Текст книги "Чако. Своя чужая война"

Автор книги: Михаил Фёдоров

– Следите, чтобы этот дурак остальное раньше времени не выпил, – сказал он, обращаясь сразу ко всем, – в Ирендагуэ мы вернёмся не раньше завтрашнего вечера.

Разведывательный рейд продолжился. Опасения Мигеля о присутствии неподалёку значительных боливийских сил оказались беспочвенными. Вокруг не было никого. Рота шла по следам бежавших кавалеристов, прекрасно видимым на песчаном грунте. Время от времени Мигель поднимался на один из встречавшихся на их пути небольших холмов и обозревал округу в бинокль. Но всё было тихо.

Спустя час после начала движения они нашли тело боливийского солдата. Форменный китель на предплечье левой руки был обильно пропитан засохшей кровью: пуля перебила локтевой сустав. Но, очевидно, умер он не от ранения. Лицо его, осунувшееся и измождённое, с потрескавшимися губами, явно говорило, что причиной смерти стала жажда, а рана лишь усилила страдания. Его товарищи даже не сняли с тела закинутую за спину винтовку, оставив погибшего на том месте, где он упал с коня. Очевидно, жажда довела их до исступления, и солдаты помышляли лишь о спасении, пытаясь из последних сил добраться до воды.

Ещё через час нашли другое тело, потом ещё два. Все трое погибших боливийцев не были ранены. Смерть по имени Жажда шла за ними следом, обгоняя самых быстрых коней и убивая сначала слабых, а потом всех без разбора.

После полудня, отойдя от места сражения на десять километров, Мигель приказал расположиться на привал. Солдаты, понимая, что это крайний пункт разведывательного рейда, весело гомоня, быстро натаскали сухой травы и добрый ворох довольно толстых прутьев, неизвестно где взяв их в таком количестве в почти пустынной местности. После обеда Мигель дал на отдых полчаса и сам первым растянулся на песке, положив под голову походный ранец. Неподалёку прилёг Алёша.

– Если бы не ты, то сейчас вся рота лежала бы на песке, – сказал Мигель, – удачно ты тогда проснулся.

– Сам не знаю, как вышло, – признался Алёша, – словно толкнуло что-то. Или сердце застучало.

Мигель внимательно посмотрел на него:

– Знаешь, Алёша, за время войны я пришёл к выводу, что случайностей не бывает. Если тебя что-то толкнуло или сердце застучало чаще, чем ему положено, – это значит, что кому-то там, – он ткнул пальцем вверх, – надо, чтобы ты, а вместе с тобой и все мы остались в живых.

Алёша понял, что хочет сказать Мигель, но он промолчал, вспомнив Роберто и их трёхдневное метание по левому берегу Пилькомайо – среди не слишком густой растительности да с висящими на хвосте боливийцами, которые в прямом бою могли разгромить их быстро и без особого напряжения. Тогда только невероятное чутьё Фернандеса позволило избежать окружения и спасти большую часть роты. Очевидно, мысль Мигеля двигалась в том же направлении, потому что он сказал:

– Мне кажется, ты сегодня сделал ту же работу, что и Роберто тогда, при Каньяда-Стронгест. А ведь он совершенно не знал той местности. И ты сейчас очень вовремя проснулся. Даже не знаю, что думать. Может, и правда Дева Мария нам помогает? Хотя ты не католик.

Он зевнул.

– Действительно, мистика, – задумчиво произнёс Алёша.

Он почему-то вспомнил пленного боливийского колдуна, который легко мог, если бы захотел, избежать плена. Почему же он сдался? Может, потому, что должен был это сделать? Но кому должен? И эта совершенно невероятная их встреча в госпитале в тот момент, когда Алёша лежал при смерти, а лучшие врачи были бессильны? Да-да, именно бессильны! Теперь он был совершенно убеждён в этом – не зря же при обсуждении его выздоровления в их речи постоянно мелькало стыдливое "феномен", за которым, несомненно, пряталось другое слово. И доктора от медицины, как люди сугубо рационального, научного склада ума, не имели право произносить это слово. Потому что слово это – "чудо".

Алёша задремал, и из состояния неглубокого сна его вырвал громкий крик Мигеля:

– Рота! Приготовиться к выходу. Командиры взводов – проверить подгонку снаряжения! И чтоб ни одна зараза не брякнула, не звякнула! Феликс, бегом ко мне!

Массивный Феликс с радиостанцией за плечами тяжело подбежал к Мигелю и стал в третий раз за двое суток разворачивать радиостанцию для выхода в эфир. О состоявшемся сражении Мигель сообщил Гусятникову во время утреннего сеанса связи, сейчас же следовало информировать командование о выполнении боевой задачи и начале обратного движения. И попутно – свои соображения о состоянии лишённых доступа к воде боливийских подразделений.

Обратный путь занял не больше суток. Перед закатом Мигель по-прежнему, опасаясь нападения, выставил усиленное охранение, но местность, по которой рота возвращалась в Ирендагуэ, была пустынной. На следующий день к вечеру вдали показались укрепления форта. Мигель, сдав пленных и трофейное оружие, отправился к Гусятникову на доклад, а Алёша, оставив своих солдат на попечение сержантов, отошёл в сторону от расположения взвода и уселся на лежащий возле одного из колодцев большой камень, вершина которого была плоской – то ли от природы, то ли её стесали, чтобы использовать камень как табурет. О том, что в этом качестве он используется давно, говорила основательно истоптанная вокруг земля и большое количество сигаретных окурков, раскиданных в радиусе полутора метров.

Заниматься служебными делами Алёше совершенно не хотелось. Он всю дорогу думал о двух убитых вчера боливийцах – диверсанте и о том раненном в живот, которого добил глоток воды из Алёшиной фляги. Кем они были в гражданской жизни и кем могли бы стать после войны?

Диверсант – человек, несомненно, сильный, волевой. Такие становятся хорошими солдатами и командирами. Или бандитами – тут уж какую гримасу скорчит её величество Фортуна. Им самое место среди тех, кто идёт впереди – в самую опасность, в самый огонь. Именно такие люди становятся бесстрашными покорителями и исследователями новых земель – как Ерофей Хабаров[118]118
  Ерофей Павлович Хабаров (1603–1671) – русский землепроходец, исследователь Дальнего Востока.


[Закрыть], Давид Ливингстон[119]119
  Давид (Дэйвид) Ливингстон (1813–1873) – британский исследователь Африки, открывший для европейцев водопад Виктория на реке Замбези, названный им в честь тогдашней английской королевы.


[Закрыть]или… полковник Фосетт? Пожалуй, да, Персиваль Фосетт по складу характера был таким же человеком, как и убитый боливиец.

Таким людям скучна обыденность, им подавай новые впечатления, опасности, открытия. Если жадная судьба не готова предоставить то, что таким людям необходимо даже не как хлеб и не как вода, а как воздух, жизнь становится для них невыносимой. И тогда начинаются сумасбродства, алкоголь, наркотики, а тут и старуха с косой неподалёку. Что же будут делать такие люди, когда на земле закончатся войны и не останется неисследованных мест?

Второй боливиец виделся Алёше менее чётко. Да и то: смертельное ранение в живот и немногие оставшиеся минуты жизни не способствуют широкому раскрытию душевных качеств. Запомнилось лишь утончённое, одухотворённое лицо и глаза – сначала подёрнутые пеленой боли, а потом прозрачные, словно то небо, в которое они глядели. Кем же он мог быть? Наверняка совсем молодой боец ещё не освоил никакой профессии, но чем-то он должен был заниматься, ведь люди в Латинской Америке рано становятся самостоятельными. Алёше вновь вспомнился последний взгляд умирающего, и в голове всплыли брюсовские строки:

 
Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета:
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее – область поэта.
Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя полюби беспредельно.
Третий храни: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно[120]120
  Фрагмент стихотворения В.Я. Брюсова «Юному поэту».


[Закрыть].
 

Да, пожалуй. Этот юноша вполне мог бы смотреть своими прозрачными глазами в грядущее, создавая шедевры лирической поэзии, а не в чужое чакское небо, держась в предсмертной агонии за окровавленный на животе китель.

А кем же будет после войны он сам? К военной службе душа у него совершенно не лежала, он давно уже не был тем только что вступившим на самостоятельный путь юношей, который огорчался, что победоносные парагвайцы не оставят на его долю кровавых сражений и увлекательных приключений. Каким же глупым он тогда был! Кровь, смерть, искалеченные тела и души – и ради чего всё это?

Рутина сельской жизни или чиновничья стезя, по которой пошёл отец, была для него ещё более отвратительна. Этот постоянный круговорот, повторение уже виденного, изо дня в день, из года в год одно и то же, одно и то же. Что-то наподобие белки в колесе – постоянный бесцельный бег. Можно, конечно, и к беличьему колесу приладить лопасти и качать воду для полива комнатных цветков – чем-то подобным сейчас и занимается Роберто, – но от этого бег в колесе таковым быть не перестаёт.

– Господин лейтенант! – Громкий голос вывел его из размышлений.

Алёша оглянулся: перед ним стоял Феликс Морено.

– Господин лейтенант, – повторил он, – вас господин майор требует к себе.

Гусятников и Мигель сидели под большим маскировочным тентом за столом, сколоченным из досок от снарядных ящиков, и пили канью. Перед ними на алюминиевом блюде лежала нарезанная варёная говядина, хлеб и стояла ополовиненная стеклянная банка со знакомой Алёше этикеткой, извещавшей, что "такой продукт ели русские императоры".

– Садись, – сказал Гусятников по-русски, не дожидаясь доклада о прибытии и разливая канью в три водочные стопки, – помянем раба божия Виктора.

Алёша вилкой зацепил из банки пупырчатый огурец, и они выпили, не чокаясь. Гусятников, закусив говядиной, закурил "Житан" и выпустил через ноздри две густые струи дыма, став похожим на хмельного Змея Горыныча.

– Ещё один из наших, – сказал он по-испански. – Виктор Корнилович, во времена оны – подполковник второго лейб-гусарского Павлоградского императора Александра Третьего полка. Двадцать девятого мая. Ещё в Каньяде этой Стронгест, чтоб ей ни дна ни покрышки.

Последнюю фразу он произнёс по-русски, не найдя в испанском достойного по экспрессии аналога. И добавил, снова по-испански:

– А о Николае Блинове мне только что Мигель поведал, – кивнул он на Алёшиного командира роты.

– Связисты рассказали, – пояснил Мигель. – Служил командиром батальона в восемнадцатом полку. Погиб под фортом Гуачилья. В начале июля.

Гусятников перебил его:

– Связисты сказали, прикрыл собой от боливийского огня неопытного лейтенанта. Понимаешь, Алёша, какая достойная смерть? Планка поднята высоко, и нам с тобой снижать её нельзя.

Он снова разлил канью по стопкам:

– Выпьем теперь за ваше удачное возвращение и поговорим о деле.

После того как со стола убрали остатки пиршества и подошли другие офицеры батальона, Гусятников встал, одёрнул форму, и теперь невозможно было догадаться, что этот бравый майор только что выпивал спиртное. Командиры взводов и рот выстроились перед ним полукружием.

– Господа офицеры, – произнёс Гусятников, – ситуация, сложившаяся на данный момент, такова. Захват колодцев оказался очень удачной операцией, которая внесла значительные изменения в стратегические расклады командования. В нашем районе у боливийцев было достаточно много сил, и отсутствие питьевой воды сильно ударило по их боеспособности. Некоторые подразделения пытались сопротивляться, но, когда умираешь от жажды, много не навоюешь. Почти сразу после захвата колодцев противник начал сдаваться в плен. По предварительным прикидкам наших штабистов, пленных насчитывается около трёх тысяч.

По рядам офицеров прокатился удивлённый шёпот. Молниеносная и почти бескровная операция по захвату Ирендагуэ по эффективности стояла в одном ряду с самыми крупными победами Парагвая в этой войне.

– Сейчас значительная часть гарнизона Ирендагуэ занята конвоированием пленных в тыл, а нашему батальону поручена охрана форта.

Он сделал небольшую паузу, чем тут же воспользовался один из командиров рот:

– Господин майор, я считаю, что одного батальона недостаточно для обороны такого важного объекта, как Ирендагуэ.

– Мне понятно ваше беспокойство, капитан, – ответил Гусятников, – но это решение командования, и его не обсуждают. Рота первого лейтенанта Мигеля Сильвы только что вернулась из разведки. Они вступили в боевой контакт с полуэскадроном боливийских кавалеристов, которые из-за жажды находились в отчаянном положении. Соседний полк провёл разведку на других направлениях. В радиусе двадцати – тридцати километров вокруг колодцев нет ни одного боливийца. Кроме пленных, конечно.

Он снова сделал паузу, но вопросов больше не было.

– Сейчас колодцы находятся уже в нашем тылу, а через неделю-две будут в глубоком тылу. Кроме этого, нам на усиление выделены две миномётные батареи и батарея 75-миллиметровых пушек с достаточным количеством шрапнельных боеприпасов. Засев в форте, у нас прекрасная возможность выдержать штурм полка или даже двух полков противника.

Форт Ирендагуэ, как и предсказал Гусятников, вскоре оказался в глубоком тылу. Парагвайская армия теснила боливийцев всё дальше на запад. Трофеи битвы при Ирендагуэ составили 60 миномётов, 79 крупнокалиберных и 498 ручных пулемётов, 590 пистолетов-пулемётов, 11 200 винтовок и две сотни грузовиков. Всё это добро до вывоза вглубь страны хранилось в форте, поэтому в Ирендагуэ постоянно, кроме батальона Гусятникова, находилось не меньше тысячи солдат – трофейные команды, конвоиры, артиллеристы. В таких условиях штурма форта боливийцами можно было не опасаться.

Большое количество стоящих в форте солдат и находящееся на хранении трофейное оружие создавали ощущение безопасности, и дисциплина в батальоне ожидаемо упала. Офицерам приходилось прилагать все силы, чтобы не допускать совсем уж вопиющих нарушений, но проверяющие время от времени находили в сторожевом охранении спящих солдат. Алёша в таких случаях отправлял провинившихся на земляные работы. А Мигель, поддерживая заведённое ещё при Роберто правило, от себя добавлял "раз-два по морде".

"Слава богу, хоть рядом населённых пунктов нет, – думал Алёша, – не то пришлось бы дополнительные посты выставлять, чтобы бойцы по бабам не бегали". Гусятников, следуя главному принципу военачальников всех времён и народов – держать войска всегда занятыми, – регулярно проводил занятия, изматывая батальон бегом в полной выкладке и физическими упражнениями. Вкупе с земляными работами и напряжённой караульной службой это помогало держать солдат в постоянном напряжении, не допуская при этом ни особой расхлябанности, ни чрезмерного утомления.

В таком состоянии встретили католическое Рождество и Новый год. Мигель признался Алёше, что после войны хочет стать священником, и тут же поинтересовался, чем православие отличается от католичества. Алёша и сам толком знал лишь то, что было на виду: разные календари и разные языки богослужения.

– Нам старорусский понятен не больше, чем вам – ла-тынь, – сказал он командиру роты.

Мигель кивнул головой в знак понимания и тут же предложил отпраздновать православное Рождество, которое, как он умудрился где-то узнать, наступает через тринадцать дней после католического. Гусятников не возражал, справедливо полагая, что это скрасит однообразный быт солдат, ведь рутина не хуже безделья разлагает дисциплину. В сочельник[121]121
  Сочельник – в православии день накануне Рождества или Крещения. В этот день едят сочиво или кутью – блюдо из варёной пшеницы или, реже, риса с маковыми зёрнами и мёдом.


[Закрыть] батальон с энтузиазмом уплетал постную пшеничную кутью, за неимением мёда обильно сдобренную сахарным сиропом. К середине января всех пленных и большую часть трофейного оружия отправили вглубь Парагвая, и народу в Ирендагуэ заметно убавилось. Однообразная скучная жизнь осточертела не только солдатам, но и офицерам, и Алёша чувствовал, – осознавая это каким-то особым, не имеющим объяснения образом, – что приближаются перемены.

Глава пятнадцатая
ОКОНЧАНИЕ ВОЙНЫ

Форт Ирендагуэ – предгорья Анд, апрель – июль 1935 года

На фронте дела для парагвайцев складывались удачно. Двадцать восьмого декабря в районе города Ибибо-бо парагвайская дивизия под командованием майора Альфредо Рамоса зашла в тыл состоящему из двух дивизий боливийскому корпусу. В результате возникшей паники вражеские солдаты побежали. Около двух сотен утонули в Пилькомайо, полноводной в это время года, ещё тысяча двести оказались в плену. Девятая дивизия боливийской армии прекратила существование, командир корпуса Энрике Фриас бежал в тыл. Больше ничто не могло удержать парагвайскую армию от выхода к предгорьям Анд. Короткая операция, продолжавшаяся с 28 декабря по 3 января, закончилась полным успехом. Потери парагвайцев – двадцать убитых и сорок раненых.

В Ирендагуэ о положении на фронте узнавали через связистов, регулярно принимавших сообщения от штаба Эсти-гаррибии и из Асунсьона. Боливийцы даже после сокрушительного поражения при Ибибобо не собирались сдаваться. По мере парагвайского наступления линия боестолкновения в январе – феврале переместилась в гористую местность, привычную боливийцам и чуждую наступающим. Человеческий ресурс Парагвая, значительно уступавший боливийскому, стал иссякать: в начале 1935 года в армию стали призывать юношей 1917 года рождения. Сопротивление противника ощутимо усилилось, начал реализовываться сценарий, которого опасались в парагвайских штабах и о котором Гусятников говорил ещё в лагере под Асунсьоном. Но из политических соображений Парагваю крайне необходимо было создать угрозу центрам боливийской нефтедобычи, чтобы выторговать на предстоящих по окончании войны мирных переговорах наилучшие условия. Наступление продолжилось. Штаб Эстигаррибии начал переброску в район боевых действий всех подразделений, прошедших горную подготовку. К их числу относился и батальон Гусятникова.

В ночь на пятое апреля спецотряд инженерных частей Парагвая, воспользовавшись советами местных жителей – гуарани, вплавь переправился через реку Парапити и на захваченном плацдарме в короткий срок навёл понтонный мост, по которому на левый берег реки тут же хлынули три пехотных полка. Ответственный за оборону в этом секторе боливийский полк банально прозевал переправу и внезапной атакой превосходящих сил парагвайцев был буквально сметён с позиций.

Началась паника. Лишь наиболее стойкие части пытались задержать противника, давая командованию время на принятие решений и переброску войск. Их сопротивление помогло задержать наступающих, и тридцать километров от переправы до городка Чарагуа войска преодолевали десять дней. В город парагвайцы вошли только пятнадцатого апреля.

Большинство жителей Чарагуа, где проживали исключительно гуарани, родственные солдатам наступающих полков, восприняли приход говоривших с ними на одном языке бойцов с доброжелательным нейтралитетом, а кое-кто прямо помогал парагвайцам. Но после первого успеха пришло понимание, что воевать по-прежнему не получится. Это осознали все – от рядовых солдат, робко посматривающих на теряющиеся в тумане горные вершины, до высшего командования, озабоченного снабжением войск боеприпасами и питанием.

Гусятников, обозревая район наступления, хмурился. Боливийцы хорошо подготовились к боям в горах. Господствующие высоты оседлала артиллерия, и выбить её оттуда было почти невозможно. Кроме этого, боливийцы, осознавая угрозу дальнейшего развития парагвайского наступления, стягивали на опасный участок дополнительные силы.

– Пора бы и честь знать, – бормотал Гусятников, мысленно представляя, какой путь проделывают патроны для их маузеров, прежде чем солдат нажмёт на спусковой крючок, отправив пулю калибра семь миллиметров в сторону боливийских позиций.

Уже сейчас в батальоне ощущался недостаток боеприпасов. Боливийцы, маневрируя в привычных для себя условиях, создавали угрозу для парагвайских войск, не имевших единого фронта даже на малых участках боестолкновения. Ощущая усилившееся давление и опасаясь окружения, парагвайцы начали отходить, и двадцатого апреля Чарагуа был оставлен. Уже на окраине города Алёша оглянулся: вслед уходящим солдатам смотрели смуглые лица жителей – мужские, женские, детские. Бесстрастные, суровые и непостижимые, как Анды. Стало грустно – словно он предал этих людей. Вместе с отступающими шли и те, кто за время недолгого присутствия парагвайцев слишком явно радовался их приходу и теперь опасался мести возвращающейся армии.

Но, действуя слишком медленно, боливийцы не сумели разгромить втрое уступавшего им в численности врага, к тому же оставшегося почти без боеприпасов. Парагвайские части спокойно переправились через Парапити – на этот раз в противоположную сторону – и заняли оборону. К Алёшиному взводу прибился Хосе – подросток с окраины Чарагуа. Он живо интересовался всем, стараясь услужить бойцам, и имел такой восторженный и добродушный вид, что все относились к нему с доброжелательным покровительством, стараясь по мере возможностей показать, как надо целиться из маузера или окапываться: парагвайцы оборудовали на берегу Парапити позиции, намереваясь закрепиться, чтобы не дать врагу развить наступление.

Хосе работал вместе со всеми, а когда к вечеру позиции были готовы, заявил:

– Только зря вы их здесь ждёте. Они пойдут в другом месте.

Алёша и Мигель, который пришёл проверить готовность второго взвода к обороне, переглянувшись, повернулись к нему.

– Почему? – выразил общую озабоченность Мигель.

– А здесь, видите, порог и небольшая заводь? Здесь вода спадает немного. А в других местах – очень сильно спадает. Даже без моста и без лодок можно перейти. Просто пешком. Там они и пойдут.

– Почему вода спадает? – спросил Мигель. – Река ведь большая, пешком никак не перейти.

– Парапити с гор течёт. Как солнышко пригреет, воды много становится. А ночью холодно, воды мало. Под утро так мало становится, как будто не река это, а ручей. Здесь это не очень заметно, а в других местах, где русло прямое и порогов нет, – очень хорошо заметно. У нас все это знают. Есть такие места, где пастухи рано утром даже овец перегоняют через реку.

– Что ж ты сразу не сказал? – помрачнел Мигель.

– Меня никто не спрашивал. Я думал, вы знаете. Мне сказали копать, я и копал.

Мигель раздражённо плюнул и бегом направился в сторону, где расположился Гусятников. Пробежав метров двадцать, он обернулся:

– Хосе, быстро за мной. Алёша, поднимай взвод, через десять минут выходим.

Через десять минут батальон в полном составе покинул удобные, хорошо оборудованные позиции, в которых не было никакого смысла. Впереди рядом с Гусятниковым шёл Хосе, указывая, где находится наиболее подходящее для переправы место. В том, что боливийские военные превосходно осведомлены о необычном водном режиме реки Парапити, ни у кого сомнений не было.

Солнце закатилось с непривычной для парагвайцев быстротой. Впрочем, в горах это всегда происходит быстро. Когда батальон уже подходил к указанному Хосе месту, совершенно стемнело. Луна светила в последнюю четверть, и за облаками её скудное присутствие обозначилось лишь намёком на бледное белёсое пятно.

Впереди послышался какой-то шум: хруст гравия, негромкий говор, редкое металлическое звяканье. Глаза Гусятникова сузились.

– Приготовиться к встречному бою, – негромко скомандовал он.

Сначала ближайшие к нему, а затем и все остальные солдаты, хорошо обученные в лагере под Асунсьоном, рассыпались по местности, занимая оборону для отражения приближающегося противника. Ни о каких позициях не могло быть и речи, каждый укрылся за ближайшими кустами или валунами, а некоторые в надежде на темноту просто отбежали в сторону, сдёргивая с плеча винтовки, и заклацали затворами, загоняя патрон в патронник. Возникший при этом шум был слишком громким, чтобы остаться незамеченным противником. Хруст гравия впереди затих, и звонкий голос произнёс:

– Не стреляйте! Свои!

– Не стрелять! – закричал Гусятников, опасаясь что кто-нибудь из солдат пальнёт из маузера на звук голоса, чего делать не следовало совершенно.

Да, стрелять абсолютно не имело смысла. Ведь фраза из темноты прозвучала не по-испански и не на гуарани. Сказана она была по-русски, с тем мягким певучим выговором, который отличает жителей Кубани или Украины.

Метрах в пятидесяти появился луч электрического фонарика, скользнул по земле – и сразу пропал.

– Я подхожу, – произнёс тот же голос по-русски, – фонарик больше не включаю, не стоит демаскировать себя.

Снова захрустел гравий, послышались приближающиеся шаги, и спустя минуту в едва рассеивающем темноту неверном свете четвертной луны перед Гусятниковым предстал высокий худой человек в полевой форме с погонами капитана.

– Здравствуйте, Виктор Андреевич, – произнёс он, протягивая для приветствия руку, – я к вам на усиление. Мне сказали в штабе, что батальоном командует русский, поэтому я и обратился к вам на великом и могучем. Иначе в такой темноте могло возникнуть взаимное непонимание, которое, сами понимаете, чревато стрельбой и человеческими жертвами. Меня зовут Степан Леонтьевич Высоколян.

Пожимая узкую, но крепкую ладонь Высоколяна, Гусятников пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию, а в том, что он её уже слышал, сомнений не было, – уж больно необычная. Такая обязательно врежется в память так, что её оттуда никакими клещами не вытащить. В "Надежде"? Нет. В Асунсьоне среди гостей в доме Степановых? Нет-нет. Может, кто-то называл её при иных обстоятельствах? В голове словно щёлкнуло что-то, и в памяти всплыло: консепсьон-ская гостиница мадам Жюссо, ночные посиделки за поеданием жареных пираний под бокал парагвайского шабли. Ну конечно! Её называл капитан Касьянов, вскоре после этого разговора погибший под Сааведрой.

– Мне о вас говорил капитан Касьянов, – сказал Гусятников, – вы тогда заканчивали обучение в Пражской военной академии.

– Вы были знакомы?

– Случайная встреча. Даже попрощаться толком не успели. Потом он погиб.

– Жаль Бориса. Отличный офицер был, – вздохнул Высоколян. – Но давайте поговорим потом, сейчас надо занять позиции, потому что на рассвете боливийцы попытаются форсировать реку в этом месте.

– Вот как? – удивился Гусятников. – Но нас об этом не известили. Если бы не местный парнишка, мы так и сидели бы за три версты отсюда.

– Сейчас в штабах неразбериха. Мы вынуждены хранить радиомолчание, а меня отправили к вам на усиление. Приказ на руках.

– Сколько у вас солдат?

– Рота тяжёлых пулемётов. Двадцать пять стволов, по два человека в расчёте.

– Отлично! – Гусятников просиял.

– Браунинг, калибр двенадцать и семь десятых миллиметра, – деловито произнёс Высоколян, – темп стрельбы – шестьсот выстрелов в минуту. Ну а ударная сила пули настолько велика, что можно расстреливать даже боливийские танки, которых у них, правда, больше нет. На расстоянии в полверсты легко пробивает броню.

Занять позиции, не включая фонарики, оказалось непросто. Лишь перед самым рассветом пехотный батальон Гусятникова и рота тяжёлых пулемётов Высоколяна заняли позиции, растянувшись вдоль берега Парапити на полкилометра и перекрыв весь удобный для перехода через реку участок. Полтора десятка мулов, на которых везли пулемёты, каждый из которых весил больше двух пудов, укрыли глубоко в тылу и задали корму, чтобы занятые его поеданием животные не начали кричать, выдавая наступающим позиции парагвайцев.

Небо начало сереть, тьма рассеивалась, и вскоре с парагвайских позиций стало видно реку. Действительно, полноводная прежде река сильно обмелела, дно обнажилось, и лишь в самом глубоком месте струился ручей шириной не больше метра.

– Стреляем по моей команде, – негромко произнёс Гусятников, и Высоколян кивнул в ответ.

Следовало дать возможность передовым подразделениям боливийцев перейти русло Парапити и лишь после этого открывать огонь. Роте Мигеля отвели место точно посередине позиции. Алёша лежал вместе со своим взводом в укрытии, поёживаясь от холода. Шёл май – последний осенний месяц в Южном полушарии. И хотя в Чако было тепло, даже жарко, но здесь, в предгорье, температура опускалась значительно ниже, чем на равнине. Пулемётчики Высоколяна только что прибыли на фронт, поэтому были хорошо экипированы и от холода не страдали, а вот бойцы Гусятникова, только что отступив с передовой, тёплого обмундирования не получили и сейчас, не привыкшие к большим перепадам температуры в горах, клацали зубами от холода. Алёша набрал в рот побольше воздуха и выдохнул: облачко пара полетело вверх, быстро рассеявшись. По ощущениям, температура была близка к точке замерзания воды. "Так и воспаление лёгких можно получить, – подумал Алёша, – поскорей бы сражение, хоть согреемся". Прежде, во время наступления, солдаты согревались кострами, но теперь приходилось терпеть, чтобы не обозначить своё присутствие на берегу.

– Идут! – прошептал кто-то рядом.

Алёша повернул голову: это произнёс Феликс Морено, их батальонный радист, силач и недотёпа, над которым постоянно подшучивали даже те солдаты, кто был призван в армию одновременно с ним. Рацию он отодвинул в сторону, чтобы не повредить во время боя, и сейчас прилаживал на камне свой маузер, изготавливаясь для стрельбы.

– Без приказа огонь не открывать, – напомнил ему Алёша, и Феликс кивнул в ответ.

Передовой отряд боливийской кавалерии уже пересёк узкий ручей посередине русла Парапити и приближался к берегу. Всадников было много, не меньше трёх эскадронов, а на противоположный берег выходили всё новые бойцы: не только кавалерия, но и большое количество пехоты. Алёша заметил даже мулов с навьюченными на спины миномётными стволами и тяжёлыми опорными плитами. Наступающих было не меньше двух полков, но, несмотря на большое численное превосходство, они находились в явно проигрышном положении из-за отказа своего командования провести разведку местности в районе переправы.

Передовые кавалеристы уже ступили на эту сторону Парапити и сейчас находились метрах в семидесяти от парагвайских позиций. Морды лошадей они прикрывали загодя заготовленными накидками, чтобы те, ненароком всхрапнув, – а по речной долине звук разносится далеко, – не выдали места переправы. Алёше стало жалко их – как тогда, под Ирендагуэ, было жалко других боливийских кавалеристов, не подозревавших, что вместо беззащитных спящих людей они вышли прямиком на приготовившихся к обороне солдат. И снова как тогда: открытая местность, наступающий враг, которого через несколько минут настигнут парагвайские пули, и лишь немногим удастся остаться в живых.

Алёша изготовился к стрельбе и совместил мушку с прорезью прицела, выбрав ближайшего к себе кавалериста. Через реку переходили всё новые и новые подразделения. От Алёши в этой ситуации не требовалось руководства взводом. Все солдаты знали, что им делать, и он сам должен только метко стрелять. Где-то вдалеке раздался выстрел. "Гусятников, – подумал Алёша и добавил про себя: – Ну, с Богом!"

Берег сразу как будто взорвался. Поднялась частая пальба из винтовок, чуть погодя застрочили крупнокалиберные пулемёты – басовито, основательно, перекрывая беспорядочную стрельбу маузеров. Передовые боливийские кавалеристы, сражённые в упор, выпадали из сёдел, их лошади метались по берегу, испуганное ржание врывалось в какофонию стрельбы, как партии скрипок в симфоническом оркестре врываются в гудение фаготов и гулкий перестук литавр. Некоторые животные падали, сражённые выстрелами, предназначенными для их хозяев, и бились в агонии, постепенно затихая.