Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
– Похвально, Алёша, похвально, – ответил полковник. – Ну что ж, давай проверим. Пойдём, спустимся с корабля на землю.
Они спустились по трапу и вышли на припортовую площадь. Керманов стал оглядываться, ища объект, расстояние до которого юноша должен был определить на глаз.
– Видишь тот двухэтажный особняк? – указал он на дом, построенный в неоготическом стиле.
– Этот, со стреловидными окончаниями окон?
– Да.
– До него примерно восемьдесят пар шагов, или около ста двадцати метров. Я даже считать ничего не буду, это и так ясно.
– Проверяй, – коротко велел Керманов.
Алёша направился к дому, совсем по-детски шевеля губами, отсчитывая каждый второй шаг. Обратно он вернулся бегом, с сияющей улыбкой, ограниченной лишь шириной его лица.
– Восемьдесят пять пар шагов, или сто двадцать семь с половиной метров! Ей-богу, Николай Петрович, я не вру!
И Алёша в подтверждение своей искренности перекрестился, не найдя поблизости даже храма, просто в воздух. Керманов рассмеялся и захлопал в ладоши:
– Браво, браво, Алексей! Я верю, что ты не станешь обманывать. Ты показал очень хороший результат. Погрешность лишь в шесть с половиной процентов – это очень солидно!
Спустя два дня русские колонисты погрузились на речной пароход, который повёз их вверх по Паране – второй по полноводности реке Южной Америки после Амазонки. Путешествие до Асунсьона заняло пять дней – сначала по Паране, а потом по реке Парагвай. "Нансеновские подданные" с интересом наблюдали, как на глазах меняется ландшафт. Если климат в пределах Буэнос-Айреса был субтропическим, напоминающим климат французского Лазурного Берега, где Алёше однажды довелось побывать, то по мере продвижения на север, к экватору, он приобретал всё более явно выраженные черты, характерные для низких широт. Появились пальмы, которые в аргентинской столице встречались лишь в ухоженных городских парках. Сначала единичные, потом стоящие отдельными группами, и, наконец, ставшие обыденным элементом пейзажа.
Первого крокодила, высунувшего из воды свою уродливую морду, все встретили дружескими криками, какими несколько недель назад приветствовали тигровую акулу, закончившую свою недолгую жизнь в кастрюлях корабельного камбуза "Салины". Потом крокодилов стало много, и на них перестали обращать внимание.
Пароход вошёл в устье Парагвая и поплыл вверх по течению. По левому борту мимо медленно проплывала территория Аргентины, а справа была уже их земля обетованная – Парагвай. Река разделяла два разных ландшафта: с аргентинской стороны тропический лес часто перемежался открытыми участками, где на болотистых лагунах было полное раздолье для промышлявших в воде птиц, среди которых выделялись экзотическим опереньем розовые фламинго, а на отмелях грелись почти неподвижные крокодилы.
С парагвайской стороны лес стоял стеной – яркий и крикливый тропический лес, который выглядел одновременно и приветливым, и суровым.
– Смотрите, смотрите! – закричал Алёша, указывая куда-то рукой.
Он почти всё время проводил у борта парохода с парагвайской стороны, словно старался разглядеть что-то важное для себя. То ли впитывал всем своим впечатлительным, ещё детским существом пейзажи, должные стать для него родными, то ли искал, какие здешние растения могут заменить ностальгически описанные Кермановым русские пыльные лопухи, за которые не жалко и умереть.
Там, куда указывал Алёша, взору путешественников предстала любопытная картина: на маленьком пятачке, свободном от леса, стояли две примитивные хижины, а на берегу в тёплой воде плескались не меньше десяти смуглых, почти голых ребятишек. А метрах в двадцати от них лежали десятка полтора крокодилов. Причём и дети, и рептилии были абсолютно индифферентны к соседству друг друга.
– Это надо же! – озадаченно произнёс Степанов-старший. – Здешние крокодилы, наверное, вегетарианцы.
– Это парагвайские кайманы, – вставил подошедший Гусятников. – Они совершенно не соответствуют нашим представлениям о крокодилах как о кровожадных монстрах.
– Откуда вы это знаете? – удивился Керманов.
– Я любопытный. Навёл справки ещё в Европе. Они обычно питаются рыбой, а их самих едят ягуары. Сильно не люблю крокодилов, поэтому загодя поинтересовался, кого мы можем встретить в Парагвае.
– Крокодилы… то есть кайманы, какие-то ненастоящие, – сказал Алёша.
– Самые настоящие, – ответил Гусятников, – и я не советую приближаться к ним. Могут с перепугу схватить за ногу и утащить в реку.
– Причём, сделают они это с перепугу или от большой смелости, утаскиваемому будет безразлично, – заметил Керманов…
– Крокодил, крокодил, он по Невскому ходил, папиросы курил, по-испански говорил, – на ходу переделал Алёша детский стишок[26]26
Стихотворение «Крокодил» Корнея Чуковского. В первой редакции Крокодил ходил по Невскому, позже – просто по улицам.
[Закрыть]. – Он на пляже лежал, никого не обижал.
Через два дня ближе к обеду пароход причалил в порту Асунсьона. Когда русские колонисты сошли на берег, первое, что они увидели – повозки, на которых везли людей в военной форме в окровавленных грязных повязках. У некоторых была ампутирована рука или нога. Над повозками висело плотное облако крупных жирных мух.
Русские мужчины хмуро, а женщины с ужасом смотрели на представшую перед ними картину. Каждому ещё была памятна Гражданская война – с кровью, смертью и болезнями, с болью и героизмом. И картина, представшая перед эмигрантами, едва они ступили на парагвайский берег, была слишком неприятной, слишком символичной, даже, казалось, мистически пророческой.
– Как всё знакомо, – сказал Гусятников, сохраняя на лице бесстрастное выражение. – Война. Как будто и не уезжали.
Да, это была война, и русские переселенцы, едва сойдя на берег, встретили раненых, доставленных от форта Боке-рон на северо-западе Парагвая, где разворачивалось первое крупное сражение Чакской войны. Преимущество в авиации и вооружении позволило засевшему в форте боливийскому отряду в шестьсот девятнадцать человек три недели сдерживать натиск семи с половиной тысяч неопытных парагвайских солдат.
Алёша подошёл к одной из открытых повозок, на которой лежали четверо раненых. Они изо всех сил старались скрыть свои страдания, но покрывавшие их лица крупные капли пота и выражение глаз говорили, что показная невозмутимость даётся им совсем не просто. Все они переносили боль с достоинством, а при виде подошедшего юноши даже пытались улыбнуться и приветственно махали ему руками.
– Я желаю вам скорейшего выздоровления, – тщательно подбирая испанские слова, произнёс Алёша, – и постарайтесь остаться живыми.
В его словах было столько сердечности, что у одного из раненых, не намного старше Алёши, с погонами, на которых была одна звезда в обрамлении венка из листьев[27]27
Погоны второго лейтенанта (альфареза) сухопутных войск армии Парагвая.
[Закрыть], на сероголубых глазах, отличающих его от большинства парагвайцев, от избытка чувств навернулись слёзы.
– Благодарю, – ответил он и поднял сжатую в кулак руку. – Мы победим!
Солдаты, только что вернувшиеся оттуда, где ещё продолжали гибнуть их товарищи, прекрасно видели, что неизвестный им молодой иностранец, плохо говорящий по-испански, совершенно искренен. Люди, долгое время жившие рядом с постоянной опасностью и избежавшие близкой смерти, нередко становятся очень чувствительными к любым проявлениям лжи.
На плечо Алёши легла рука. Он оглянулся: это был отец.
– Пойдём, сынок, – негромко сказал Степанов-старший, – мы приехали не на войну.
Алёша пожал раненым руки и отошёл от повозки. Русские колонисты обступили средних лет невысокого человека с усами и в очках, одетого в парагвайскую военную форму. По тому, как почтительно держится рядом с ним полковник Керманов, Алёша решил, что это тот самый генерал Беляев, благодаря которому они оказались в Парагвае.
– Господа, прошу всех пройти в здание порта, – сказал генерал, – нам выделено помещение, где мы могли бы побеседовать. Там я отвечу на все ваши вопросы. Вещи можете оставить на берегу, я отряжу для охраны двоих человек.
И в самом деле: двое парагвайцев остались у стоявших рядом баулов и тюков с личными вещами и сельскохозяйственным инвентарём, приобретённым во Франции. Алёша сначала не понимал, зачем тащить это всё через океан, но полковник во время путешествия объяснил, что в Парагвае нет своей металлургической промышленности, поэтому почти весь инвентарь привозной и стоит больших денег. В Европе же он обошёлся колонистам значительно дешевле, чем если бы они покупали необходимое на месте.
Когда все разместились в отведённом помещении, Беляев откашлялся и сказал преувеличенно бодрым голосом:
– Господа, хочу вас обрадовать. Вам выделена земля не в окрестностях Энкарнасьона, где яблоку негде упасть и поэтому участки совсем небольшие, а возле города Консепсьон. Из русских вы будете первыми, кто разместится в этом районе. Земли там очень много, буквально десятки тысяч гектаров, и вся она поступает в ваше распоряжение.
Он замолчал, наблюдая за колонистами, которые, однако, встретили сообщение без восторга и не спешили выказывать генералу благодарность. Все уже хорошо изучили карту Парагвая и прекрасно знали, что Энкарнасьон стоит на правом берегу Параны, а напротив него, на левом берегу, – большой аргентинский город Посадас, который может стать крупным рынком сбыта продукции колонии. Консепсьон же, хотя к нему и подведена железная дорога, представляет собой то самое парагвайское захолустье, о котором говорил атаман Хапков. Неизвестно ещё, в каком именно месте будет выделена для них земля. Не исключено, что доставка продукции даже до Консепсьона станет значительной проблемой.
Заметив разочарование на лицах колонистов, Беляев кашлянул, словно бы в смущении, однако продолжил речь не менее оптимистично:
– Господа, перспективы того района, который вам отведён, колоссальны. После победы в войне те земли начнут активно заселяться новыми колонистами – как парагвайцами, так и европейскими эмигрантами. Увеличится товарообмен, район станет экономически чрезвычайно привлекательным. Вам ещё повезло, что вы стоите, так сказать, у истоков. Застолбив территорию, вы получите преимущество перед теми, кто прибудет позже. И не забывайте – не так уж далеко от Консепсьона, по предварительным данным, есть месторождения нефти. Их разработка привлечёт как денежные вложения, так и людей, которые будут её добывать. А это – большой и перспективный рынок сбыта.
– А она будет – победа эта? – спросил Гусятников.
– Конечно. Сейчас идёт битва за форт Бокерон, и у нашей… у парагвайской армии есть все шансы её выиграть. А по прогнозам военных аналитиков, победа под Бокероном станет залогом для победы в войне. И это я говорю не для красного словца, дело действительно обстоит именно так.
– Пока что мы видели только несколько десятков раненых парагвайцев и ни одного пленного боливийца, – сказал Гусятников.
– Господа, вы же все воевали. И прекрасно знаете, что войны без потерь не бывает.
– Иван Тимофеевич, – вмешался в разговор Керманов, – мы готовы отправиться на выделенные нам земли. Остаётся только выбрать место, где будет размещаться колония.
– Позвольте, – перебил его Гусятников, – но ведь Консепсьон находится у чёрта на рогах, в совершенно дикой местности. Там недалеко и пустынные районы Чако, и самый малонаселённый район Бразилии – Мату-Гросу.
– Мату-Гросу? – встрепенулся Алёша. – Но ведь именно там пропал полковник Персиваль Фосетт!
Несмотря на драматизм ситуации, когда решалась дальнейшая судьба группы, все рассмеялись. Алёшина юношеская романтическая увлечённость всем таинственным и необъяснимым, и персонально – судьбой полковника Фосетта, была хорошо известна. Генерал Беляев недоумённо смотрел на хохочущих колонистов, не понимая, что же их так развеселило. Улыбнулся даже Керманов, относящийся к Алёше с благожелательным покровительством.
– Мой сын живо интересуется всем, что происходит в Южной Америке, – сказал Степанов-старший, – а в последние годы европейские газеты уделяли немало внимания таинственному исчезновению полковника Фосетта. Учитывая, что он искал в сельве пропавшие города атлантов, газетные очерки о нём походили на романы Жюля Верна или даже Артура Мейчена[28]28
Артур Мейчен – валлийский писатель-мистик начала XX века.
[Закрыть]. Очень занимательное чтиво для юношества.
– Понятно, – улыбнулся Беляев.
– Иван Тимофеевич, – прервал общее веселье Керманов, – мы готовы выехать в Консепсьон. Когда вы планируете нас отправить?
– Так сегодня, голубчик, – ответил Беляев. – Пароход будет уже нынешним вечером.
Посмотреть город эмигранты всё же успели. По возвращении в порт они сидели в раздумьях о своей дальнейшей судьбе: столица Парагвая произвела на них гнетущее впечатление. В городе не было ни одного квадратного метра асфальта, а мощённые огромными булыжниками улицы центральной части столицы заканчивались в нескольких кварталах от президентского дворца – самого высокого здания Асунсьона, насчитывавшего аж два этажа. За пределами центра, где располагались иностранные посольства и особняки местных богачей, дорожного покрытия не было совершенно, и оставалось только гадать, во что они превращаются во время сезона дождей, неизбежного в здешних тропических краях.
В Асунсьоне было четыре трамвайных маршрута, причём трамваи в случае необходимости выполняли, кроме перевозки пассажиров, весьма специфическую роль катафалков. Один из маршрутов заканчивался возле кладбища, и к следующим по нему трамваям при необходимости цеплялся дополнительный вагон, оборудованный специальным постаментом, куда и ставили гроб с усопшим. Тут же стояли прикрученные к полу лавки, на которых размещались те, кто провожал покойника в последний путь.
Увидев похоронную процессию, колонисты сначала не поняли, что это такое, пока Степанов-старший не расспросил прохожих. Увидев, что отец с трудом подбирает нужные слова, Алёша пришёл ему на помощь, и вдвоём они установили истину. Вопиющая простота нравов, невероятная для европейцев, произвела такое сильное впечатление на семью Степановых, что армейские трёхтонные грузовики, используемые в качестве городских автобусов, никого уже не удивили.
После чопорного Буэнос-Айреса, где считалось хорошим тоном появляться на улицах в костюме с галстуком и в шляпе, Асунсьон поразил вольным отношением жителей столицы к своей одежде, и особенно – к обуви. За чистотой одежды парагвайцы следили тщательно, но в тропическом климате европейский костюм был не слишком удобен, поэтому большинство встреченных на улице прохожих предпочитали носить мешковатые брюки и просторные цветные рубахи. Женщины щеголяли в пёстрых платьях, которые на улицах европейских городов выглядели бы вульгарно. Вольность в отношении обуви была совсем уж радикальной: встретить на улице парагвайской столицы босоногого прохожего являлось совершенно обычным делом.
Когда в сумерках эмигранты грузились на пароход, капитан Гусятников громко, во всеуслышание, озвучил мысль, которая терзала каждого:
– Если в Парагвае такая столица, то каким же будет захолустный Консепсьон?
Ответом ему был чей-то громкий вздох, отразивший все дурные мысли, витавшие в головах колонистов. Три дня, что маленький речной пароходик "Сан-Хосе" шёл вверх по реке Парагвай, русские говорили мало. Чем же встретит их глубоко провинциальный Консепсьон? К вечеру второго дня к Керманову, стоявшему с зажжённой сигаретой у борта парохода и глазевшему на проплывавший мимо них берег, подошёл Каратеев:
– Николай Петрович, вам не кажется, что мы совершаем опрометчивый поступок?
Полковник, не глядя на него, затянулся крепким табаком:
– Жребий брошен, Михаил Дмитриевич, и Рубикон перейдён.
– Мы напрасно потратим время, наши силы и деньги.
Керманов посмотрел на него с лёгким раздражением:
– Не ожидал, что пораженческое настроение коснётся и вас.
– Я всего лишь реально оцениваю наши перспективы. Лучше, пока не поздно, отыграть всё назад.
– Надеюсь, вы не станете сеять раздор в группе, – отвернулся от него Керманов, – хочется видеть в вас помощника, а не склочника.
Каратеев вздохнул:
– Николай Петрович, вы хотя бы согласитесь ориентировать колонию на животноводство. Земледелие в наших условиях – верное поражение.
– Вы ошибаетесь. Мне, как главе группы, надо думать не только об открывающихся в будущем перспективах, но и о том, как прокормить людей в самое ближайшее время. Когда колония встанет на ноги, можно будет говорить и о животноводстве.
Керманов достал из кармана почти пустую бело-синюю пачку сигарет "Gitanes" – ещё из брестских запасов.
– Как вы считаете, Михаил Дмитриевич, стоит, наверное, подыскать достойную замену? В Консепсьоне наверняка цыганских сигарет[29]29
Gitanes (Житан) – цыганка (фр.). Марка французских сигарет. Со временем приобрела культовый статус.
[Закрыть] не найти.
– Несомненно, – коротко ответил Каратеев, понявший, что дальнейшие попытки убедить Керманова изменить своё решение бесполезны.
По прибытии в Консепсьон колонистов разместили в местной агрономической школе, расположенной в десяти километрах от города, насчитывавшего не больше пятнадцати тысяч жителей. Хотя до театра военных действий было несколько сотен километров, здесь стояли артиллерийский полк и авиасоединение, размещённое на спешно построенном полевом аэродроме, да на окраине города военные возводили дополнительные казармы. Небольшой городок превращался в крупный армейский центр.
Керманов развернул бурную деятельность. Начиналась весна, и следовало побыстрее выбрать земельный участок, чтобы приступать к работе. Полковник в компании с чиновником местной администрации и в сопровождении Каратеева, Степанова-старшего и Гусятникова совершил несколько дальних верховых поездок. Он сознательно выбрал в попутчики своего явного союзника Степанова, умеренного критика Каратеева и совершенно беспардонного Гусятникова. С одной стороны, ответственность за выбор участка ложилась на всех, с другой – здоровая критика поможет выявить недостатки предложенных местными властями земель. Одна голова хорошо, а четыре – вдвое лучше, чем две! Иногда к разведывательным экспедициям присоединялся и генерал Беляев.
Директор агрономической школы посоветовал выбирать участок, где почва имеет красный оттенок.
– Здесь всё иначе, чем в Европе, – говорил он, и Алёша переводил сказанное, – чёрная почва наименее плодородна, а краснозём сможет дать наиболее высокие урожаи.
Даже в консепсьонской глуши все в большей или меньшей степени подходящие для земледелия участки были заняты. Но после нескольких дальних поездок удалось найти землю, пригодную для сельского хозяйства. У выбранного участка был один большой недостаток – он находился в сорока километрах от города. Позже, когда колонисты перебрались на это место и взялись за дело, то оказалось, что этот недостаток далеко не единственный.
Глава третья
КОЛОНИЯ "НАДЕЖДА"
Сентябрь 1932-го – сентябрь 1933 года
Для колонии были выбраны три расположенных по соседству участка, на которых раньше уже кто-то жил и даже пытался выращивать некоторые популярные в Парагвае сельскохозяйственные культуры. Такие участки назывались здесь чакрами. Правда, кукурузное поле и плантация хлопчатника основательно заросли сорняками, но культуры уже почти вызрели, а прополоть их было несравненно проще и быстрее, чем выращивать заново. Кроме этого, колонисты обнаружили здесь несколько гектаров маниоки и арбузов, но также в довольно запущенном состоянии.
Керманов сначала беспокоился, что могут вернуться прежние хозяева и предъявить свои права на землю, но чиновник местной администрации заверил его, что участки брошенные и не в здешних правилах поступать так некрасиво, как опасается русский полковник. Да и юридически земля переоформлена на новых хозяев, поэтому всё будет хорошо.
На каждом из участков уже были кое-какие строения, как жилые, так и предназначенные для содержания животных. И даже оставшаяся живность не разбежалась и не была присвоена соседними хозяйствами, а преспокойно бродила по окрестностям, кудахча и хрюкая, совершенно не возражая, что ей определили прежнее место жительства и даже стали подкармливать в надежде на привес и приплод.
Колонисты приехали на поезде, остановившемся километрах в пяти от выбранного для поселения места. Железнодорожная ветка была подведена к месту массовой вырубки древесины ценных пород, и расположение чакр при этом совершенно не учитывалось. Поэтому от станции пришлось брести по девственному тропическому лесу, буквально прорубая себе дорогу мачете – настолько сильно всё вокруг заросло лианами и молодыми побегами деревьев и кустарников. Даже не верилось, что буквально полгода назад здесь была дорога, по которой могла проехать запряжённая волами повозка.
Мужчины попарно, сменяя друг друга, шли впереди, расчищая дорогу всей группе. Алёше в напарники достался капитан Гусятников, который орудовал мачете, словно шашкой.
– Знаешь, Лёша, о чём я сейчас думаю? – спросил запыхавшийся Гусятников.
– О чём? – поинтересовался юноша, который уже устал, но стыдился признаться, что каждый новый замах даётся ему со всё большим трудом.
– Об "Артхашастре".
Ответом капитану было молчание. Алёша напряжённо перебирал в памяти все закладки, пытаясь найти это слово. Ничего не найдя, робко поинтересовался:
– Виктор Андреевич, я не знаю, что такое "Артхаша-стра".
Он споткнулся на трудном слове и повторил, старательно выговаривая каждый звук:
– Арт-ха-шас-тра. Что это?
– А это, Алёша, такой древний индийский трактат об управлении государством, который написал мудрец по имени Каутилья.
– А при чём тут Индия?
– Индия здесь при том, что этот мудрец подробно расписал все нюансы управления государством. И знаешь, очень поучительное чтение. Например, он указал, что следует избегать войны, потому что проиграть её так же легко, как и выиграть. Он считал, что лучше действовать дипломатическими методами.
– Но это получается далеко не всегда, – заметил Алёша.
– Не всегда, – согласился Гусятников. – Но он ещё указал, что в Индии для завоевательных походов нужно две армии, причём первая из них будет занята исключительно прорубанием в джунглях дороги для второй. Поэтому, по его мнению, война малоэффективна. Сейчас, когда мы прорубаем дорогу в здешних джунглях, мне почему-то вспомнилось.
– Ну, это только для Индии верно, – сказал Алёша, – в Европе таких джунглей нет.
– Зато здесь есть.
– Виктор Андреевич, вы считаете, что война, которую ведёт Парагвай, не нужна?
– Да не знаю я. – Гусятников остановился и, опустив мачете, левой рукой попытался дотянуться до спины. – Лёша, глянь, кто меня цапнул?
Юноша подошёл, и капитан, задрав рубаху, повернулся к нему спиной. Там наливалось багровым небольшое пятно, но никакого насекомого видно не было.
– Кто цапнул, уже улетел.
– Дай бог с ним.
Гусятников опустил рубаху и снова замахнулся мачете, чтобы срубить куст бурьяна чуть выше его роста. Короткая остановка позволила немного отдохнуть, и они с новой энергией взялись за дело.
– Вот ты подумай, Лёша. Если бы эмигрантов заманивала к себе Боливия, а не Парагвай, получается, мы, приехав туда, считали бы правой ту сторону?
– Не знаю. – Алёше эта мысль, несмотря на совершеннейшую её простоту, в голову не приходила. Он даже остановился.
– Да, так и было бы. Постепенно у нас появились бы там друзья, мы прониклись бы их проблемами, считали бы, что их позиция абсолютно обоснована, а позиция врага смехотворна. Понимаешь?
Алёша молчал: а ведь действительно, скорее всего, так оно и было бы. Вот он недавно встретил в порту раненых парагвайцев и искренне посочувствовал им. Но они ему совершенно незнакомы, как незнакомы и люди, которые в них стреляли и едва не убили. Почему же он всей душой расположен именно к парагвайцам? Потому ли, что эта страна приютила бездомных русских и отнеслась к ним по-человечески? Да, парагвайцы – добрые и сердечные люди, но что он знает о боливийцах? Может, у них тоже много добрых и отзывчивых людей?
– Вот поэтому я и считаю, что Каутилья прав. – Гусятников словно прочитал мысли, клубящиеся в голове Алёши. – Война – дело плохое, договариваться всегда лучше, чем шашкой махать. И это не только войны касается, а вообще всей жизни. Вот будь в России вместо Николашки умный император – не было бы ни Ходынки[30]30
Ходынская трагедия – гибель 1389 человек при давке во время коронационных торжеств Николая Второго. Произошла в мае 1896 года на Ходынском поле на окраине Москвы. Николай, узнав о трагедии, даже не отменил назначенный на этот день дипломатический приём.
[Закрыть], ни девятого января[31]31
Девятое января 1905 года – расстрел войсками рабочей демонстрации. Начало первой русской революции.
[Закрыть]. Может, и в мировую войну не ввязались бы. А всего-то надо было лишь немного отпустить вожжи. Договариваться лучше, чем стрелять. Всем ведь хочется жить хорошо. Светлая голова этот Каутилья.
К ним подошли Степанов-старший и Керманов, приняли из рук мачете. Гусятников повёл плечами, разминая уставшие мышцы.
– Странное имя у этого мудреца, – сказал Алёша.
– Что в нём странного?
– В испанском языке есть слово "каудильо", которое обозначает вождя, предводителя, главу.
– Вряд ли здесь есть связь. Слишком Испания и Индия далеки. Да и во время написания Каутильей своего трактата никакой Испании в том виде, в котором мы её знаем, не существовало. И народы там жили совсем другие.
Сзади уже подходила основная группа. Несколько приобретённых в Консепсьоне лошадей тащили повозки, на которых лежал сельскохозяйственный инвентарь и личные вещи колонистов. Все взрослые шли пешком, и лишь четверо детей не старше десяти лет сидели на колымагах промеж чемоданов и лопат. Алёша потрепал по морде приблизившуюся к нему лошадь. Животное фыркнуло и облизало солёные от пота ладони юноши.
– Виктор Андреевич! – внезапно начал он. – А если бы у вас встал выбор: идти на войну или не идти – что бы вы сделали?
– Я ещё не решил, – задумчиво ответил Гусятников. – Возможно, через год я пойду воевать за Парагвай. Если, конечно, война к тому времени не закончится.
– Но почему?! – воскликнул удивлённый Алёша. – Вы же только что говорили, что для нас всё равно, что Парагвай, что Боливия. Разница только в том, что мы приехали сюда, а не туда.
– Заметь, Алёша, мы приехали сюда. Именно сюда. И да, я считаю, что Парагвай нас приютил, когда нам было плохо. Поэтому мы обязаны этой стране. И, самое главное, в парагвайской армии служит много русских. Поэтому воевать за Боливию я не смогу ни при каких обстоятельствах. Я уже стрелял в русских на Гражданской войне и больше этого делать не хочу.
Алёша шёл рядом с ним молча, не зная, что сказать.
– Так уж сложилось, Лёша, – грустно улыбнулся Гусятников. – Случай имеет в нашей жизни огромное значение. Помнишь, что у Дюма д'Артаньян отвечает кардиналу, когда тот предлагает поступить к нему на службу? Он сказал: я вас, ваше высокопреосвященство, уважаю, но все мои друзья среди мушкетёров короля, а враги в вашей гвардии, так уж сложилось. Не могу я к вам, потому как люди, чьим мнением я дорожу, назовут меня мерзавцем и станут плевать в спину. В общем, се ля ви и оревуар. Верно ведь подметил этот толстый француз, как считаешь?
Юноша вновь не сразу нашёлся, что ответить.
– Почему вы собираетесь ждать год, если уже всё решили? – наконец спросил он.
– Надеюсь, ты не усомнился в моей смелости? – спросил Гусятников.
– Нет, нет, что вы!
– Ну, я ещё окончательно не решил, что делать. Может, – он подмигнул Алёше, – отправлюсь искать полковника Фосетта. Время на раздумье ещё есть. Все мы дали слово в течение года выполнять распоряжения Керманова. Я считаю, что он не прав, но слово своё сдержу.
Строения, в которых жили прежние хозяева, были крайне примитивными: вкопанные в землю столбы, вокруг которых кое-как собран из веток каркас, и всё переплетено пальмовыми листьями. Лишь одна стена оказалась обмазана глиной, представляя собой хоть какую-то защиту от ветра, – на остальные, очевидно, у прежних жильцов не хватило то ли времени, то ли настойчивости. Крытые соломой крыши, впрочем, с задачей защиты от дождя справлялись вполне неплохо.
– Да-а-а-а, – протянул Гусятников, обозревая помещение, где ему предстояло вместе с остальными провести по меньшей мере год своей жизни, пока не истечёт обещанный "председателю" срок, – даже юрты у кочевников выглядят куда веселее.
Остатки дня прошли в заботах по размещению. Керманов, вооружившись карандашом и тетрадью, чертил какие-то схемы, отдавал распоряжения, кому на каком участке поселиться. Женщины сразу начали готовить ужин, потому что в обед пришлось довольствоваться сухомяткой, запитой, правда, большим количеством парагвайского чая – мате. Этот напиток, приготавливаемый из листьев падуба с добавлением некоторых ароматических растений, благодаря наличию кофеина и некоторых других алкалоидов производил бодрящий эффект, что пришлось сейчас совершенно к месту.
Почти стемнело, возле ярко горящего костра суетились женщины, заканчивая приготовления к ужину. Костёр решено было не гасить, пока все не разойдутся по местам ночлега. Степанов-старший и Гусятников, включив электрические фонарики, благоразумно приобретённые ещё в Париже, отправились осмотреть отведённое жилище. Когда они осветили помещение, то в испуге отпрянули: перед ними словно взорвалось тёмное облако, и с пола, со стен, из-под крыши в лучах электрического света в воздухе заметались полчища крупных, до пяти сантиметров в длину, тараканов, которые, к ужасу колонистов, не только весьма шустро бегали, но и вполне неплохо летали. Тут же раздалось радостное, как показалось обоим, утробное кваканье, и по полу запрыгали огромные то ли жабы, то ли лягушки, время от времени выстреливая перед собой длинными клейкими языками, сбивая на лету или подбирая с земли замешкавшихся тараканов. Впрочем, насекомые очень быстро куда-то исчезли, и земноводные тут же успокоились, терпеливо ожидая следующего случая полакомиться закованными в хитин членистоногими.
– Уф, аж сердце зашлось, – едва перевёл дух Гусятников, – это похлеще, чем рубка в конном строю. Моя русская натура оказалась не подготовленной к такому зрелищу.
– Прежде, чем впускать сюда женщин и детей, весь этот зоопарк надо бы ликвидировать, – ответил Степанов-старший, перенёсший неожиданную тропическую феерию более спокойно.
– Ты же видишь, они почти сразу успокоились. Просто зайдём на пару минут раньше и всех разгоним.
– Да, похоже, радикально решить проблему не получится. Мы в тропиках, и это – их родная среда.
Гусятников внезапно глумливо усмехнулся:
– Николай, а может, назовём нашу колонию Тараканов-кой? Гляди, сколько их здесь. И против истины не погрешим, и тебе приятно. Родина, как-никак.
– Это лишнее, Виктор, – спокойно ответил Степанов-старший, не отреагировавший на его подковырку, – я не так сильно ностальгирую, чтобы называть колонию именем своей деревни. Вот через год посмотрим: если удастся закрепиться здесь, назовём "Кукарача"[32]32
Cucaracha (исп.) – таракан.
[Закрыть].
– Идёт! – тут же согласился Гусятников. – И звучит куда благородней. Кукарача, идальго, Альгамбра[33]33
Альгамбра – архитектурно-парковый ансамбль в мавританском стиле, построенный в XIV веке, во время владычества мусульман. Расположен в городе Гранада на юге Испании.
[Закрыть].
– Альгамбра-то здесь при чём?
– Не знаю. Слово красивое. Пойдём к костру, там уже едят, наверное.
И действительно, все колонисты ужинали, разместившись кто где. Первым кушаньем на новом месте были варёные бобы с говядиной. Керманов, быстрее других управившись со своей порцией, сидел, цедя из кружки чёрный чай.
