Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
– Повезло им, – сказал на это Роберто, – хоть живые остались.
В противостоянии двух главнокомандующих: с одной стороны, старого европейского вояки с колоссальным опытом сражений с самыми технологичными армиями своего времени, с другой – парагвайского полковника, до Чако имевшего лишь небольшой опыт гражданской войны 1922–1923 годов, победил парагваец, который к тому же был младше своего противника почти на двадцать лет. Всего за год парагвайская армия, которая накануне войны представляла собой малочисленные, плохо вооружённые и плохо управляемые отряды, стала армией в полном смысле слова – сложным военным организмом с хорошо поставленной разведкой, с боевым планированием и прекрасно работающими штабами всех уровней. И немалую роль в бурной эволюции вооружённых сил самой бедной южноамериканской страны сыграли русские офицеры.
Майоры и полковники парагвайской армии показывали нестандартное мышление, принимая неожиданные для противника решения. В их действиях появилась продуманная дерзость, противопоставить которой боливийцы, несмотря на кратное численное превосходство, могли немногое, опровергая расхожий афоризм Наполеона. Нет, порой Бог принимает сторону не больших батальонов, как считал великий полководец, а тех, кто в состоянии оригинальностью мышления и способностью переступить через устоявшиеся каноны придумать свои, новые правила, которые со временем могут стать новыми канонами.
После Кампо-Гранде Эстигаррибия, ранее имевший чин полковника, стал генералом, а его авторитет как полководца достиг неимоверной высоты. Тренировки новобранцев в лагере под Консепсьоном продолжались. Теперь, когда боливийцы перешли на положение обороняющихся, у парагвайских военных появилось время на обучение молодых солдат, которым предстояло окончательно переломить ход войны.
Гусятников быстро освоился на должности командира батальона. Как и предсказывал Касьянов в начале года, он действительно получил чин майора. Командир полка и офицеры штаба, наблюдая, как на глазах растёт слаженность действий рот и взводов, не стали тянуть с решением и написали представление на присвоение Гусятникову очередного звания, тут же отослав его в Асунсьон. В военном министерстве благоразумно посчитали, что командиру полка видней, и тоже всё решили быстро. Через полтора месяца после назначения на должность Гусятников сменил капитанские погоны с чистым полем и тремя серебряными звёздами на погоны майорские с нашивкой в виде "галки" и одной золотой звездой.
Алёша теперь с ним виделся нечасто. Да и за время, прошедшее после того, как они покинули "Надежду", Гусятников сильно изменился. Теперь он не выглядел всегда готовым к шутке записным балагуром. Он стал серьёзным и немногословным, круг его интересов сузился. Теперь он не цитировал "Артхашастру", а занимался исключительно боевой подготовкой батальона, отдавая этому занятию всё время.
Интенсивность тренировок постоянно нарастала, и у каждого были свои обязанности, да и разница в статусе не способствовала душевным беседам. Свой "Манлихер" Алёша был вынужден сдать на хранение на оружейный склад. По штату на вооружении полка, в котором он служил, стояли винтовки Маузера образца 1895 года калибра семь миллиметров, и командир полка, как бы он ни был расположен к русским добровольцам, требовал унификации вооружения. Алёша понимал, что это разумная мера: снабжение части, где на вооружении стоят винтовки нескольких разновидностей, представляет собой довольно сложную задачу.
После Кампо-Гранде на полях сражений наступило некоторое затишье. Боливийцы сдаваться не собирались, да и кто бы им позволил? Не зря же руководство "Стандард Ойл" пролоббировало интересы компании даже в окружении президента Франклина Делано Рузвельта, чтобы Соединённые Штаты оказывали Боливии дипломатическую поддержку. Парагвайцы тоже, понимая, что стоит на кону в этой войне, наращивали мощь армии. Количество мобилизованных уже перевалило за сто тысяч, сильно превысив обозначенный Касьяновым предел.
В конце сентября взвод Роберто Фернандеса отрабатывал действия в обороне. Алёшино отделение вместе с другими зарывалось в землю, оборудуя окопы и траншеи полного профиля. Со стороны казарм показался одинокий всадник. Алёше некогда было рассматривать, кто это, но когда тот подскакал поближе, Роберто, который и сам копал окоп неподалёку, сказал:
– Алёша, командир батальона. Тебя, наверное, ищет.
Гусятников поискал глазами командира роты, но не нашёл его. К нему подбежал Роберто, ловко выскочивший из полувырытого окопа:
– Господин майор, взвод занимается инженерной подготовкой.
– Где командир роты? – недовольно перебил его Гусятников.
– Ушёл по делам.
– Куда ушёл? И по каким делам?
Роберто замялся:
– В казарму. Он не сообщил, для чего.
– Степанова отправь ко мне.
Роберто повернулся и махнул рукой Алёше, краем глаза наблюдающему за ними. Когда командир отделения подошёл, Гусятников жестом велел Роберто отправляться к своему взводу.
– Здравствуй, Алёша, – сказал он по-русски. В его словах была некая суровость, природу которой Степанов понять не мог.
– Здравия желаю, господин майор.
– Новость у меня. Нерадостная.
– С моими что-то? – забеспокоился Алёша.
– Нет-нет, с ними всё в порядке. Тут другое.
Он достал из планшета плоскую флягу, какие были у многих офицеров, сделал глоток. Алёша смотрел на него с удивлением: до сих пор он не видел, чтобы Гусятников имел пристрастие к алкоголю, а тут – среди бела дня, да ещё на виду у подчинённых!
– Помянем раба Божия Василия Павловича Малютина. Погиб недавно. Под Пасо-Фаворито.
Он протянул Алёше фляжку. Тот неловко замялся:
– Извините, Виктор Андреевич, не могу я. То есть да, я скорблю по погибшему соотечественнику, хотя и не знал его. Но выпить не могу.
Гусятников завинтил пробку и убрал фляжку:
– Верно поступаешь. Это я не подумавши предложил.
– Виктор Андреевич, а кем он был?
– Я мало знаю. Говорят, из кубанских казаков. В России был хорунжим, здесь – капитаном. На этом всё.
Алёша переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. Гусятников понял его состояние.
– Ну, ступай. И Фернандеса ко мне позови.
В этот день взвод Роберто вернулся в расположение поздно. Солдаты не только докапывали начатые сооружения лёжа, под огнём условного противника, но и бегали потом туда-сюда, то поднимаясь из окопов в атаку, то, напротив, наступая против только что вырытых укреплений. Как потом прикинул Алёша, по-пластунски им довелось в тот день проползти не меньше пятисот метров, и к вечеру все были одинаково грязны и усталы, включая Роберто. Но зато командир батальона действиями взвода остался доволен: Фернандес прекрасно натаскал свой взвод как для обороны, так и для наступления.
Батальону майора Гусятникова была придана миномётная батарея, состоящая из шести орудий. Как-то раз Роберто выбрал для обучения взвода место, находящееся неподалёку от полигона, где проводили стрельбы миномётчики. Когда раздался первый выстрел, Алёше показалось, что его ударили по голове подушкой, поверх которой закреплён толстый металлический лист. Сухая степь, поросшая редкими кустами, где они вгрызались в землю, оборудуя позиции для взвода, вдруг перестала быть объёмной. Она вдруг оказалась похожей на висящую на стене яркую аляповатую картину. Алёше даже почудилось, что один из гвоздей, крепивших её к стене с краю, отвалился и картина слегка покачивается, накренясь набок. Потом раздались ещё выстрелы и ещё. У солдат его отделения были совершенно чудные лица – как у детей, которым показали некую невидаль и они в полной прострации не понимают, что это такое и что с ней делать. "Наверное, у меня сейчас такое же лицо", – подумал Алёша.
Роберто, глядя на своих бойцов, только посмеивался: он прекрасно помнил, как сам впервые под Бокероном услышал артиллерийскую канонаду, причём она была куда интенсивней, и стреляли не 81-миллиметровые миномёты, а 105-миллиметровые пушки! Но человек ко всему привыкает быстро, и спустя пару дней новобранцы уже не вздрагивали при близких звуках выстрелов и разрывах мин.
Алёша, вспомнив занятия с полковником Кермановым, усиленно обучал своих солдат определять расстояния на местности без использования оптических приборов. Роберто озадаченно смотрел, как русский сначала делает жест, как будто останавливает кого-то на расстоянии вытянутой руки, а потом рисует что-то на бумаге. Когда Алёша объяснил, для чего это надо, велел обучить весь взвод и сам вместе с рядовыми бойцами записывал в блокнот формулы тысячных.
Иногда занятия посещал командир роты. Звали его Хулио Норьега, и был он в чине первого лейтенанта, что вкупе с возрастом за тридцать лет говорило о незаладившейся военной карьере. Он никого ничему не учил, лишь стоял и смотрел, как Роберто и командиры отделений натаскивают своих солдат. Частенько он доставал из болтающегося на левом боку офицерского полевого планшета небольшую кожаную флягу и, сделав два-три глотка, убирал обратно. Все прекрасно знали, что во флягу налита канья, а командир роты постоянно пребывает навеселе. И все, даже самые юные новобранцы, относились к нему брезгливо. Однажды, покидая место занятий, он споткнулся о корень какого-то кустарника и упал. Когда Алёша и один из солдат по приказу Роберто подбежали к нему, чтобы помочь подняться, то ощутили такой глубокий и насыщенный запах крепкого алкоголя, что поняли: командир их роты сейчас не просто навеселе, а мертвецки пьян.
Интенсивные тренировки продолжались больше двух месяцев. Никакой шагистики! Изучали только то, что необходимо в сражении. Один из новобранцев Алёшиного отделения, тот самый Фелипе, которого они с Гусятниковым встретили в первый день появления в расположении полка, до мобилизации зарабатывал на жизнь охотой, поэтому великолепно владел винтовкой. На занятиях по стрельбе он показал такой прекрасный результат, что Роберто, почесав затылок, отправился к командиру роты и о чём-то с ним переговорил. Тот, решив хоть в чём-то проявить активность, тут же засуетился.
Вскоре после этого у Алёшиного стрелка появился оптический прицел – превосходный, двадцатикратный, с цей-совскими линзами. При закупке в Аргентине винтовок Маузера интенданты военного министерства решили, что коль уж винтовки немецкие, то и прицелы должны быть произведены в этой стране, и выбрали дорогую, но имеющую прекрасное качество продукцию оптико-механического гиганта из Тюрингии. Прицел, которых в армии было немного, вручал бойцу сам командир полка.
Перед строем батальона он протянул вспотевшему от волнения стрелку прицел, который переносился в жёстком чехле толстой кожи с каркасом из стальной проволоки и дубовых вставок:
– Держи, солдат. Надеюсь, твоя меткость сослужит Парагваю хорошую службу.
Несмотря на регулярно получаемые от парагвайцев оплеухи, командование боливийской армии вопрос заключения мирного договора даже не рассматривало. 10 октября 1933 года Ганс Кундт во время визита в столицу заявил: "Нет абсолютно никакой возможности поражения". На следующий день Аргентина и Бразилия обратились к воюющим сторонам, предлагая посредничество при урегулировании разногласий между ними путём арбитража. Парагвай согласился решить всё миром, но президент Боливии Даниэль Саламанка, вдохновлённый воинственным заявлением Кундта, отказался. Война продолжилась.
В самом начале ноября Алёша узнал, что в боях под На-навой погиб Сергей Салазкин[48]48
Сергей Сергеевич Салазкин – подполковник (по другим данным – майор) парагвайской армии. Командир полка. Погиб 30 октября, по другим данным – умер в госпитале от ран 13 ноября 1933 года.
[Закрыть] – «русский Серхио», как назвал его штабной связист, специально прибежавший сообщить Алёше о гибели земляка. Позже Гусятников подтвердил эту информацию, добавив:
– Уже четвёртый из наших.
Ближе к середине ноября Гусятников вызвал Алёшу к себе. Когда тот, войдя в кабинет, на языке гуарани доложил о прибытии, встал из-за стола, где заполнял какие-то бумаги, и, широко улыбнувшись, сказал по-русски:
– Поздравляю, Алексей. Мама твоя разрешилась от бремени. Всё прошло хорошо, без осложнений.
Алёша почувствовал, как рот разъезжается в широкой улыбке, а в горле встаёт ком – от радости. Он сглотнул:
– Брат. Или… сестра?
Гусятников засмеялся:
– А вот и не угадал.
Уловив Алёшин непонимающий взгляд, не стал мучить его неизвестностью:
– И брат, и сестра. У Ирины Васильевны двойня родилась!
Надо же! Алёша настолько привык быть единственным ребёнком в семье, что не мог сразу осознать статуса старшего брата, да ещё старшего на такое огромное – девятнадцать – количество лет! Он не знал, как реагировать на известие и какие слова говорить. Гусятников, догадавшись, в каком тот состоянии, сказал, ёрнически улыбнувшись и став на мгновение тем самым Гусятниковым, каким Алёша его знал по путешествию на "Салине" и по "Надежде":
– Ну что, морда твоя рязанская, привыкай! Ноблесс оближ. Подрастут – будешь для них высочайшим авторитетом. Поэтому должен стать лучшим хотя бы в батальоне, и поблажек от меня не жди. А теперь дай пожму руку – и брысь отсель бойцов своих обучать. До выхода дней десять осталось.
Заканчивался ноябрь, приближалось лето. Период относительного затишья продолжался уже больше двух месяцев. Все понимали, что на подходе большие сражения: обе стороны основательно отдохнули и накопили сил. Боливийцы по-прежнему, несмотря на поражения последних месяцев и потерю части военной техники, превосходили парагвайскую армию и численно, и технически. Да и Ганс Кундт собирался реабилитироваться за позорное поражение при Кампо-Гранде.
Чакская война по характеру боевых действий сильно отличалась от войн, ведущихся на Европейском континенте. Если в Европе при большой численности населения прекрасно развиты пути сообщения, а расстояния обычно невелики, что способствует созданию фронтов как протяжённых линий боестолкновения, то в Чако всё обстояло совершенно иначе. Относительно небольшая численность войск воюющих стран в сочетании с огромными расстояниями и отсутствием дорог делали слепое копирование европейского опыта невозможным. Парагвайцы порой своих раненых вывозили в тыл на самолётах, иначе в условиях полевой хирургии вкупе с жарким климатом их ждала верная смерть даже от ранений средней тяжести. Линия фронта в таких условиях не могла быть сплошной – и не была. Война представляла собой череду сражений за стратегические объекты, при этом открывались широчайшие возможности для всевозможных манёвров, обходов, охватов.
Боливийские генералы, изначально находившиеся в лучших условиях, нежели их парагвайские визави, не видели необходимости что-то принципиально менять в тактике, к тому же целиком полагались на авторитет Ганса Кундта, который, кажется, так и не сумел понять, что военно-стратегическая ситуация в Чако принципиально отличается от той, что существовала во время мировой войны на привычном ему европейском театре военных действий. На его беду, генерал Беляев оказался куда более гибким стратегом, да и тактиком тоже, а парагвайское офицерство выдвинуло из своей среды такую талантливую и харизматичную фигуру, как Хосе Феликс Эстигаррибия.
Во второй половине ноября полк начали перебрасывать из Консепсьона на северо-запад – в глубину Чако, к месту предстоящих боевых действий. Расстояние, которое предстояло преодолеть, было огромным – около тысячи километров. Грузовых автомобилей, приспособленных для перевозки солдат, не хватало. Первыми увезли миномётчиков и две пехотные роты. Остальные отправились пешим форсированным маршем. По замыслу командования, грузовики на обратном пути должны встретить марширующие колонны, которые к тому времени успеют преодолеть часть расстояния. Таким образом генералы предполагали сэкономить время и бензин.
Из-за ограниченности ресурсов парагвайской армии доставка войск к театру военных действий затянулась. Батальон Гусятникова попал лишь в третью очередь перевозки. К этому времени солдаты пешком успели преодолеть около четверти расстояния до форта Алиуата, ставшего камнем преткновения боливийской и парагвайской армий ещё со сражения при Кампо-Гранде. Под стенами этого форта защищавшая его боливийская армия намеревалась взять реванш за прошлые поражения. Для поднятия боевого духа в войсках требовалась крупная победа, в которой были бы разгромлены основные силы парагвайцев.
Батальон Гусятникова добрался до форта Алиуата в самом конце ноября. Вся прилегающая к укреплению местность кишела солдатами. Но в этом движении не было суеты: каждый занимался своим делом, готовясь к предстоящему сражению. Штабные офицеры ходили с непроницаемым выражением лица, и по их виду совершенно ничего невозможно было понять.
А на всё это сверху смотрели боливийские лётчики, которые не спешили сбрасывать на врага бомбы, а лишь вели наблюдение, снимая расположение парагвайских войск на фотокамеры. Алёша видел, что к битве готово всё и она может начаться в любой момент.
Глава шестая
СРАЖЕНИЕ ПРИ КАМПО-ВИА
Чако, декабрь 1933 года
Боливийская армия продолжала удерживать форт Алиуата. Парагвайцы, даже не имея численного паритета, пытались атаковать, но боливийцы прочно вцепились в укрепления и стойко защищали свои позиции. Чтобы переломить ситуацию в свою пользу, Эстигаррибия принял решение усилить армейскую группировку. К началу декабря, когда в Южном полушарии наступало календарное лето, вокруг Алиуаты были сконцентрированы значительные силы: против двух боливийских дивизий общей численностью тринадцать с половиной тысяч солдат стояли двенадцать тысяч парагвайцев.
Штаб парагвайской армии уже разработал план по взятию форта и окружению вражеских дивизий. Эстигаррибия только выбирал момент, когда его можно будет реализовать с минимальными потерями, но тут в войну вмешалась природа, давшая парагвайцам преимущество. Второго декабря разразилась такая буря, что радиосообщение между подразделениями было нарушено. Мощные порывы ветра повалили стационарные антенны боливийских радистов, и это сразу свело на нет их преимущество в радиосвязи.
Батальон майора Гусятникова, не встречая сопротивления, рано утром блокировал стратегическую дорогу между фортами Сааведра и Алиуата и принялся окапываться. Одновременно седьмая парагвайская дивизия зашла врагу в тыл. Когда Гансу Кундту доложили об активности парагвайцев, тот сначала не поверил донесениям. Осознав же, побоялся информировать об этом президента, намереваясь для восстановления своей репутации сначала отразить наступление.
Местность, в которой окапывался батальон Гусятникова, представляла собой поросшую кустарниками и невысокими деревьями равнину, густо испещрённую сухими руслами ручьёв и небольших речушек, вода в которых появлялась только в сезон дождей. Кое-где среди невысокой растительности свечками поднимались кебрачо[49]49
Кебрачо – собирательное название некоторых видов тропических деревьев с очень твёрдой древесиной. Тонет в воде.
[Закрыть]. Гусятников, указав места оборудования позиций, тут же посадил на самые высокие деревья наблюдателей, что в этих условиях было необходимой мерой: противник мог подкрасться совершенно незаметно, используя как укрытия неровности почвы и купы кустарников.
Но эффект неожиданности от действий парагвайцев оказался настолько велик, что несколько часов их никто не тревожил, давая время на фортификационные работы. Лишь после полудня один из наблюдателей, по имени Родриго, закричал, глядя в бинокль в сторону Сааведры:
– Идут, идут!
К дереву, на котором он сидел, тут же подбежал Гусятников:
– Докладывай, быстро: кто идёт, сколько. Есть ли орудия.
– Лошади идут, пятьдесят или шестьдесят. Всадники. Ещё четыре пушки. Тоже с лошадьми. И солдаты. Много.
– Сколько – много? – раздражённо крикнул ему Гусятников.
– Не знаю. Посчитать? – Солдат сидел на дереве, невинно хлопая глазами. – Я умею.
Это был новобранец, ещё не бывавший в сражении, и ситуация его больше забавляла, чем пугала.
– Фернандес! – крикнул Гусятников. – Отправь туда кого потолковее.
И он указал на пост наблюдения, расположенный на верхушке кебрачо. Формально он должен был дать этот приказ командиру роты, в которую входил взвод Роберто, но тот, вечно немного пьяный, был безынициативным и ленивым, держась на своём месте исключительно из-за неких таинственных связей и знакомств. Гусятников, уяснив в своё время проблему, просто плюнул на него, как на пустое место, и, когда появлялась возможность, игнорировал, отдавая распоряжения непосредственно командирам взводов. Постепенно все в роте начали смотреть на Роберто как на действующего командира роты, который должен занять положенное ему по заслугам и способностям место, когда прежнего уволят из армии.
Роберто, поманив шутника пальцем, дождался, пока тот слезет, забрал бинокль и дал ему такой подзатыльник, что Родриго полетел носом в пыль. Но не обиделся, а, поднявшись, лишь пожал плечами и придал лицу преувеличенно драматическое выражение. Солдаты такого типа есть в каждом подразделении – вечные шутники, способные не унывать даже в самых неприятных ситуациях.
– Фелипе! – позвал снайпера Роберто, отворачиваясь от провинившегося солдата. – Возьми бинокль и лезь наверх.
Через минуту снайпер, оставив свой маузер внизу, сидел на высоте десяти метров и смотрел в бинокль.
– Конница, – сказал он. – Пятьдесят или шестьдесят всадников. Шесть орудий в упряжках. Какие – не могу разглядеть. Кажется, тяжёлые. Пехоты много. Сотен семь или восемь. Это всё.
Боливийцы торопились, поэтому не удосужились выставить походное охранение. О том, что совсем рядом находится батальон противника на хорошо подготовленных позициях, они не подозревали. Но у них было численное преимущество, да и шесть артиллерийских орудий, установленных по всем правилам воинского искусства, дадут большую фору миномётной батарее. Да ещё кавалерия.
Но на стороне парагвайцев, многие из которых выросли в этих краях, было отличное знание ландшафта, в то время как боливийские солдаты, в основном являясь уроженцами горной местности, на равнине чувствовали себя неуютно. Поэтому следовало начинать первыми, чтобы не дать врагу возможности использовать преимущества в численности и вооружении.
– Фернандес! – крикнул Гусятников. – Бери свой взвод и скрытно – в сторону противника. Задача – разведать всё да орудийные расчёты вывести из строя. Если кавалерию проредишь – совсем молодец.
Последнюю фразу он, забывшись, произнёс по-русски. И Роберто недоумённо посмотрел на него.
– Надо перестрелять их всадников, – пояснил Алёша, и Роберто закивал головой.
– Они остановились! – раздалось сверху. – Совещаются.
– Вперёд, – скомандовал Роберто, и солдаты, закинув за спины винтовки, бегом направились в заросли кустарника. Последним бежал Фелипе, придерживая левой рукой цейсовский прицел в жёстком чехле.
Алёша бежал во главе своего отделения, сожалея, что в батальоне нет средств связи. "Как хорошо было бы, – мечтал он, – наблюдатель на кебрачо смотрит, что там у боливийцев, и по радиостанции говорит нам. А то ведь вслепую бежим".
Роберто, помня опыт прошлых сражений, в которых ему довелось участвовать, всегда уделял большое внимание тщательности подгонки солдатского снаряжения. Во время скрытного передвижения любой прозвучавший некстати лязг может стоить бойцу, а то и всему подразделению, жизни. За те несколько месяцев, пока шли тренировки, каждое занятие начиналось именно с этого – с проверки и подгонки амуниции. В конце концов, постоянный контроль, как тщательно затянуты все ремни, застёгнуты патронные сумки и не цепляется ли маузер за солдатский ранец, стал настолько привычным, что все манипуляции производились солдатами машинально.
Как Алёша сейчас убедился, Роберто вышколил свой взвод прекрасно! Передвижение по пересечённой местности трёх десятков молодых мужчин сопровождалось лишь негромким пыхтением да едва слышным в густой пыли топотом армейских сапог. До того места, где остановился боливийский отряд, было километра четыре. Через двадцать минут бега Роберто дал команду остановиться. Боливийцы были где-то рядом, но из-за кустарника совершенно невозможно было понять, далеко ли они находятся.
– Тихо! – сказал Роберто, и солдаты, и без того не произносящие ни слова, даже дышать стали тише.
Сначала Алёша не слышал ничего: кровь после пробежки настырно стучала в ушах, не давая возможности прислушаться. Постепенно, выровняв дыхание и уняв сердцебиение, он услышал. Зудел какой-то гнус, кричали птицы. Где-то не очень далеко прозвучал короткий грозный рык. "Ого, – подумал Алёша, – ягуар, кажись. Вот же ж не повезло бедолаге оказаться здесь в такую минуту". Вдали, на пределе слышимости, раздался звук, который совершенно точно не мог быть порождением живой природы Чако. Это был металлический лязг – очевидно, боливийские командиры, в отличие от Роберто, звуковой маскировке уделяли недостаточно много внимания.
– Алёша, – обратился к русскому Роберто, – разведай, что там у них. Послушай, о чём совещаются. Вперёд, сержант!
Десять парагвайских солдат во главе с первым сержантом Степановым скрылись в кустах. Когда спустя несколько минут они, пробежав около километра, осторожно выглядывали из зарослей бульнезии[50]50
Бульнезия – род тропических парнолистниковых кустарников.
[Закрыть], боливийский отряд находился метрах в ста от них. Шесть конных упряжек с орудиями стояли на дороге, чуть в стороне спешившиеся всадники обсуждали что-то, изредка посмеиваясь. Солдаты сидели и лежали на земли и траве, отдыхая после тяжёлого марша. На обочине дороги совещались несколько офицеров. Очевидно, боливийцы, опасаясь попасть в засаду, решали, что предпринять.
Два десятка всадников вскочили в сёдла и ускакали в ту сторону, где окопался батальон Гусятникова. "Отправили разведку, – решил Алёша, – пока не вернутся, отряд с места не двинется".
– Возвращаемся, – негромко приказал он.
Роберто, узнав, что враг совсем рядом и нападения не ждёт, лишь улыбнулся, оскалив ровные белые зубы:
– Отлично. Приказ будет такой. Занимаем скрытую позицию как можно ближе к боливийцам и открываем огонь. Главные цели – орудийные расчёты, офицеры и кавалеристы. Взвод, бегом марш!
Конная разведка боливийцев обнаружила позиции батальона майора Гусятникова, но парагвайцы, предвидя появление врага, усилили наблюдение за местностью и встретили всадников плотным огнём из маузеров и частыми выстрелами из миномётов. За стрельбой никто не услышал, что где-то в отдалении идёт ещё один бой. Взвод Роберто обстрелял отдыхающий боливийский отряд, и в короткий срок половина орудийных расчётов была перебита. Солдаты, в основном вчерашние крестьяне, скрепя сердце стреляли по лошадям, стараясь их не убить, а лишь вывести из строя на какое-то время. А вот кавалеристам досталось основательно: по корпоративной военной этике они держались отдельно от пехотинцев и артиллеристов и представляли собой хорошо различимые мишени.
После десятиминутной перестрелки Роберто дал приказ отходить. Огневая мощь боливийцев теперь была сильно ослаблена. Вряд ли им хватит солдат, чтобы вести стрельбу из всех орудий, и, по подсчётам Алёши, убитыми и ранеными они потеряли не меньше двадцати кавалеристов.
Роберто, отходя, оставил в зарослях кустарника Фелипе и ещё двоих лучших стрелков с заданием отстреливать вражеских корректировщиков огня, когда те залезут на деревья, что неизбежно, ведь возвышенностей поблизости нет. Им был дан приказ не упорствовать и, как только боливийцы кинутся искать, кто стреляет по корректировщикам, тут же отходить в расположение батальона.
Взвод возвращался, не имея ни одной потери и даже без раненых. Алёша вспомнил, сколько потов сошло с него – там, под Консепсьоном, когда он во главе своего отделения маскировался, копал и ползал. Вспомнил суворовское "тяжело в ученье – легко в походе". Да, если тяжело в ученье, то не только легко в походе, но и выйти из боя живым шансов куда больше, чем при лёгком ученье!
На обратном пути они встретили остатки боливийского разведывательного дозора и послали вслед всадникам несколько десятков выстрелов. Заржала раненая лошадь, один кавалерист ткнулся лицом в конскую шею, а через несколько секунд выпал из седла и, зацепившись сапогом за стремя, волочился по земле, вздымая облака пыли.
Несмотря на неудачное начало сражения, боливийцы отступать не собирались. Дорога между Сааведрой и Алиуатой имела слишком важное значение, чтобы оставлять её врагу. Вскоре орудия были приведены в боевое положение, и начался обстрел парагвайских позиций. Но оставленные Роберто снайперы сделали своё дело, и первые корректировщики артиллерийского огня были метким огнём сняты с верхушек деревьев. Лишь после этого боливийские командиры догадались выставить боевое охранение, поэтому Фелипе и двум другим бойцам пришлось отступить. В расположение батальона они вернулись без потерь.
Боливийцы упорствовали, стараясь выбить врагов с удерживаемых позиций. Но пешие и конные атаки раз за разом захлёбывались. Гусятников, понимая, что вражеские корректировщики могут навести огонь артиллерии на позиции миномётов, дал команду менять позиции как можно чаще. Прекрасно обученные бойцы, наблюдая, как фонтаны земли вырастают сначала метрах в пятидесяти позади, потом впереди, понимали, что их взяли в "вилку" и следующий снаряд прилетит точно в то место, где стоит миномёт. Тогда они хватали орудие и тащили его в сторону – благо пятьдесят девять килограмм перенести в случае необходимости можно и в одиночку. Очередной снаряд боливийцев вспахивал пустую землю.
Гусятников отправил два взвода к боливийским позициям, чтобы тревожить врага постоянными обстрелами в упор. Вести артиллерийскую дуэль было невозможно: дальность полёта мины слишком невелика, чтобы дотянуться до врага.
Настал вечер. Гусятников понимал, что ночью спать не придётся. Боливийцы должны выбить их с дороги в кратчайшие сроки, иначе в дальнейшем эта операция станет бессмысленной. Ему были известны планы командования: окружение четвёртой и девятой боливийских дивизий. Для этого надо несколько дней, и он должен продержаться хотя бы двое суток. Контроль его батальоном дороги между Али-уатой и Сааведрой крайне затруднял маневрирование боливийских дивизий, вынуждая их перемещаться в соответствии с планами парагвайского командования. Оставалось только надеяться, что тот отряд, что сейчас противостоит ему, не будет усилен. Сейчас, даже несмотря на преимущество боливийцев и в солдатах, и в вооружении, парагвайцы вполне неплохо справлялись с задачей удержания стратегической дороги. Но если к ним придёт подкрепление… Причём Гусятников был уверен, что его батальону подкреплений не будет: парагвайские войска, и без того меньшие по численности, заняты окружением врага и не могут выделить ни одного подразделения. Сикурса[51]51
Сикурс – старинный военный термин, означающий «помощь, подкрепление».
[Закрыть] им ждать не следует.
Когда настала ночь, парагвайцы, где ползком, где перебежками, передвигались между боливийцами, убитыми во время боя, забирая у них оружие и боеприпасы. Гусятников отметил, что это распоряжение дал Роберто, и подумал, что у него мышление истинного командира. Его решение обстрелять расчёты боливийских орудий сильно помогло обороняющимся, снизив интенсивность огня вражеской артиллерии раза в полтора, а то и вдвое. Гусятников велел позвать командиров рот. Когда офицеры собрались, он сказал:
