Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
– Господа офицеры, завтрашний день будет самым напряжённым. Возможно, к противнику прибудет подкрепление. Приказываю выделить от каждой роты по десять лучших солдат, хорошо их вооружить и отправить к боливийским позициям. Их задача – постоянно атаковать врага, обстреливать и забрасывать гранатами. Да перестреляйте лошадей, их орудия должны остаться без конной тяги. К завтрашнему утру боливийцы, в отличие от нас, должны быть сонными и уставшими. Поэтому сейчас организуйте поочерёдный отдых солдат и распределите трофейное оружие в соответствии с необходимостью. И не забудьте выспаться сами. Голова у командира всегда должна быть ясной.
Он проследил, как тридцать лучших солдат батальона скрываются в темноте, с удовольствием отметив, что в их числе оказалось и Алёшино отделение во главе с командиром.
Луна светила в четверть, и дорога была видна плохо. Гусятников опасался, что боливийцы постараются ночью выбить их с позиций, поэтому бойцы спали в обнимку с маузерами. Сторожевое охранение менялось каждые два часа, давая возможность всем солдатам поспать как можно дольше накануне тяжёлого дня.
Командир батальона лежал, пытаясь заснуть, но сон не шёл. "Алёшка, морда твоя рязанская, ради бога, останься в живых", – Гусятников ругал себя, что, отдав приказ командирам рот как следует выспаться, сам заснуть не может. Он лежал, держа в карманах руки, по гимназической привычке сведённые в кукиш – на удачу!
Вдалеке раздались частые выстрелы, грохнули несколько гранатных взрывов. Стрельба стала чаще – очевидно, боливийцы открыли ответный огонь. Потом стихло. Через полчаса – всё заново. Верно действуют ребятишки, всё верно! Так и надо, тревожить их каждые двадцать – тридцать минут, не давая как следует заснуть. Под звуки далёких выстрелов и взрывов он задремал. Боливийцы их позиции ночью так и не потревожили…
К рассвету вернулись двадцать из отправленных тридцати человек. Потом подошли ещё трое. В их числе был и Алёша. Он был легко ранен в левое плечо. Рану сразу же залили йодом и замотали бинтом. Семерых так и не дождались.
Утро боливийцы начали с артиллерийского обстрела. Снаряды летели много чаще, чем накануне, – то ли подкрепление всё-таки пришло, то ли успели поднатаскать новых подносчиков да заряжающих. Наводчикам, понятно, нужно много времени, чтобы освоить своё ремесло, но, скорее всего, в старых расчётах солдаты были худо-бедно обучены, чтобы при необходимости заменить раненых или погибших. Хотя и действуют они не так хорошо, как штатные командиры орудий.
Батальон Гусятникова попрятался по окопам да траншеям, наверху сидели лишь наблюдатели, чтобы вовремя заметить, если боливийцы под прикрытием канонады подойдут вплотную к позициям батальона и попытаются коротким рывком перевести сражение в рукопашный бой. В условиях их численного превосходства это было крайне опасно.
Но противник решил сначала основательно проутюжить парагвайские позиции огнём артиллерии. Наблюдатели сменяли друг друга, но никакого движения поблизости не было. Алёша обратил внимание, что стрельба всё время ведётся с одного расстояния. Боливийцы явно не могли переместить орудия ближе к парагвайским позициям. Он вспомнил почти годичной давности встречу, ночь в гостинице мадам Жюссо. "Прав оказался Касьянов, – подумал он, – у боливийцев явные проблемы с выбором новых позиций для орудий. Лошадей мы у них выбили, а вручную пушки катать – занятие не из лёгких. Ладно бы ещё развернуть на месте, а вот перетащить на другую позицию по пересечённой местности – нет. После сражения бросят, скорее всего, если лошадей не пришлют".
Где-то вдалеке послышался шум, похожий на раскаты грома. Алёша с удивлением посмотрел на небо: оно было ярко-синим, как цветы васильки. Алёша никогда не видел настоящих васильков: русское поле, где они растут в естественном состоянии, осталось там, далеко, а во Франции и Бельгии любители флористики предпочитают другие цветы, да и дикого ландшафта там почти не осталось. В районах, прилегающих к побережью Северного моря, их нет – это совершенно точно. Встретить же их здесь – совершенно невозможно. Он вспомнил картинку в каком-то журнале: огромный синий букет в низкой пузатой вазе, стоящей на покрытом зелёной скатёркой столике. Он наморщил лоб: кто же написал такую красоту? Кажется, Кондратенко[52]52
Гавриил Павлович Кондратенко (1854–1924) – картина «Натюрморт с васильками».
[Закрыть]? Впечатляющая в своей простоте картина.
Алёша тряхнул головой: что-то его не в ту сторону потащило. Какие васильки? Сейчас надо разобраться, что это за грохот, значительно усилившийся за время его размышлений. Алёша уже усвоил, что любой неясный звук в бою может обернуться вполне реальной опасностью.
Звук приближался. Это был какой-то новый звук, доселе им не слышанный. Похожий на рык неведомого зверя, сквозь который прорывается лязг. Тяжёлый металлический лязг. Да ведь это…
Вдалеке что-то грохнуло, и спустя секунду над головой Алёши прогудело. Раздался взрыв, и метрах в двухстах за позициями батальона взметнулся к небу столб земли. Танки!
Да, это были последние два танка, оставшиеся у боливийцев. Восстановлению сообщения между Алиуатой и Сааведрой придавалось настолько большое значение, что командование бросило в бой последние бронированные машины[53]53
Изначально танки были на вооружении только у боливийской армии. Парагвайцы в результате победоносных сражений уничтожили или захватили всю вражескую бронированную технику, поэтому во второй половине войны боливийцы были вынуждены закупить некоторое количество противотанковых ружей для борьбы с бывшими своими танками.
[Закрыть]. Алёша судорожно сглотнул слюну: миномёты против даже таких слабо бронированных танков, какими были шеститонные «Виккерсы», не смогут сделать ничего. Ну, или почти ничего. Всегда существует мизерная вероятность, что шальная мина повредит какой-то жизненно важный для танка узел, но полагаться в этом деле на случайность – значит обречь себя на смерть. Её вероятность будет куда выше!
В консепсьонском лагере они, конечно, отрабатывали во время учений борьбу с танками. Он вспомнил, что боливийские "Виккерсы" бывают двух типов: один – двубашенный, вооружённый двумя пулемётами, другой – однобашенный с короткоствольной 47-миллиметровой пушкой. Алёша поднял голову и посмотрел в сторону боливийских позиций. До танков было уже метров триста, но по профилю можно было чётко разглядеть, что второй танк – явно двубашенный.
– И на том спасибо, – пробормотал Алёша, крестясь.
Противотанковых ружей у них не было, следовательно, бороться с бронированными машинами можно было только с помощью гранат. Что ж, бороться – значит бороться. Не отступать же.
В дальнейшем всё происходило без участия офицеров. Казалось, в воздухе повисло некое напряжение, густой низкий гул перекрывал все команды.
– Приготовить гранаты! – заорал Алёша, но голоса своего не услышал.
Он оглянулся: неподалёку что-то кричал Роберто, вдалеке мелькнуло перекошенное лицо Гусятникова, его рот тоже был растянут в крике. Солдаты не смотрели на командиров. Достав гранаты, они наскоро скручивали их вместе загодя приготовленной проволокой. Да, всё верно, именно так и учили их в Консепсьоне! Теперь надо скрытно подобраться к танкам на расстояние броска. Эх, ещё бы миномётчики усилили огонь – наверняка же за танками идёт пехота…
Миномётчики, словно прочитав его мысли, открыли настолько частую стрельбу, что в воздухе постоянно находилось несколько снарядов. К уже привычному низкому гулу добавился визг летящих мин. Алёша присмотрелся: все разрывы были позади танков.
– Так, так, – бормотал он, – всё верно, надо отсекать пехоту.
Танки подошли уже близко. Двубашенный "Виккерс" поливал всю округу очередями, взрыхляя красноватую почву Чако. Стрельба почти не прекращалась, и Алёша судорожно пытался вспомнить, какой же у этого танка стандартный боекомплект. Не вспомнив, закричал в сердцах:
– Да замолчи ты наконец!
Но танки, не слушая его, подходили всё ближе. Однобашенный шёл точно на позицию его взвода. Скоро они начнут гусеницами утюжить окопы пехоты и позиции миномётчиков. Он сжал зубы и вытащил из сумки две гранаты. Достаточно ли это для того, чтобы подбить танк? Лобовая броня – один дюйм, кормовая – три четверти дюйма. Это он запомнил накрепко.
Миномётчики своё дело знали хорошо, и в том огненном аду, который они устроили позади танков, уцелеть не мог никто. Те боливийские солдаты, что бежали первыми, были поражены парагвайскими минами в первые же секунды обстрела, а чуть позже там начался настоящий сумбур из взлетающих в воздух туч земли, криков, одиночных выстрелов и пулемётных очередей. Было понятно, что следовать за танками в этой ситуации никто из боливийцев не решится, ведь продолжать движение означало умереть, и ничего иного быть просто не могло. Но боливийские танкисты, в надежде на поддержку своей пехоты, продолжали наступление, паля на ходу по парагвайским позициям[54]54
Стабилизатор танковых орудий для стрельбы во время движения в то время ещё не был изобретён, поэтому прицельная стрельба из танковой пушки была возможна лишь во время остановок. Огонь из пулемётов по небронированным целям был значительно более эффективен.
[Закрыть].
Алёша видел, как несколько групп солдат обходят танки с флангов. Они бежали, падая под огнём танковых пулемётов, потом поднимались и бежали дальше. Кое-кто, видимо раненые, были не в состоянии встать и пытались отползти под укрытие невысокого чакского кустарника. Некоторые не поднимались.
Один из бойцов, сжимая в руках увесистую связку гранат, сумел подобраться к однобашенному танку совсем близко. Было видно, как он выдернул чеку и бросил гранаты. Почти неслышно в шуме боя они ударились о броню танка у основания башни, и спустя долю секунды сработал запал. Мелькнула вспышка, и тут же раздался грохот, многократно более сильный, чем звук взрыва любой гранатной связки.
Вырванная из креплений башня отлетела метров на десять, а корпус танка словно подскочил на месте и тут же плюхнулся на землю. Из проёма, где только что находилась башня, валил густой чёрный дым и вырывались невысокие языки пламени.
– Ура! – закричал Алёша. – Так его, супостата!
Без сомнения, солдат, так удачно метнувший связку гранат, был мёртв. Он находился не более чем метрах в двадцати от танка, а сдетонировавшие снаряды создали обширную область высокого давления. Солдат, конечно, погиб от баротравмы, даже если его и не зацепило осколками.
Экипаж двубашенного танка и не подозревал, что боевая машина осталась в одиночестве. Тех боливийских пехотинцев, что посчитали отступление позорным, уже добивали бойцы соседней роты.
– Гранаты не бросать! – послышался где-то вдалеке крик Гусятникова. – Танк захватим целым!
Одновременно с его приказом раздался ещё один взрыв. Кто-то из солдат, подкравшись к танку, бросил гранату под гусеницы. Соединение траков не выдержало, и гусеница поползла, быстро скатываясь с катков. Танк закружился на месте. Пулемётчики, экономя патроны, теперь не палили во все стороны, а лишь изредка постреливали прицельно, очевидно, надеясь на скорую помощь.
Как-то сразу всё смолкло, прекратились даже отдалённые выстрелы, тишину нарушали лишь лязганье уцелевшей танковой гусеницы да грохот двигателя. Экипаж танка, понимая, что произошло нечто, не предусмотренное изначальным планом боя, выжидал.
Из ближайших к нему кустов метнулся солдат – среднего роста, ловкий, быстрый. Он подбежал к "Виккерсу" и, закинув на броню свой маузер, моментально вскарабкался сам. Усевшись на башню, принялся стучать прикладом в люк водителя, крича по-испански:
– Эй, вы там! А ну, вылезайте из своей консервной банки. Не то мы вас и правда консервами сделаем. Копчёными.
Алёша узнал его: ну конечно же, это мог быть только Родриго-Шутник. Кто ещё в такой обстановке мог найти в себе силы зубоскалить?
– Выходите! – не унимался Родриго. – Кто вылезет первым, налью стакан каньи!
Водитель заглушил мотор танка. Вокруг начали собираться солдаты, уже догадавшиеся, что боливийцы, осознавшие бесполезность сопротивления, раздумывают и им не хватает лишь небольшого толчка, некоего неосязаемого фактора, способного смирить их с пленением. Судя по всему, спокойный, даже насмешливый тон Родриго и обещание налить стакан каньи оказались именно тем, что разрешило сомнения боливийцев.
– А почему только первому? – раздался из недр глухой голос. – Другие тоже хотят.
В толпе солдат кто-то одобрительно хмыкнул. Подошли Фернандес с Алёшей, следом – Гусятников.
– Ставлю две бутылки каньи на всех, если отремонтируете гусеницу! – громко произнёс Роберто.
На некоторое время в танке возникло замешательство, потом тот же, что и прежде, голос произнёс:
– Хорошо. Мы выходим.
Люк левой башни, на котором сидел Родриго, дёрнулся. Шутник приподнялся и встал рядом. Крышка откинулась, и из стальных недр танка вылез боливиец. Одновременно открылись ещё два люка – на правой башне и водителя. Парагвайские солдаты одобрительно зашумели.
– Фернандес, троих – на охрану пленных, остальным бойцам занять позиции, – произнёс Гусятников. – Расслабляться нельзя, думаю, атаки ещё будут.
После того как боливийцев увели, Гусятников подозвал Роберто:
– Солдаты ещё не поняли, сколько их товарищей только что погибло, и виной этому – боливийские танки. Проследи, чтобы никто сгоряча не начал мстить. Убивать сдавшихся – удел негодяев. По предварительным подсчётам, у нас погибли не меньше двадцати человек. И это не считая раненых.
Лицо Роберто стало серьёзным. Даже он, имеющий более богатый, чем его солдаты, боевой опыт, находился сейчас в эйфории победы над грозным врагом. Но ведь дорога, которую они обороняют, не потеряла своего важного значения, и враги, более многочисленные, чем солдаты парагвайского батальона, никуда не делись.
– Да, господин майор.
В течение двух часов ничего не происходило. Очевидно, боливийцы, обескураженные стойкостью парагвайских солдат, сумевших быстро справиться с танками, находились в замешательстве. Несколько наблюдателей с биноклями сидели на кебрачо, внимательно всматриваясь в даль. Алёшин взвод, сократившийся за последние сутки на шесть человек, сидел в траншеях, а сам он лежал на траве, задрав ноги, давая им отдых после недавней беготни.
Разрыв артиллерийского снаряда застал его врасплох. Боливийские канониры были настолько точны, что первый же снаряд положили чуть ли не в самом центре расположения его взвода. Алёшу обдало целым фонтаном земли. Наблюдатели спрыгнули с деревьев и кинулись в укрытие. Здесь и там раздавались новые разрывы и поднимались фонтаны сухой земли.
По земле скользнула тень. Алёша, выплёвывая землю, здоровой рукой поправил пропитанную потом и покрытую грязью панаму цвета хаки и посмотрел в небо. Артиллерия внезапно смолкла, и стало ясно, что за разрывами снарядов он не услышал, как над позициями батальона появились два боливийских самолёта. Как и танки, они были построены на заводах "Виккерс". Британские оружейники хорошо наживаются на этой войне! Самолёты сделали круг, рассматривая их и примеряясь для захода на бомбометание…
Пилоты оказались неплохими бомбардировщиками: первая же сброшенная бомба упала почти точно на спрятанный в кустах миномёт. Солдаты едва успели разбежаться, и подброшенное взрывом орудие отлетело в сторону метров на пять. Алёша не видел, насколько сильно оно повреждено, но сейчас, совершенно точно, стрелять из него не получится. Запас мин хранился отдельно – и то слава богу, иначе взрыв был бы такой мощности, что потери в батальоне были бы очень большими. Но и без того вокруг раздавались крики боли: осколки бомб всё же кого-то зацепили.
Он направил в небо свой маузер и закричал:
– Из всех стволов по авиации – огонь!
Но солдаты и без того, кто стоя, кто с колена, кто лёжа на спине, палили по самолётам, не причиняя им, впрочем, никакого вреда. Боливийские лётчики опустились настолько низко, насколько позволяли технические возможности их боевых машин. Но за третий заход бомбы почему-то не бросили и развернулись на четвёртый. Алёша краем глаза видел, что расчёты неповреждённых миномётов бросились к своим орудиям и, развернув их в направлении приближающихся самолётов, стали кидать в стволы мину за миной. "Что они делают! – мелькнуло в голове. – Только мины зря потратят, а ведь потом наземная атака будет!"
Миномётчики швыряли и швыряли в ствол мины. Грязные, с пятнами пота, пыли и крови на выгоревшей форме, они походили на чертей. Лётчики, недосягаемые для их огня, казались ангелами возмездия, которые пришли, чтобы погубить всех, кто встанет у них на пути. Но миномётчики в азарте боя всё кидали и кидали мины в ствол в безумной надежде, которую и сами не решились бы озвучить. И чудо свершилось!
Одна из мин уж на излёте восходящей ветви траектории попала точно в середину фюзеляжа одного из "Виккерсов". В небесах раздался взрыв, тут же повторенный сдетонировавшими бомбами, которые лётчик не успел сбросить. Самолёт буквально разорвало на части. Во все стороны полетели куски металлической обшивки, деревянные части внутренней отделки, мелкое крошево стекла. Тела пилота в облаке обломков грозной прежде воздушной машины видно не было: всё окутал плотный сизый дым. На земле раздались вопли восторга: казавшийся неуязвимым самолёт уничтожен! Пилот второго "Виккерса", не желая повторить судьбу товарища, взмыл вверх и, оттуда, с недосягаемой безопасной высоты, отбомбившись быстро и неточно, улетел восвояси.
Ближе к полудню противник снова пошёл в атаку, но действовал как-то вяло, без задора. Солдаты явно уже поняли, что новые приступы лишь добавят смертей, но одолеть упрямых парагвайцев всё равно не удастся. Гусятников в бинокль ясно видел, что многие бойцы просто лежат за укрытиями, изредка постреливая "в небо", и что-то кричат, имитируя наступательный порыв.
– Выдохлись, – бормотал про себя Гусятников, с про-пшых своих сражений хорошо знающий все стадии морального настроя атакующих, – ещё немного, и в офицеров начнут стрелять.
После того, как полуденная атака захлебнулась и солдаты отошли на безопасное расстояние, настало затишье. Гусятников даже забеспокоился: до сих пор боливийцы действовали прямолинейно, нанося удар в лоб всеми силами, и нынешняя пауза была нехарактерна для их обычной тактики. "Задумали что-то? – размышлял Гусятников. – Как бы не учудили чего".
В разведку вновь пошёл Алёша и ещё два самых грамотных и инициативных сержанта со своими отделениями. Они излазили местность в радиусе трёх километров от позиций батальона, но нашли только несколько десятков убитых вражеских солдат и одного раненого с перебитой осколком мины голенью, не замеченного своими товарищами при отступлении. Его рану обработали и перевязали. Вдоволь напившись и жуя консервированную говядину, он с благодарностью глядел на недавних врагов:
– Все очень боятся. Никто не думал, что вы будете так стойко держаться. Мы хотели выбить вас с позиций в первый же день. Должны были выбить. Я сам слышал, как офицер разговаривал по радиостанции. Там сказали – если на второй день ничего не получится, то надо отходить, потому что уже поздно. Вот все и ушли, а меня забыли, потому что я потерял сознание и не мог даже кричать.
Батальон остался на позициях до следующего утра. Ночью все проснулись от далёкой канонады: это артиллерия парагвайцев обстреливала попавшие в окружение четвёртую и седьмую боливийские дивизии. Прибывшая на помощь обороняющимся авиация, плохо понимая, что происходит внизу, по ошибке разбомбила свою же часть. Лишь полк под командованием Германа Буша[55]55
Герман (Херман) Буш (1904–1939) – боливийский офицер, позже – политический деятель, президент Боливии. Пользовался любовью народа. Погиб при неустановленных обстоятельствах.
[Закрыть], сына немецкого эмигранта, сумел пробиться из окружения, понеся огромные потери.
Утром в расположение батальона прискакал посыльный от Эстигаррибии: оборонять дорогу между Сааведрой и Алиуатой больше не имело смысла. Противник окружён и вот-вот сдастся – это вопрос одного-двух дней.
За полтора суток боёв в батальоне Гусятникова погибли тридцать два бойца, в том числе один офицер – командир Алёшиной роты. Ещё шестьдесят один были ранены, в основном – легко. Израсходовано семьдесят процентов боезапаса, и незначительно повреждён один миномёт.
Сколько человек потеряли боливийцы, выяснить не удалось – большинство убитых и почти всех раненых отступающие увезли. Пленный делал круглые глаза и твердил, что потери очень большие. По его словам выходило, что убитых не меньше двухсот человек, а раненых – и того больше. Для сражения на таком важном направлении, где противник предпринимал огромные усилия, чтобы выбить батальон с позиций, это был очень неплохое соотношение. Пушки, как и ожидал Алёша, из-за потери тягловой силы они бросили.
Батальон, выстроившись повзводно, направился в сторону расположения своих войск. Алёшино отделение Роберто, взявший на себя командование ротой, по приказу Гусятникова назначил в авангард – передовой отряд походного охранения.
Развернувшись в цепь, солдаты шли на расстоянии прямой видимости от батальона. После боя, как это часто бывает, солдатам естественные звуки природы казались тише, чем они были на самом деле. Сознание, привыкшее к постоянному грохоту, к выстрелам, воплям раненых, разрывам мин и снарядов, медленно восстанавливало обычное восприятие окружающей действительности.
К Алёше подошёл один из солдат и указал рукой в сторону:
– Там пищит кто-то.
Алёша повернулся, куда тот указывал, и напряг слух. Действительно, оттуда доносился какой-то странный звук, идентифицировать который он пока не мог.
– Стон? – спросил он солдата. – Может, ещё раненый?
Тот решительно замотал головой:
– Нет. На человека не похоже.
Алёша обернулся назад и поднял над головой маузер, удерживая его в двух руках – таким был условный знак для остановки и усиления внимания. Затем передёрнул затвор и, пригнувшись, направился в сторону, откуда раздавались непонятные звуки. Обернувшись, махнул рукой солдату. Тот, тоже дослав патрон в патронник, пошёл следом, держась чуть в стороне.
Звук стал ближе и громче. Теперь уже было понятно, что это не стон раненого. Такой звук может издавать только зверь. Только вот какой? Алёша услышал позади сдавленный хрип и обернулся: следовавший за ним солдат, исказив почти до неузнаваемости лицо, делал круглые глаза и, растопырив согнутые пальцы, имитировал удар по воздуху. Да ведь это…
Он стоял перед кустом мимозы, густо покрытым фиолетовыми шаровидными цветами. Непонятный звук явно исходил из-за него. Теперь он был каким-то плаксивым, жалобным – словно неизвестное существо, потеряв весь свой привычный мир, лёгкий, радостный и удобный, пребывало в состоянии совершеннейшей, почти человеческой депрессии, когда легче в петлю, чем как-то иначе. Чувства опасности этот звук не вызывал.
Алёша глубоко вздохнул и шагнул за куст. Первое, что он увидел – огромный рой мух. Они кружились и гудели, переливаясь в лучах солнца медным, зелёным и коричневым блеском. Всех размеров – от маленьких мушек, не больше булавочной головки, до огромных монстров, не уступающих тем тараканам, что встретили русских колонистов в "Надежде".
Второе, что ему бросилось в глаза – чёрные округлые пятна на светлом жёлто-оранжевом фоне. И красное. Перед ним, оскалив крупные клыки, лежал мёртвый ягуар. Неподвижный котёнок, уткнувшийся в его развороченный взрывом бок, казался чем-то ненастоящим – словно детская игрушка, невесть как оказавшаяся здесь, в Чако, да ещё в такое время!
Алёша присел возле ягуара и приподнял котёнка: его голова и лапы свободно болтались, как у мягкой игрушки, из которой вытащили проволочный каркас. Без сомнения, он тоже мёртв. Но кто же тогда пищал?
Солдат шагнул из-за спины и указал в сторону: там в густой траве явно кто-то двигался, удаляясь от них. Алёша в три шага догнал беглеца, схватил его и поднял: это был котёнок ягуара, весом, как он определил, килограмма четыре. Или пять.
– Осторожно! – сказал солдат. – В этом возрасте они уже едят мясо.
Котёнок громко шипел, пытаясь укусить Алёшу или хотя бы впиться когтями в его руку, но тщетно. Ещё по-детски неуклюжий, он не мог верно рассчитать движения, и все его попытки заканчивались безрезультатно. Послышались шаги: это подошёл Роберто, а с ним ещё пять солдат. Внимательно посмотрев на убитую самку ягуара, он нагнулся и вытащил из раны кусок смятого железа:
– Мина. Наша работа.
– Почему же они не ушли, когда начался бой? – спросил Алёша.
– Не знаю. Может, мать уже была ранена, а котята – куда же без неё? Сейчас уже неважно.
Роберто принял котёнка у Алёши. Тот продолжал отбиваться, но уже более вяло. Его активность, вызванная появлением людей, быстро сходила на нет. И он явно был голоден. Роберто понял это сразу.
– Эй, – сказал он, – кто-нибудь, откройте консерву!
Один из вновь прибывших солдат спешно достал из ранца жестяную банку и открыл её штыком от маузера. Роберто одной рукой взял банку и вывалил содержимое на траву, затем посадил рядом котёнка. Тот, оказавшись на свободе, сделал движение, словно хотел убежать, но аппетитный запах тушёной говядины остановил его. Оглядевшись в нерешительности, поднял взгляд вверх, словно стараясь запомнить человека, который дал ему так вкусно пахнущее мясо, издал звук, представляющий собой нечто среднее между урчанием и тихим рыком, и принялся за еду.
– Оголодал, бедолага, – сказал Алёша, – вон как уплетает!
– С собой возьмём, – произнёс Роберто.
– Привыкнет – людей бояться не будет, – сказал солдат, первым услышавший писк маленького ягуара. – Любой подходи, убивай.
– А если не возьмём – умрёт сразу, – возразил Роберто. – Или от голода, или кто-нибудь его да съест.
Котёнок на удивление быстро разделался с банкой тушёнки и теперь, облизываясь, снова смотрел вверх, словно говоря: вы меня накормили, теперь давайте напоите. Роберто достал флягу и отвинтил крышку:
– Алёша, лей сюда.
Сложив соединённые ладони чашечкой, он подставил их под струю воды. Потом опустился на колено, поднеся питьё маленькому ягуару, и тот принялся жадно лакать. Когда вода закончилась, Алёша налил ещё, и лишь после этого животное утолило жажду. Благосклонно то ли рыкнув, то ли мяукнув, котёнок развалился на траве с явным намерением заснуть.
– Э, нет, брат, – сказал Роберто, поднимая его с земли, – мы уходим, а, кроме нас, никто тебя кормить не будет. Давай-ка, Дон Педро, собирайся.
Ягуарёнок не возражал и лишь лизнул командира взвода в ладонь, выразив тем своё согласие. Роберто усадил его в ранец, стараясь, чтобы сохранялся нормальный доступ воздуха, и всю дорогу нёс его за спиной. Котёнок же после перенесённого голода и волнения большей частью спал, не доставляя никакого неудобства. Так у них появился общий любимец, молодой ягуар, которого с лёгкой руки Роберто все стали называть Дон Педро. Почему именно так – Роберто не объяснял. Говорил лишь, что больно уж у него мордочка важная, поэтому прозвище Дон Педро подходит лучше всего.
