Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)
Четырнадцать человек погибли во время обстрела, ещё девятнадцать были ранены, но могли самостоятельно перемещаться. Мрачный Роберто, осмотрев своих потрёпанных солдат, отметил, что, несмотря на внезапное нападение и гибель значительной части роты, ни один боец оружия всё же не потерял. Многие в суматохе поспешного отступления даже успели схватить свои ранцы, в которых хранились часть боекомплекта и продукты.
К счастью, все командиры взводов и большая часть сержантов сумели выбраться из передряги живыми. Это сильно облегчало действия Роберто по управлению ротой в той критической ситуации, в которой она оказалась. Он подозвал к себе офицеров.
– Ребята, – сказал он, – положение плохое, но приказа никто не отменял. Нам надо продержаться хотя бы до темноты. Боливийцы нас нашли, и, думаю, не больше чем через час они будут здесь. Нам надо связать их боем, а потом медленно отходить. Может случиться, что каждому из вас придётся действовать в отрыве от других взводов. Вы не будете знать, что происходит рядом, и может показаться, что дело совсем плохо. Если увидите, что ничего другого не остаётся, приказываю отступать с боями на юго-запад. Граница с Аргентиной – река Пилькомайо. Этот ручей, – он кивнул головой в сторону ключа, – наверняка приведёт нас туда. Когда боливийцы прижмут кого-то к реке, переходите на ту сторону. Самое большее, что нас там ожидает – интернирование до конца войны. Уверен, что боливийцы не захотят связываться с Аргентиной и через границу не перейдут. Всё понятно?
Дождавшись утвердительных ответов, добавил:
– А теперь всем действовать на свой страх и риск. Первый взвод действует в километре слева от настоящего места, третий – в километре справа. Второй взвод остаётся здесь. Выполнять!
Спустя пять минут у источника остался лишь Алёшин взвод. Через полчаса вдалеке раздались выстрелы: сторожевое охранение обнаружило приближающихся боливийцев. Роберто остался с Алёшиным взводом.
– Командуй, – сказал он, – вмешиваться в твои командирские дела не стану.
Улыбнулся едва заметно и добавил:
– Разве что если уж совсем растеряешься.
До вечера им пришлось несколько раз вступить в прямое столкновение с преследующей их вражеской ротой. Боливийское подразделение было полного комплекта, отлично вооружено и, судя по всему, на передовую прибыло только что, поэтому у вражеских солдат не было той мёртвой усталости, что сковывала тела парагвайцев, лишая их быстроты передвижения и затуманивая мозг, сводя на нет преимущество в боевом опыте. Во второй половине дня Алёша едва держался на ногах, большинство его солдат тоже выказывали признаки крайней усталости, и даже неутомимый Роберто выглядел предельно мрачным и собранным, растягивая рот в искусственной улыбке, чтобы подчинённые считали, будто всезнающий командир всё видит наперёд и найдёт выход из любой ситуации.
Как они в течение третьего дня уходили от преследования и не дали себя окружить – Алёша не понимал. У Роберто словно появилось звериное чутьё: из возможных направлений движения он всегда выбирал верное. Знал, когда надо переждать полчаса, а когда, напротив, бежать изо всех сил. Ему, а с ним и всему взводу как-то невероятно везло. "Что это? – думал Алёша. – Неужто…" Что именно "неужто" – у него не было времени додумать.
Тяжелее всех приходилось Фелипе. Его руку перевязали и наложили шину, Алёша вколол ему обезболивающего, но помогло это не много. У него, кажется, начинался жар, за которым вполне могла последовать гангрена. Роберто, заметив, в каком он состоянии, забрал у Фелипе винтовку и велел просто идти вместе со всеми и не отставать.
Лишь сейчас, когда взвод находился в столь плачевном состоянии, Алёша обратил внимание, насколько угнетающе действует на него ландшафт Чако. Если раньше, во время побед и движения вперёд, неблагоприятные природные условия были словно незаметны, то теперь… Он два раза умудрился влезть в какой-то колючий кустарник, провалился, едва не вывихнув голеностопный сустав, в нору неизвестного ему животного и даже был атакован змеёй, которая как будто почувствовала удручающее состояние человека, сочла его возможной добычей. Полутораметровая светло-коричневая гадина с тёмным узором на чешуйчатой коже вцепилась в его башмак, но прокусить толстую кожу не смогла. Один из солдат, заметив, что командир замешкался, откинул змею прикладом своего маузера и тут же размозжил ей голову.
– Очень ядовитая, – пояснил он. – Умирают не все, но многие[73]73
Жарарака – вид змей рода ботропсов. Обитает в центре Южной Америки, в том числе и в Чако. Смертность от её укуса – 10–12 процентов. В длину достигает полутора метров.
[Закрыть].
Когда солнце уже клонилось к закату, боливийцы прижали их к реке. Алёша видел, что теперь-то уж точно уйти от преследования не получится. Почти половина оставшихся в живых бойцов ранены, а остальные просто смертельно устали. Пробиваться с боем значило идти на верную смерть. Оставалось одно – перейти на аргентинский берег Пилькомайо. Алёша натренированным за месяцы войны взглядом оценил – ширина реки метров семьдесят, не больше. Вдалеке грохнуло, и послышался визг летящей мины.
– Все в реку! – закричал Роберто. – Плывём на ту сторону!
Солдаты, бросив всё, кроме оружия, начали входить в воду. С аргентинской стороны уже стоял, привлечённый шумом боя, конный разъезд пограничной стражи. Парагвайцы плыли, поддерживая раненых товарищей. Боливийцы усилили обстрел, одновременно следя, чтобы ни одна мина не долетела до противоположного берега. Входя в воду, Алёша краем глаза заметил, как метрах в пятидесяти выше по течению в реку неслышно скользнули шесть или семь парагвайских кайманов, похожих на короткие обрубки деревьев с неснятой корой. Обычно пугливые и обходящие человека стороной, на этот раз рептилии словно почувствовали, что добыча находится в критическом положении и не способна оказать сопротивления. "Чёрт, – мелькнуло в голове, – и ведь даже обстрела не боятся, сволочи. Для полного счастья нам только пираний здесь не хватает".
Рядом с Алёшей беззвучно скрылся под водой низкорослый крепкий боец: пуля попала ему точно в затылок и вышла через левый глаз. Плывущий рядом раненый Фелипе, которого тот поддерживал, тут же судорожно замолотил по воде здоровой рукой и закашлялся, хлебнув мутной речной воды. Он был на грани паники, следствием которой могла быть только гибель в неглубоких водах Пилькомайо. Алёша, вспомнив занятия в РОВСе по спасанию на водах, улёгся на спину, стараясь держаться как можно ровнее, и, придерживая голову Фелипе выше уровня воды, стал тянуть его к аргентинскому берегу.
Дон Педро плыл рядом с Роберто. На берегу ягуары часто охотятся на кайманов, но здесь была река. Да и молод он слишком – силёнок пока маловато. Скорее рептилии его самого утащат на дно.
Боливийцы вдруг перестали стрелять по ним, и мины начали ложиться правее. Алёша, сосредоточившись на спасении Фелипе, сначала не понял, что случилось, но, когда мимо проплыл труп каймана с развороченной взрывом спиной, догадался. Боливийцы, считая, что враг уже не представляет для них опасности, не хотели, чтобы кто-то погиб ужасной смертью, утащенный на дно реки мерзким пресмыкающимся, и начали обстреливать атакующих кайманов. В противостоянии своих врагов с дикой природой они встали на сторону людей!
В спешке кто-то из миномётчиков плохо рассчитал дальность стрельбы, и одна мина перелетела через реку, разорвавшись недалеко от аргентинского конного разъезда. Пограничники сначала шарахнулись в стороны, что-то закричали, а потом вскинули винтовки и начали стрелять в боливийцев. Те, остервенелые в горячке многодневного тяжёлого сражения, уже не сдерживались и не слушали команд офицеров и тоже открыли огонь через реку.
Возник настоящий хаос. Мины падали повсюду: в реку, вздымая султаны бриллиантовых брызг, сверкающих в лучах заходящего солнца тысячами радужных капель, часто задевая осколками переправляющихся парагвайцев; на берег, где всадники спешились и, заняв позиции для стрельбы, выцеливали неосторожного врага. Один из бойцов развернул радиостанцию и кричал что-то неведомому Алёше собеседнику.
К счастью, переправа через не слишком широкую в это время года реку не заняла много времени. Вначале солдаты шли, ступая по дну, и лишь наиболее глубокую часть русла им пришлось переплыть. Когда Алёша вновь почувствовал под ногами почву, он облегчённо вздохнул и в изнеможении выпустил голову Фелипе. Тот сперва окунулся с головой, снова хлебнул воды и закашлял. Но потом по виду своего спасителя понял, что самое опасное миновало. Осторожно нащупав ногами дно, встал и даже осторожно улыбнулся, словно не веря, что ему удалось спастись.
Алёша, тяжело дыша, стоял в воде, доходившей ему до подмышек. Сейчас он чуть-чуть отдьппится и доберётся до берега. Вот сейчас, сейчас. Ещё немного. Фелипе уже вышел из воды, и Алёша с удовлетворением заметил, что тот сохранил не только свой маузер, но и оптический прицел – вон он, в чехле, аккуратно застёгнут, и ремни крепления хорошо подогнаны по фигуре, чтобы не мешать во время боя. Всё-таки молодец Фелипе, аккуратный солдат.
Близкий разрыв мины выбросил вверх целую прорву воды вместе с рыбёшками, водорослями и речным песком. Зависнув на мгновение в воздухе, она стала падать в реку бурным, но непродолжительным водопадом. Алёша почувствовал в правой стороне груди жгучую, нестерпимую боль и, прежде чем провалиться в беспамятство, увидел, как взрывом выбросило на берег Роберто. Правая нога его ниже колена была в крови, а на месте форменного башмака – багровое месиво.
Глава десятая
ГОСПИТАЛЬ
Асунсьон, июнь 1934 года
Алёша открыл глаза. Уже рассвело, но до завтрака время ещё оставалось. Он второй день находился в Асунсьонском госпитале. Осколок мины – там, на берегу Пилькомайо – пробил ему грудную клетку и застрял в правом лёгком. Аргентинский военный хирург извлёк смертоносное железо и наложил герметичную, как и положено в таких случаях, повязку – в этом ему повезло: место расположения батальона Аргентинской пограничной стражи оказалось совсем рядом с местом сражения. Запоздай медицинская помощь хотя бы на пару часов, спасти его уже не удалось бы.
Потеряв сознание на берегу реки, он ненадолго пришёл в себя, когда его, уже раздетого, укладывали на хирургический стол. Потом – закрывающая нос и рот маска с сильным запахом эфира и снова беспамятство. Пробуждение и тупая давящая боль в груди. Плотная белая повязка, посреди которой медленно росло пятно вишнёвого цвета. Потом пятно расти перестало и потемнело.
Двенадцать солдат Алёшиного взвода вместе с раненым командиром аргентинцы отправили на лодке вниз по Пилькомайо. На пятьсот километров сплава ушло три дня. Из двенадцати человек здоровыми были семеро, они-то и гребли, меняя друг друга на вёслах и помогая течению нести их вниз – до встречи Пилькомайо с рекой Парагвай неподалёку от Асунсьона. Ошибся Роберто, не стали аргентинцы интернировать перешедших границу солдат. Помогли, дали в дорогу медикаментов и продуктов, и отпустили – с Богом!
Солдаты старались грести размеренно, и большая лодка шла по спокойным водам Пилькомайо плавно, не тревожа раненого командира. Придя на второй день пути в себя, Алёша спросил:
– Где остальные? Где Роберто?
– Не беспокойтесь, господин лейтенант, – ответил кто-то за спиной, – их отправят завтра. У Роберто сложная рана, хирург пытается сохранить ему ногу.
Алёша выдохнул и, расслабившись, снова заснул. Плыли торопливо, не выходя на берег для ночёвки. Ели холодную пищу, и бодрость гребцов поддерживали лишь терере да короткие периоды сна – насколько возможно спать в качающейся лодке.
– Не беспокойтесь, господин лейтенант, – говорил уже другой голос, – врач сказал, что опасность миновала, но лучше вам попасть в руки хирурга в хорошей клинике. Вот и спешим.
Алёше кололи обезболивающее, и его затуманенное сознание не могло определить, кому принадлежат эти знакомые голоса. Но если солдаты так беспокоятся о нём, значит, он был хорошим командиром. Хотя почему – был? Свят-свят-свят, Алёша мысленно перекрестился. Не хватало ещё накаркать!
– Дайте терере, – попросил он. И чьи-то руки тут же поднесли к его лицу калебас с холодным чаем. Он сделал через бомбилью несколько глотков и откинулся на мягком ложе, забывшись глубоким сном. Терере, обычно возбуждающий, на этот раз выступил в качестве снотворного. Привычный вкус оказал терапевтическое расслабляющее воздействие, а содержащиеся в коре падуба алкалоиды просто не успели подействовать на раненого.
К вечеру третьего дня, когда лодка находилась уже в двух километрах от места впадения Пилькомайо в Парагвай, к ней подошёл аргентинский пограничный катер. Узнав, что солдаты вышли из окружения при Каньяда-Стронгест и сейчас везут тяжелораненого офицера в Асунсьонский госпиталь, пограничники не стали их задерживать. Отдав честь, пообещали сообщить по радиостанции на парагвайскую сторону. Спустя полчаса их встретил катер с гюйсом[74]74
Гюйс – флаг на носу морских и речных судов.
[Закрыть], на белом полотнище которого был изображён красно-синий Андреевский крест с золотой звездой в перекрестье диагоналей. Алёша впервые видел военно-морской флаг Парагвая, и сквозь накатывающее беспамятство подумал, что правильнее было бы сказать «военно-речной», и даже мысленно улыбнулся из последних сил по этому поводу. Он уже не помнил, как пограничники осторожно перенесли его на катер и приняли всех легкораненых, велев здоровым гребцам отогнать лодку в порт.
Его поместили в палату, где лежали ещё пятеро офицеров, самому старшему из которых было не больше двадцати пяти лет. Трёхдневное путешествие по реке лишило его последних сил, и Алёша пребывал в состоянии полной прострации. Он метался между явью и забытьём, порой не различая, где кончается одно и начинается другое. Аргентинский врач, объявивший о том, что опасность для него миновала, или добросовестно заблуждался, или просто поторопился отправить с аргентинской территории тяжелораненого офицера воюющей армии сопредельного государства, не желая нести – перед Богом ли, а может, перед людьми – ответственности в случае его смерти.
Парагвайский врач, сняв повязку, внимательно посмотрел на Алёшу, и взгляд его был серьёзен. Он обработал края раны йодом, смазал какой-то вонючей мазью и вновь замотал бинтом. Потом принёс бутылку, на этикетке которой Алёша прочитал надпись: "MORPHINUM solution"[75]75
Раствор морфина (лат.).
[Закрыть]. Аккуратно налил в большую столовую ложку и сказал:
– Выпей. Тебе надо хорошо выспаться.
Алёша, едва приподняв голову над подушкой, выпил обезболивающее. Врач заботливо промокнул его губы салфеткой и вытер со лба пот. Спустя десять минут Алёша крепко заснул. Сон был пустым – тёмным, даже чёрным. В нём не было ничего – ни весёлой лёгкости выздоравливающего, ни давящего мрака тяжелобольного человека. Словно время вдруг перестало для него существовать – остановилось и зависло где-то там, где его существование кому-то нужно, а Алёша вполне неплохо может обходиться и без него. Переход от полубодрствования ко сну произошёл моментально – словно кто-то одним движением руки выключил электрический свет. Столь же быстрым оказалось и пробуждение…
Алёша открыл глаза и огляделся. Соседи по палате относились к категории выздоравливающих, поэтому не были прикованы к кроватям. Из пятерых двое отсутствовали, один, зевая, смотрел в окно, а ещё двое, у которых на обоих было всего две целых ноги, играли в шахматы. Причём по ним было видно, что отсутствие конечностей не повлияло на оптимистическое отношение к жизни и более всего их сейчас заботит не отсутствие ног – у одного левой ступни, у другого правой голени, – а шахматная партия, где белые явно захватили центр поля, а вместе с ним и инициативу.
Алёша прислушался к себе. Голова была ясная, но всё тело ломило, а рана на груди пульсировала тупой, но ощутимой болью. Немного знобило – глубокий сон вкупе с лекарством не смогли полностью побороть недуг.
Дверь палаты открылась. Шахматисты оторвались от игры, заулыбались и схватились за прислонённые к стене костыли, чтобы стоя приветствовать вошедшего. Это был одетый в белый халат высокий мужчина лет семидесяти, обладатель блестящей лысины и пышных седых усов с любовно подкрученными концами. Мельком глянув на Алёшу, он обратился к игрокам по-испански:
– Как себя чувствуете, господа больные?
– Спасибо, доктор, хорошо, – ответил тот, что был без ступни, и его товарищ кивнул, – скоро бегать будем. Когда нас домой отпустят?
– Недели две ещё придётся полежать, – ответил врач, – и вы подлечитесь, да и командиры ваши все нужные документы оформят.
Не слушая ответа, он повернулся к Алёше и сказал по-русски:
– Ну что, молодой человек, где вас так угораздило-то? И как вас зовут?
Алёша до того отвык от родного языка, что сразу и не понял, о чём его спросили. Через несколько секунд, осознав, что перед ним соотечественник, улыбнулся радостно, как ребёнок:
– Алёша. Степанов. Миномётный осколок.
– Очень приятно, Алёша. А меня зовут Иван Христианович[76]76
Иван Христианович Дзирне (1861–1938) – человек интересной судьбы, достойной приключенческого романа. Статский советник, масон, профессор трёх университетов, майор медицины парагвайской службы. Работал в Китае во время Ихэтуаньского восстания, во время Первой мировой войны в возрасте за пятьдесят ушёл добровольцем на фронт. В 1920-е – лейб-медик эфиопской императрицы и её наследника. Работал в Малой Азии, на Ближнем Востоке, во многих европейских странах. Незадолго до смерти назначен почётным консулом Парагвая в Бейруте.
[Закрыть]. Я хирург. Про осколок мне уже сообщили. Повторю вопрос: при каких обстоятельствах получили ранение?
– Война, – пожал Алёша плечами. – Попали под миномётный обстрел. Хорошо ещё, ушли на аргентинскую территорию. Там и прооперировали. Потом трое суток сплавлялись по реке до Асунсьона.
– М-да, – задумчиво произнёс Иван Христианович, – кажется, Бог вас любит. С таким ранением – да три дня сплавляться на лодке…
Он в упор посмотрел на Алёшу:
– Однако мудрую русскую поговорку забывать не следует.
– Какую?
– И даже не одну. Вот, например: "На Бога надейся, а сам не плошай". Или другую: "Бог-то Бог, да и сам не будь плох". А поэтому призываю вас, юноша, соблюдать мои указания предельно точно и в полном объёме.
– Мне уже лучше, чем вчера, – сказал Алёша.
– Обманчивое состояние, юноша, обманчивое. Всё может измениться в мгновение ока. Все пилюли, которые я вам пропишу, будьте любезны, принимайте без разговоров. И не забывайте про ингаляции. А вот двигаться надо пока поменьше. Только на процедуры и обратно. И по нужде, конечно.
– Хорошо, Иван Христианович. Я и сам умирать не хочу, – пошутил Алёша. – Скажите, прошу вас. Вслед за мной должны были привезти моего друга, его зовут Роберто Фернандес. Он поступал в госпиталь? Он офицер, командир роты.
От волнения он даже сел в кровати, морщась от боли. Врач задумался:
– Фернандес? Нет, кажется, в последние три дня офицеров с такой фамилией не поступало. Но я узнаю. Возможно, что-то упустил. Возраст всё-таки.
Алёше хотелось ещё поговорить с Иваном Христиановичем. Только сейчас он понял, насколько истосковался по родной речи! После первых услышанных русских слов у него в голове словно что-то затрепетало, как бабочка у зажжённой электрической лампочки, и даже зачесалось. Те редкие и короткие разговоры с Гусятниковым приходилось вести на испанском или на гуарани, чтобы было понятно другим офицерам батальона. А тут… Но врач, кивнув на прощание, уже вышел из палаты.
Шахматисты, прислушивающиеся в звукам незнакомой речи, едва за ним закрылась дверь, оставили игру и повернулись к Алёше.
– Эй, русский, – сказал тот, у которого не было ноги до колена, – это ты из тех, кто трое суток в Каньяде боливийцев за нос водил?
– Наверно, я, – ответил Алёша. – Только я не один.
– Знаем. Ребята, которые с тобой были, рассказали. Они в другом корпусе, для легкораненых. Говорят, в Аргентину ушли?
– Да.
– И вас в Пилькомайо чуть кайманы не съели.
– Не съели.
– Хорошо, что пираньи не напали. Они, может, всех не съели бы, но откусили бы что-нибудь, без чего лучше и не жить.
Они рассмеялись. Алёша тоже улыбнулся, хотя мысли его носились далеко – там, за полтысячи километров отсюда, где осталась половина его взвода и Роберто. Из разговоров во время сплава он понял, что раненых, кроме Роберто, было четверо, и все – неопасно. Но вот командир роты… почему же их нет так долго? То ли врачи действительно борются за его ногу, то ли… Алёша не хотел продолжать мысль. Он снова лёг и укрылся простынёй. Его начинало знобить. Алёша взял сложенное в ногах одеяло и укрылся им. Озноб не прекращался. Он потрогал голову: кажется, поднимается температура.
Заканчивалась парагвайская осень, надвигался июнь – первый зимний месяц. И хотя дневная температура нечасто опускалась ниже двадцати градусов по Цельсию, ночью иногда могло быть довольно холодно. Но сейчас только вечер и за окном стоит жара.
– Ребята! – позвал Алёша шахматистов, которые, оставив раненого в покое, снова уселись за доску. – У меня, кажется, жар начинается. Или озноб, чёрт их разберёт. Позовите кого-нибудь.
Шахматисты, оторвавшись от игры, посмотрели на него, потом разыграли на руках "камень, ножницы, бумага", и проигравший вышел из палаты. Через несколько минут он вернулся с санитаром. Алёша, которого трясло всё сильнее, заметил у него пустой по локоть правый рукав больничного халата. Очевидно, это был бывший солдат, после ранения и ампутации оставшийся при госпитале.
Санитар с важным видом протянул Алёше медицинский термометр и присел на кровать, дожидаясь результатов измерения. Взглянув на серебристый столбик ртути, далеко переваливший за тридцатидевятиградусную отметку, присвистнул и выбежал из палаты.
Вскоре появился парагвайский доктор – среднего роста смуглый крепыш с голубыми глазами, контрастирующими с его явно неевропейским обликом. Он ещё раз поставил градусник, оттянул Алёше верхние веки, внимательно рассматривая белки глаз, пощупал под челюстью и в подмышках. Взглянув на градусник, ничего не сказал, а, достав из принесённой с собой сумки с красным крестом ампулу, сноровисто вскрыл её наждачным резаком и набрал содержимое в шприц, который извлёк из ещё тёплого блестящего бикса[77]77
Бикс – металлический контейнер для стерилизации медицинских инструментов.
[Закрыть].
– Родные есть? – спросил врач по-испански.
– Всё так плохо? – слабо улыбнулся Алёша, мгновенно выстроивший логическую цепочку, последним звеном которой было извещение родственников о кончине героя.
– Ещё не знаю, – не стал лукавить парагваец, – ночь переживёшь, а завтра придёт доктор Антонио. Это его специализация.
– Есть. Здесь, в Асунсьоне. Но извещать пока не надо.
После укола Алёша почти сразу уснул. Сон его был глубоким, без метаний и сновидений. Его не разбудили ни поссорившиеся соседи по палате, которые после наскучивших шахмат взялись за карты, ни звонкое звяканье металлического ведра, принесённого в палату уборщицей уже утром. Он проспал завтрак, и разбудил его лишь разговор, который вели у его кровати Иван Христианович и неизвестный ему парагваец, оказавшийся тем самым обещанным накануне доктором Антонио.
– Просто удивительно, что он выжил после такого ранения, – говорил доктор Антонио, – путешествие по реке вполне могло убить его. Дежурный врач сообщил, что зафиксировал повышение температуры, вколол анальгетик и дал выпить стрептоцида. Но для полного излечения этого недостаточно. Будем наблюдать, порой молодой организм творит невероятное.
– Я целиком полагаюсь на вас, коллега, – отвечал Иван Христианович, – у меня несколько иной профиль. Я, видите ли, чувствую некоторое расположение к этому юноше. Родились в одной державе всё-таки. Хоть и не существующей ныне.
Заметив, что Алёша открыл глаза, он преувеличенно бодро произнёс по-русски, протягивая градусник:
– Давайте-ка, молодой человек, померяем температуру.
Алёша и без того чувствовал, что недуг никуда не делся, лекарство и долгий сон лишь слегка приглушили течение заболевания. Дожидаясь результата, Иван Христианович и Антонио беседовали, обильно сдабривая речь латинскими терминами.
– В подобных случаях ещё в древности египтяне и индийцы прикладывали к ранам хлеб, покрытый зелёной плесенью, – сказал доктор Антонио, – античные авторы пишут, что часто эта мера помогала спасти раненым жизнь.
– Я знаю об этом, – кивнул Иван Христианович, – всё дело в плесневых грибах рода Penicillium.
– Верно, – согласился парагваец, – и прежде всего это Penicillium chrysogenum и Penicillium notatum[78]78
Penicillium chrysogenum, Penicillium notatum – грибы рода Peni-cillium.
[Закрыть]. Сейчас в Англии один микробиолог проводит опыты по извлечению из этих грибов активного вещества, способного совершенно подавлять деятельность болезнетворных бактерий.
– Уж не об Александре ли Флеминге[79]79
В описываемое время Флеминг вёл лабораторные исследования по выделению из грибов рода Penicillium лекарства, которое получит название «пенициллин».
[Закрыть] вы говорите? – поинтересовался Иван Христианович.
– Именно о нём. По последним сведениям, его успехи пока слишком скромны. Но если у него получится, это перевернёт всю медицину, и прежде всего – военную. Смертность от ранений резко сократится.
– Уж лучше бы сократились сами войны, – вздохнул Иван Христианович.
– Увы, этот вопрос не является компетенцией медиков, – грустно кивнул доктор Антонио. – Но новое лекарство найдёт применение и вне полевых лазаретов. Оно, например, будет очень востребовано при лечении респираторных заболеваний. По прогнозам, бактерии родов Streptococcus и Staphylococcus крайне восприимчивы к веществу, содержащемуся в Penicillium notatum.
Они, забыв о больном, пустились в обсуждение перспектив будущего лекарства. Алёша, слушая их взволнованную беседу, в которой промеж испанских слов мелькали Treponema pallidum и Mycobacterium tuberculosis[80]80
Treponema pallidum и Mycobacterium tuberculosis – возбудители соответственно сифилиса и туберкулёза.
[Закрыть], понимал лишь, что в ближайшем будущем из Лондона должна снизойти на нашу грешную землю некая панацея. Спохватившись, что, увлёкшись беседой, совсем забыли о пациенте, они наконец взяли у него градусник.
– Ну что ж, шанс есть, – сказал Иван Христианович, подняв на Алёшу глаза и улыбнувшись.
– Да, шанс есть, – подтвердил доктор Антонио. – Но вам, молодой человек, три дня придётся основательно потрудиться.
Слова эти прозвучали настолько неискренне, что Алёше показалось, будто всё, что у него осталось – это шанс, а через три дня он, возможно, умрёт. Стараясь не показать тот ужас, который навалился на него после слов доктора Антонио, он молча кивнул.
Иван Христианович взял его руку и пожал, после чего врачи вышли из палаты. Уже на выходе Алёша услышал, как доктор Антонио произнёс негромко, обращаясь к коллеге:
– Надо бы на три дня приставить к нему персонального медбрата пограмотнее. Всё-таки дело серьёзное. Вероятно развитие гангрены.
Вскоре Алёшу накрыла волна жара, время от времени сменяющегося ознобом. Дрожа всем телом, он кутался в одеяло, чтобы спустя полчаса в горячечном приступе откинуть его на спинку кровати. Заболевание, словно опасавшееся проявлять себя в присутствии врачей, теперь распоясалось вовсю. Сильно болела голова, ломило всё тело. Он не знал, как поудобнее улечься в кровати, чтобы уменьшить боль в костях и суставах.
Соседи по палате смотрели на него с сочувствием, и в их взглядах всё более заметным становилось общее убеждение, что жить ему осталось недолго. Алёша подумал, что они, наверное, за время своего госпитального бытия неоднократно видели, как в агонии умирают тяжелораненые, и ему от этих мыслей становилось ещё хуже.
Тот сосед, который любил смотреть в окно, заметил, что Алёша облизывает пересохшие губы, и, выбежав в коридор, вернулся со стаканом прохладной воды. Он придерживал Алёшину голову, пока тот пил, а потом, оставив стакан на подоконнике, снова вышел. Потом Алёша то ли заснул, то ли потерял сознание, а когда пришёл в себя, то увидел, что в палате появился наполненный почти доверху графин.
Он всё ждал, что появится медбрат, о котором сказал доктор Антонио, но никого не было. Алёша потерял ощущение времени. Он не знал, сколько часов прошло после того, как за врачами закрылась дверь. Лишь когда начало смеркаться, понял, что весь день ничего не ел. Глаза обитателей палаты были очень серьёзны…
Над ним склонилось лицо. Бронзовая кожа, орлиный нос, морщины. Типичный гуарани лет сорока – пятидесяти. Одет как госпитальный медбрат – в чистые холщовые штаны неопределённого цвета и такую же свободную рубаху навыпуск… Может, это и есть тот самый обещанный санитар? Но почему так поздно?
Алёша скосил глаза: за окном стояла ночь, все его соседи по палате спали. Он снова посмотрел в лицо санитара. Оно показалось ему знакомым. Совершенно точно, он его где-то видел!
– Не вспомнил, – укоризненно произнёс человек, и у Алёши сразу всплыло: Каньяда-Тариха, "битва шифровальщиков", пленные боливийцы и странный пожилой индейский шаман, сумевший незаметно пройти между охранявших его часовых, чтобы подсесть к костру, у которого дожидались ужина Роберто и Алёша.
Налитый в калебас странный напиток аяуаска, и требование… нет, скорее совет вспомнить нечто, способное в дальнейшем помочь ему, Алёше. А он, выходит, не вспомнил. А Роберто?
– Ты как здесь? – хрипло спросил Алёша. – Ты же пленный.
– Я там, где могу принести пользу. Врачи это поняли и пустили меня в госпиталь. Здесь кормят, а я помогаю. – Шаман хихикнул. – Или они мне помогают.
Алёша раньше уже слышал, что боливийцев используют на различных работах и даже сдают "в аренду" хозяевам чакр и мелких мастерских, где пленные работают за еду. О том, чтобы бежать, никто из них и не помышляет, предпочитая дожидаться окончания войны в парагвайском тылу.
Поэтому не было ничего невероятного в том, что пленный вражеский солдат стал медбратом в госпитале. То, что он принадлежит к гуарани, скорее всего, стало для людей, ответственных за распределение пленных на работу, весомым аргументом при выборе для него рода занятий.
– Узнал, – улыбнулся шаман. – Но не вспомнил.
Алёша хотел спросить – что же он должен был вспомнить, но шаман жестом остановил его. Просто сделал вялое движение правой рукой с полусогнутыми пальцами, и ему расхотелось о чём-то спрашивать. Напротив, появилось желание откинуться на подушке и расслабиться. Спать… Спать…
– Поспи, – словно отвечая на его мысли, произнёс шаман, – а я тебя лечить буду. А то эти доктора ничего не умеют.
Уже сквозь полудрёму он видел, как шаман произносит над ним какие-то слова, почти беззвучно шевеля губами, потом переливает из одной раскрашенной плошки в другую то ли воду, то ли какую-то другую жидкость. Потом жжёт прямо в палате пучки сухой травы, отчего помещение наполняется ароматным, но не удушливым дымом – густым, жёлтым, поднимающимся к потолку такими плотными клубами, что их, кажется, можно пощупать руками. Чётко очерченными, упругими клубами. "Сейчас кто-нибудь прибежит, – подумал Алёша, проваливаясь в сон, – подумают, что пожар…"
Утром, как и накануне, его разбудила беседа Ивана Христиановича и доктора Антонио.
– Кажется, ухудшения нет, – говорил парагваец, внимательно рассматривая Алёшино лицо.
Заметив, что пациент открыл глаза, сказал:
– А сейчас меряем температуру.
Алёша взял градусник. Врачи присели на табуреты.
– Как самочувствие? – спросил по-русски Иван Христианович.
– Спасибо, – хрипло ответил Алёша, – держусь.
– В этом я не сомневаюсь, – сказал доктор, – расскажи, что ты ощущаешь: голова болит, рана или ещё что-то?
– Рана. Всё тело болит, как будто по мне танк проехал, и во рту пересохло. И голова немного.
