лучше покинуть страну, потому что дальше будет только хуже. Случай такой представился только спустя шесть лет. Вот так, молодой человек.
– Я об этом не слышал, – медленно произнёс Алёша. – Нам об этом не рассказывали.
– Неудивительно. Если бы не кризис и ваш отъезд в Парагвай, вполне вероятно, что и тебе рано или поздно предложили бы сделать что-то подобное. Ведь ты спортсмен, хорошо стреляешь и готов умереть за правое дело. Хотя ты сам говоришь, что Россию почти не помнишь, и тебе лично большевики ничего плохого не сделали. Да и родителям твоим тоже.
Алёша, смущённый рассказом Герусова, ехал домой, думая над его словами. Ведь действительно, обо всём, что происходило в России, он знает только со слов своих учителей из РОВСа, а о делах нынешних – из газет, издатели которых любовью к Советской России не пылают. "Ты спортсмен, хорошо стреляешь и готов умереть за правое дело" звучало теперь для него как издевательство искушённого в жизни человека над энергичным и глупым романтиком.
Но почему Илья Иннокентьевич вдруг взялся защищать большевиков? Он утверждает, что является монархистом, а большевики – принципиальные противники монархии. Пытается быть объективным? Но ведь он, опасаясь за свою жизнь, сам сбежал из страны, как только появилась такая возможность.
"Каждый видит мир сквозь призму своего несовершенства", – всплыло в памяти. Откуда это? Кажется, из открытых лекций в Бельгийском свободном университете? И Илья Иннокентьевич, каким бы образованным он ни был и каким бы объективным ни пытался быть, вполне может ошибаться. Тут Алёшина мысль совершила скачок в сторону от философских рассуждений, и он подумал: "Какие же дела могут быть у профессора Герусова в Парагвае, если он прибыл сюда совсем недавно? И что за человек беседовал с ним на речной набережной?"
До дома он добрался уже в сумерках. Брат и сестра спали, а родители сидели в столовой и пили чай. Ирина Васильевна принесла сыну тарелку гречневой каши с мясом, нарезала хлеба. Наблюдая, как проголодавшийся сын уплетает гречку, вздохнула по-бабьи:
– Сынок, когда же ты женишься?
– Поговорим после войны, мама, – ответил Алёша, на миг оторвавшись от еды, и посмотрел на отца: – Папа, помнишь, профессор Герусов говорил, что собирается уезжать в Мексику?
– Конечно. Он не сумел найти общий язык с ректором здешнего университета и надеялся, что в Мексике ему повезёт больше.
– Когда он уехал?
– Вскоре после визита к нам. Дней через пять, кажется. Почему ты спрашиваешь?
– Интересный человек. Думал, доведётся ещё побеседовать, – соврал Алёша. – Но не судьба, к сожалению.
Через месяц медицинская комиссия военного госпиталя Асунсьона признала Алёшу годным для дальнейшей военной службы.
Глава четырнадцатая
СТРАТЕГИЧЕСКИЕ КОЛОДЦЫ
Асунсьон – форт Ирендагуэ, ноябрь 1934-го – март 1935 года
Алёша принял взвод у сержанта в отличном состоянии. Проверив, насколько хорошо обучены солдаты, написал рапорт на представление его к званию первого сержанта и в тот же день отнёс, как положено, Мигелю, официально назначенному командиром роты взамен Роберто. Тот согласился и, в свою очередь, передал рапорт Гусятникову, снабдив положительной резолюцией. Вскоре радостный первый сержант пригласил своего командира и других ветеранов взвода на дружескую вечеринку по случаю повышения в звании. Алёша приглашение принял, но через полчаса покинул блиндаж, где разворачивалась пьянка. Запрещать её он не хотел, признавая право первого сержанта на это действо, но одновременно ради сохранения во взводе субординации не собирался участвовать в торжестве в полном объёме. Ветераны без лишних пояснений поняли и приняли соображения своего командира.
Парагвайские войска на передовой медленно теснили боливийцев на запад, изгоняя с территории Чако в сторону Анд. Учитывая предстоящее изменение ландшафта, в котором ведутся боевые действия, в Министерстве обороны приняли решение готовить армию к боям в горах. Из Италии прибыли военные специалисты[115]115
Итальянские военные специалисты приняли участие в завершающей части Чакской войны.
[Закрыть], сведущие в этой области тактического искусства. Местом тренировок стала холмистая гряда километрах в пятнадцати севернее Асунсьона. Офицеры батальона не представляли сложности боевых действий в высокогорье, и помочь не мог даже опыт Гусятникова: в мировую войну тот воевал исключительно на равнинной местности.
Для пехоты горная подготовка сводилась в основном к получению альпинистских навыков и к усвоению информации о том, что в разреженном воздухе высокогорья пуля летит дальше, чем на равнине, где атмосфера более плотная. Получить практику в такой стрельбе в условиях преимущественно равнинного Парагвая было невозможно. Артиллеристы в спешном порядке зубрили таблицы стрельбы для горной местности.
– Думаю, Анды станут тем рубежом, преодолеть который мы не сможем, – говорил Гусятников. – У боливийцев полно солдат, для которых горы – родной дом. Следовательно, они более приспособлены для войны в этом ландшафте. Кроме этого, наши коммуникации будут чудовищно растянуты, а у них – настолько же сокращены. Но до гор мы дойти обязаны.
Успешные действия парагвайских войск заставили Энрике Пеньяранду отдать приказ без боя оставить форт Бал-ливиан. Когда торжествующие парагвайцы семнадцатого ноября вошли в форт, то обнаружили, что боливийцы отступили в полном порядке, не оставив после себя ни грамма боеприпасов и вооружения. Но потеря такого важного форта подействовала угнетающе на боливийских солдат. Хорошо укреплённый, защищаемый многочисленным и прекрасно вооружённым гарнизоном, Балливиан являлся символом боливийского военного присутствия в Чако. Военная цензура Боливии запретила газетам сообщать населению о масштабах постигшей армию неудачи.
В конце ноября боливийские офицеры сместили президента Даниэля Саламанку[116]116
27 ноября 1934 года.
[Закрыть] с поста главы государства и отправили его в родной город Кочабамбу, где спустя короткое время тот умер от рака. Новый президент Хосе Луис Сор-сано был компромиссной фигурой и обуздать своевольство офицеров не мог и не хотел, понимая всю шаткость своего положения. Раздоры в среде боливийских военных продолжились.
К началу декабря обучение парагвайских войск было закончено, все подразделения укомплектованы, получены продукты питания и боеприпасы. На второй день жаркого парагвайского лета полк, в который входил батальон Гусятникова, отправился на запад – на войну. К этому времени парагвайская армия была в достаточной мере снабжена трофейными грузовиками, поэтому переброска войск осуществлялась быстро. До стратегических колодцев Ирендагуэ оставалось семьдесят километров, и пройти их следовало пешком, чтобы боливийская разведка не обнаружила перемещение войск раньше времени.
Пятого декабря началась операция по захвату Ирендагуэ. Батальон Гусятникова двигался в составе главной группы парагвайских войск. Первые тридцать километров путь проходил по обычной местности, характерной для Чако: чуть всхолмлённая равнина, поросшая редким кустарником, прочно вцепившимся в твёрдую землю. Жара в тени доходила до сорока пяти градусов, и солдаты быстро опустошили фляги, вскоре израсходовав и находящийся в обозе на вьючных мулах водяной резерв. Алёша, облизывая языком потрескавшиеся губы, наблюдал, как время от времени кто-нибудь из солдат срывал неизвестные ему растения и, оторвав листья, жевал стебель, чтобы его горьким соком возместить недостаток влаги. Один из солдат-ветеранов, заметив жажду командира, принёс ему два стебля, сказав:
– Это до вечера, господин лейтенант. Надо беречь.
Гусятников догнал Алёшу и шагал рядом, сплёвывая время от времени густую тягучую слюну.
– Не плюйте, господин майор, – сказал тот же солдат, что дал Алёше утоляющие жажду стебли, – воду надо беречь.
– Верно, – согласился Гусятников и, приняв протянутый стебель, стал его жевать.
После того как солдаты начали от обезвоживания терять сознание, командир полка запросил по рации помощь, и вскоре изнемогающую от жажды войсковую колонну догнал грузовик с водой: пришлось пойти на риск, иначе до Ирендагуэ солдаты просто не дошли бы. Проблема жажды на время была снята. Но вскоре местность с твёрдой землёй закончилась, и начались пески. Здесь на грузовики с водой надежды не было. Солдаты шли, проваливаясь в сыпучий грунт, и скорость передвижения резко замедлилась.
– Одно радует – противник о нас не подозревает, – сказал Гусятников.
– Почему вы так считаете? – спросил Алёша. – Может, они просто не имеют возможности добраться до нас и готовят засаду.
– Нет. Местность здесь открытая, наше походное охранение разведывательные патрули боливийцев обязательно бы обнаружило, если б они были. Да и авиаразведки нет. Думаю, мы готовим им неприятный сюрприз.
Утром седьмого декабря батальон Гусятникова был назначен в авангард. Впереди батальона шла рота Мигеля. Один из Алёшиных солдат – Феликс Морено, крепкий крестьянин из-под Энкарнасьона, тащил на спине радиостанцию. Это был тот самый неуклюжий увалень, которого Алёша видел во время второго визита в батальон после ранения. Парень имел склонность к технике, да и силищи был немалой, поэтому ему поручили, помимо винтовки и солдатского ранца, нести радиостанцию. Этим обстоятельством Феликс очень гордился, да и радиодело он освоил в короткий срок, выучил азбуку Морзе и на ключе работал превосходно.
Характер местности не менялся, но от жажды солдаты стали страдать меньше, расходуя воду рациональнее, чем в первый день похода. Алёша подумал, что терморегулирующая система организма, если такая в нём существует, наверное, приспособилась к новым условиям существования.
После обеда передовой дозор доложил, что впереди на грунтовой дороге застряли два боливийских грузовика. Водители копаются в двигателе первой машины, а вокруг слоняются несколько солдат. Алёша не хотел затевать стрельбу, надеясь решить дело миром. Боливийцы наверняка понимают, что бежать в пустынной местности, совершенно лишённой даже кустарника, им просто некуда. Поэтому надо всего лишь убедить их в численном превосходстве противника и в неизбежности гибели в случае сопротивления.
Когда из-за песчаного холма появились сразу несколько десятков парагвайских солдат с изготовленными для стрельбы маузерами, боливийцы даже не попытались открыть огонь. Дружно побросав винтовки, они подняли руки. Водители, не замечая происходящего, по-прежнему копались в двигателе грузового "Форда".
В грузовиках оказалось большое количество воды, которую везли от колодцев Ирендагуэ к главным силам боливийской армии. Алёша удовлетворённо хэкнул, набрал во флягу воды, выпил и снова набрал. Солдаты торопились последовать примеру своего командира.
Подошёл батальон. Гусятников, увидев такой удачный трофей, велел всем набрать полные фляги, а сам приступил к допросу пленных. К его разочарованию, все они оказались индейцами кечуа и по-испански почти не говорили. Обитатели Анд, они, вырванные из привычной среды обитания, крайне неуютно чувствовали себя в жарком климате Чако, а эта непонятная война была им абсолютно чуждой, чем и объяснялось их нежелание сопротивляться парагвайцам.
Кое-как, с грехом пополам удалось выяснить, что до форта Ирендагуэ, под чьей охраной находились стратегические колодцы, не больше пятнадцати километров. Попытка узнать, сколько в форте солдат и пулемётов, есть ли артиллерия, оказалась безуспешной. Пленные недоумённо хлопали глазами, но ничего путного сказать не могли.
– Ума не приложу, что с вами делать? – озабоченно произнёс Гусятников. – Тратить силы на конвоирование в тыл – не с руки, нам каждая винтовка нужна.
Он задумался, почесал переносицу:
– Эх, да что там! Набирайте воды во фляги и идите отсюда.
Боливийцы непонимающе смотрели на майора.
– Идите, идите. Только не попадайтесь больше, тогда не помилуем.
– Господин майор, – сказал Алёша, – они же ничего не понимают.
– Тут ничего не поделать. Не расстреливать же их. Пусть идут, всё равно воевать не хотят. Уходите, уходите!
Боливийцы, наконец догадавшись, что им велят, пошли по дороге в ту сторону, куда направлялись захваченные грузовики. Один из солдат, очевидно, самый добросовестный и хорошо вымуштрованный, попытался взять из кучи брошенного оружия свою винтовку, но, получив добрый пинок под зад, отскочил в сторону и стал догонять остальных. Время от времени он оборачивался, опасаясь выстрела в спину, но, видя усмехающиеся лица парагвайцев, успокоился. Отпущенные пленники, постепенно уменьшаясь, ещё долго были видны на плоской песчаной равнине.
Дальше двигаться следовало с большой осторожностью, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Вечером того же дня в штабе второй боливийской кавалерийской дивизии стало известно, что в районе Ирендагуэ появились парагвайцы. Разведка наконец-то сработала хорошо! Но недостаточно хорошо, чтобы определить численность наступающего противника. В штабе ошибочно решили, что парагвайцев не больше батальона. Сомнения развеялись уже к полуночи, когда от разведки поступили более точные сведения: парагвайцы наступают силами не меньше пяти полков!
Спустя всего три часа парагвайцы захватили расположенный в нескольких километрах от Ирендагуэ полевой лазарет кавалерийского корпуса под командованием полковника Давида Торо. Но даже после этого боливийцы продолжали считать, что это лишь отвлекающий манёвр, а главный удар парагвайцы нанесут в другом месте.
Теряя драгоценное время, полковник Торо лишь под утро отдал приказ направить в Ирендагуэ дополнительные силы, но к этому времени окрестности колодцев были уже под контролем парагвайцев. Кавалеристы не успели даже приблизиться к форту, остановившись в десятке километров от него. Люди и лошади начали страдать от жажды.
Атака на Ирендагуэ, гарнизон которого насчитывал только сто тридцать человек, началась на рассвете восьмого декабря. У защитников не было никакой возможности выдержать длительную осаду, но они, в надежде на помощь главных сил, сумели отразить первый приступ парагвайской пехоты. Вторая атака не состоялась.
Не сумевшие пробиться на помощь осаждённым, боливийцы начали взрывать боеприпасы и технику, чтобы не допустить захвата её врагами. Защитники Ирендагуэ, услышав взрывы, решили, что это крупные силы парагвайцев начинают новый штурм, и в панике бежали. Парагвайцы же, заслышав взрывы, решили, что враг собирается уничтожить колодцы, и бросились на штурм большими силами, ворвавшись в брошенные укрепления. Форт, а с ним и все колодцы достались победителям. Снабжение боливийской армии водой было прекращено…
Форт Ирендагуэ, кроме того что охранял колодцы, имел и стратегическое значение как опорный пункт на кратчайшей дороге между боливийским штабом и разбросанными в округе частями. Теперь сообщение, став длиннее вдвое, шло через форт "27 ноября". Координация действий боливийцев, и без того находящаяся на невысоком уровне, стала ещё хуже.
Роту Мигеля Сильвы назначили в разведку: командованию была крайне необходима информация о происходящем вокруг Ирендагуэ. Возможности авиаразведки оказались сильно ограниченными из-за малой численности авиации, которая к тому же была задействована на других направлениях удара. Потеря колодцев и складов продовольствия в форте нарушила все планы боливийцев, а отсутствие воды в условиях не прекращающегося днём и ночью пекла вызвало панику и хаос даже в самых стойких частях. Майор Гусятников собрал офицеров второй роты.
– Господа офицеры! Наша боевая задача – разведать обстановку на расстоянии до пятнадцати километров в южном направлении. Мелкие подразделения врага уничтожать на месте, при столкновении с превосходящими силами сообщать по радиостанции мне, а дальше… – Он вздохнул. – Действовать по ситуации. Геройствовать запрещаю. Вы ещё нужны своим семьям.
По три фляги воды на человека, тройной боекомплект, двухсуточный паёк. Феликс Морено заменил на радиостанции подсевшие аккумуляторы. Ранним утром девятого декабря они вышли из Ирендагуэ.
Местность, по которой шла рота, несмотря на песчаный грунт и адскую жару, не была совершенной пустыней. Кое-где из тёмно-жёлтого грунта торчали тонкие стволы деревьев, вероятно, всё же чувствовавших себя в этой местности неуютно, поэтому не выросших выше двух метров. Местами встречались редкие заросли чахлого кустарника, окружённые пучками травы неопределённого цвета. В тени одного из кустарников Алёша заметил свернувшуюся спиралью змею. Раскинувшийся перед глазами разведчиков ландшафт выглядел воплощением вселенского уныния и навевал жуткую тоску. Как будто мозг пронзала ржавая вязальная спица, вызывая тупую зубную боль.
Уже спустя полчаса после выхода из лагеря солдаты начали прикладываться к флягам с водой. Мигель, заметив, как быстро бойцы расходуют ценный ресурс, остановил роту и заявил, сердито сдвинув брови и сжав в бешенстве челюсти, отчего слова его звучали невнятно:
– Фляги открывать только по приказу! Кто не понял – сломаю нос.
Солдаты оставили в покое воду и шли, терпя жажду. Все прекрасно понимали, что командир роты прав: неизвестно, как сложится разведка, поэтому воду следует беречь, чтобы в критической ситуации не оказаться без живительной влаги. В дело снова пошли стебли растения, чьё название Алёша так и не удосужился узнать.
Поднялся ветер. Сначала слабый, он постепенно усилился и вскоре гнал по земле тучи песка, пока не слишком плотные, прямо в лица солдат.
– Не отставать, не отставать! – кричали сержанты, следя, чтобы никто под действием встречного ветра и проникающего всюду песка, забивавшегося даже в зашнурованные ботинки, не выбился из строя. – Беречь оружие!
Начавшаяся ближе к вечеру песчаная буря не только снизила скорость передвижения, но и грозила забить стволы солдатских маузеров пылью и мелкими частицами грунта, что делало невозможным открытие огня при внезапной встрече с противником. Любой выстрел из недостаточно тщательно вычищенного оружия грозил обернуться повреждением канала ствола и выходом винтовки из строя. А в случае разрыва стенки ствола не исключалась травма или даже гибель бойца.
Алёша шёл, наклонившись вперёд, и тщетно пытался вспомнить: что же ему напоминает ситуация, в которой оказалась их рота? Кажется, он не так давно читал о чём-то подобном. Вооружённые люди… ветер, несущий по воздуху колючую взвесь, обдирающую лицо не хуже наждака… постоянное ожидание выстрела, который в любой момент может оборвать его жизнь. В голове всплыли строки:
Не росло здесь леса, да и буря была не снежной, Как в поэме, а песчаной. И не конвоиры они, а разведчики. Да, да, да! Но ощущения от поэтических строк настолько точно ложились на то, что он сейчас испытывал, что даже жутко стало.
– Если ты хочешь в лес – не дорожи головой, – прошептал Алёша написанные его земляком строки.
Ветер ещё усилился, и дальнейшее продвижение стало невозможным. Видимость снизилась до пятидесяти метров, и в случае продолжения рейда существовала опасность сослепу нарваться на передовые подразделения боливийцев. Начинало смеркаться, а тучи поднятой бурей пыли сделали сумерки короткими. На разведчиков наваливалась ночь.
Выбрав укрытие возле небольшого холма, Мигель отдал приказ расположиться повзводно, выставив дозоры на расстоянии в пятьдесят метров. Большая дистанция не имела смысла, так как буря продолжалась, а в наступившей темноте не было видно даже луны, скрытой тучами летящего песка.
– Разрешаю сделать по три глотка воды! – громко, перекрывая вой ветра, приказал Мигель, понимая, что будет отлично, если у бойцов осталось хотя бы по полторы фляги воды.
Алёша назначил бойцов, кому предстояло нести службу в походном охранении – по одному ветерану и одному новобранцу в дозор, – и определил смену постов каждый час. Рядом с ним на песок опустился Мигель:
– Что думаешь, Алёша?
– О чём?
– О том, где мы оказались.
– Ничего. Завтра поглядим. А сейчас выспаться надо. Солдаты целый день шли по жаре, вымотались до предела. Ветераны привычные, а новобранцам надо хорошо отдохнуть.
– Ты сам отоспись. Командир должен быть со свежей головой, на нём ответственность за солдат. Это приказ.
– Хорошо, Мигель, – не по уставу ответил Алёша.
Выбранное Мигелем место оказалось удачным. Основная часть песка проносилась где-то над головами, почти не задевая отдыхающих солдат. Костёр Мигель разводить запретил, поэтому консервы ели прямо из банок, вскрыв их штык-ножами. К полуночи все угомонились.
Охранение менялось каждый час, давая возможность выспаться всем бойцам. Хотя ни у кого не было часов, время заступления на пост определялось внутренним чутьём, которое на войне вырабатывается у всякого, кто сумел остаться живым, провоевав достаточно долго. Наступали самые короткие ночи в Южном полушарии, и совсем скоро после полуночи восточная часть неба начала сперва светлеть, потом краснеть. Буря постепенно затихла, в природе настал час предрассветной тишины. Не было слышно даже дозорных, которые, понимая, что на них сейчас лежит ответственность за жизни спящих товарищей, старались не обнаружить места, в которых расположились.
Алёша открыл глаза и осмотрелся. Восток уже наливался красным, словно только что наложенная на рану повязка. Было тихо, даже слишком тихо. Абсолютно, неестественно тихо. Но Алёша чувствовал опасность. Он не мог сказать, в чём заключалось это чувство, – какая-то смутная тревога, обеспокоенность оттого, что в случае, если он не примет быстрых мер, случится нечто непоправимое. Алёша сел и, протянув руку, толкнул Мигеля в плечо. Тот проснулся сразу: командир роты, к счастью, обладал этой нечасто встречающейся особенностью нервной системы – мгновенно переходить от сна к бодрствованию, без промежуточного состояния ленивой неги и заторможенности. Алёша приложил палец к губам и привстал, ещё раз окинув внимательным взглядом ротный бивак. Ничего подозрительного. Он наклонился к Мигелю и прошептал:
– Незаметно разбуди десяток ветеранов. Кажется, у нас незваные гости. Надо аккуратно проверить второй и третий дозоры.
Спустя несколько минут пять ветеранов во главе с Алёшей, подобравшись к месту, где засели бойцы второго дозорного поста, застали страшную картину. Оба солдата лежали с перерезанными шеями в луже застывающей крови. Тут же от третьего поста донёсся шум схватки и громкий голос Мигеля:
– Не стрелять! Взять живыми!
Поднявшись в полный рост, Алёша и сопровождавшие его солдаты бросились на помощь. На третьем посту образовалась настоящая куча-мала. Один из дозорных лежал без движения, на его горле зияла глубокая рана, из которой слабыми толчками выходила последняя кровь. Второй дозорный вместе с подоспевшими товарищами и командиром роты пытались скрутить троих боливийских солдат, проявляющих чудеса ловкости и изворотливости. Ещё четверо, не ожидавшие, что помощь подоспеет так скоро, лежали, крича от боли, с распоротыми животами и страшными разверстыми ранами грудной клетки, откуда, пузырясь, лезло что-то багровое. Шёл самый страшный вид боя – противники резали друг друга холодным оружием.
Один из сопротивляющихся сумел вырваться из цепкого захвата Мигеля и бросился бежать, в панике не разбирая дороги. Алёша, действуя как заведённая кукла, выхватил из поясных ножен свой факон, чудом сохранившийся во время поражения при Каньяда-Стронгест, и, в два прыжка догнав боливийца, всадил лезвие ему в бедро. Тот со стоном повалился на землю. Попытался встать, но раненая нога подкосилась, и он снова упал. Алёша хотел заломить ему руки за спину, но боливиец оказался невероятно сильным и даже в безнадёжной ситуации отбивался изо всех сил. Наконец втроём его удалось скрутить и связать руки за спиной.
Мигель посмотрел на пленных спокойно, ничего не выражающим взглядом и достал из кобуры револьвер:
– Времени с вами разговаривать у меня нет. Поэтому отвечайте на вопросы быстро и правдиво. Первый вопрос: сколько человек в вашей группе. Второй – как далеко находятся основные силы. И третий – сколько там солдат.
– Неужели стрелять будешь? – недобро усмехнулся раненный в ногу боливиец. – Сам ведь кричал, что стрелять не надо.
– Ты прав, – ответил Мигель и, убрав револьвер, достал стилет. – Вопросы ты знаешь. Ну?
Боливиец лишь рассмеялся в ответ и презрительно сплюнул. Алёша невольно почувствовал уважение к этому сильному духом человеку, отправленному на войну, действительной цели которой он наверняка не знал. Но он также понимал и Мигеля: в сложившейся ситуации любое промедление могло закончиться гибелью роты, трое бойцов которой были убиты сонными. Поэтому он не удивился, когда его командир, не говоря больше ни слова, ударил боливийца ножом в висок – коротко, без замаха. Ткнул, словно короткой шпагой.
Узкое стальное лезвие легко прошло тонкую височную кость и вонзилось в мозг. Смерть наступила мгновенно: на войне люди быстро учатся искусству бесшумного убийства. Боливиец молча повалился вбок, да так и остался лежать. Когда Мигель вьшул из головы убитого лезвие, на месте удара выступило совсем немного крови. Командир роты равнодушно повернулся к оставшимся в живых двоим пленным:
– Вопросы вы слышали. Ну?
Алёша, едва взглянув на их побледневшие лица, сразу догадался, что той стойкости, какую имел убитый диверсант, у них нет и допрос будет кратким и результативным. Так и оказалось.
– Мы из разведки, – сообщил первый из выживших, – наткнулись на вас случайно.
– Наш полуэскадрон стоит в полутора километрах отсюда, – торопясь, сказал второй, обливавшийся потом при мысли, что товарищ расскажет врагу все военные тайны и один заслужит помилование.
– Восемьдесят человек, – сказал первый. – Состояние очень плохое, и у нас не осталось ни капли воды. Дайте напиться, я сойду с ума, если сейчас же не выпью воды!
Последние слова он уже не говорил, а кричал.
– Дайте ему воды, – не обращаясь ни к кому конкретно, велел Мигель.
Один из новобранцев послушно подбежал к пленному, доставая флягу. Пока тот пил, второй сказал:
– Мы отправили одного человека, чтобы привёл остальных. Мы должны были тихо снять ваши дозоры, но не успели.
– Вот как, – Мигель нехорошо прищурился, – что ж, мы приготовим хорошую встречу.
Когда спустя сорок минут спешившиеся для скрытности передвижения боливийские кавалеристы приблизились к тому месту, где, как они считали, видит последние сладкие сны парагвайская рота, их встретил огонь маузеров – в упор, с близкого расстояния. Нападавшие совершенно не ожидали, что вместо беззащитного спящего врага они увидят приготовившуюся к бою роту солдат – роту прекрасно вооружённую, хорошо обученную и, самое главное, не испытывающую той изматывающей и отупляющей жажды, от которой страдали атакующие.
Алёша стрелял в хорошо освещённые первыми лучами восходящего солнца тёмные фигуры боливийских солдат, наблюдая, как почти после каждого выстрела кто-то падает. "Прямо как на стрельбище", – подумал он, и ему снова стало жалко этих людей. В течение двух минут огонь выкосил почти половину наступающих. Остальные, понимая, что преимущество неожиданности реализовать не удалось, и не желая напрасно погибать, развернулись и бросились бежать, а в спины им летели пули. Вскоре где-то вдалеке послышался стук копыт – оставшиеся в живых добрались до оставленных коней.
Парагвайцы ходили между лежащих тут и там недвижимых тел, собирая оружие и боеприпасы. Алёша, услышав громкий стон, огляделся: один из боливийцев корчился на песке, похожий на сломанную детскую игрушку. Дыхание его было прерывистым, ноги судорожно дёргались, а руки, раскинутые в стороны, шарили по пыли, словно пытаясь что-то схватить. Алёша подошёл к лежащему и опустился на колено. Солдат – совсем молодой, с едва тронутыми нежным пушком щеками – был ранен в живот. По глазам – мутным, неестественно белёсым, стало понятно, что у него болевой шок. На какое-то время взгляд стал осмысленным и сконцентрировался на Алёшином лице.
– Пить, – произнёс солдат, – прошу, дайте пить.
Сказано это было по-испански, но с акцентом, определить принадлежность которого Алёша не мог, хотя с момента переезда в Парагвай успел основательно разобраться в нюансах произношения. Очевидно, раненый принадлежал к одному из живущих в Андах индейских народов.
Алёша достал флягу и отвинтил крышку. Он прекрасно понимал, что при ранении в живот глоток воды способен убить человека, но боливиец и без того умирал, и было бы бесчеловечным отказать ему в последней просьбе. Раненый сделал два глотка, и лицо его исказилось от нового приступа боли. Он несколько раз дёрнулся и затих, глядя широко открытыми глазами – теперь уже не белёсыми, а светло-карими – в ярко-синее после ненастья небо Чако.
Алёша со вздохом завинтил флягу и закрыл умершему глаза. Рядом послышались шаги, и чья-то рука подняла не замеченную Алёшей винтовку боливийца.
– Смотри-ка, – услышал он ироничный голос Мигеля, – а неплохие у них мушкеты. На наши похожи, только короче и легче. Очень удобно. Кто такое делает?
Алёша встал и, взяв у командира роты незнакомое оружие, нашёл фирменный знак изготовителя – буква "Z" в двойном круге.
– "Зброёвка", – сказал он. – Это из Чехословакии. Хорошая винтовка. Чехи взяли маузер девяносто восьмого года за образец, лишнее убрали, нужное добавили. Для кавалерии укороченный вариант – то, что надо. Жаль, калибр не наш.
Оружие и патроны убитых собрали и зарыли в мягком сыпучем песке. Мигель рассчитывал на обратном пути доставить трофеи в Ирендагуэ. Своих убитых закопали, отметив место захоронения кучей камней. Боливийцы же так и остались лежать там, где их застали пули.
По расчётам Мигеля, рота сейчас находилась на расстоянии около пятнадцати километров от Ирендагуэ. Формально приказ был выполнен, но он решил пройти ещё десять километров и на следующий день вернуться к колодцам. Проверив фляги у солдат, с удовлетворением отметил, что большинство отнеслись к распоряжению экономить воду с пониманием и имеют в запасе не меньше двух фляг. Лишь у одного из новобранцев, больше других страдавшего от жажды, осталось только полфляги. Раздражённо глядя на солдата, который под его взглядом съёжился и, казалось, стал ниже ростом, Мигель собирался хорошо врезать ему в челюсть, но почему-то передумал.
