Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
– Господа! – сказал он. – Думаю, нам надо придумать для колонии название. Это необходимо и для чиновников в Консепсьоне, чтобы обозначить нас на своих картах, да и нам самим будет приятнее жить не в безымянном месте, а в новом населённом пункте. Это, знаете ли, делает наше положение более стабильным, мы как будто утверждаемся на этой земле.
Гусятников и Степанов-старший переглянулись, едва сдерживая смех. Надо же, оказывается, идея с наименованием витает в воздухе. Правда, Керманов ухватился за неё чуть позже капитана.
– У кого-то есть соображения, как назвать колонию? – спросил Керманов.
– У меня есть, – первым ответил Гусятников, глядя на полковника невинными глазами небесного цвета.
Керманов поморщился: от Гусятникова ожидать чего-то серьёзного и в обычной ситуации не приходилось, а уж сейчас, в первый вечер на новом месте, к которому они стремились несколько последних месяцев… Наверняка ведь придумал какую-то каверзу. Но сказать Гусятников ничего не успел.
– Предлагаю назвать колонию "Надеждой", – прозвучал голос Каратеева.
Все посмотрели на него.
– Неплохо. Мне нравится, – поддержал его Керманов.
– Да, "Надежда", – повторил Каратеев. – Это такой символизм. Наша колония – как надежда, что здесь, в Новом Свете, каждый из нас найдёт то, к чему он стремился. Совсем необязательно это будет земледельческая община или даже частное хозяйство. Мы приехали, и теперь хочешь не хочешь, а жизнь свою надо строить здесь. И мы надеемся, что всё у нас будет хорошо.
– Надежда так Надежда, – согласился Степанов-старший, – в сущности, какая разница?
– Мне тоже нравится, – поддержала его жена.
– По-испански это будет "Эсперанса", – вставил Алёша. – Мы сейчас как первооткрыватели. Даём географическим объектам свои названия.
– Сдаётся мне, этот топоним используется здесь слишком часто, – сказал Гусятников. – Во всяком случае, я его слышал уже несколько раз.
– Ставлю вопрос на голосование, – произнёс Керманов.
Через несколько минут за новой колонией закрепилось название "Надежда". Решение было принято единогласно.
– Не возражаю. – сказал Гусятников, – пусть будет "Надежда".
Жизнь в "Надежде" у колонистов не задалась с самого начала. Почти у всех вдруг началось расстройство желудка. Полевые работы требовали постоянного пребывания на участках с готовыми к уборке культурами, посеянными прежними владельцами, и лица у многих оказались обожжены безжалостным тропическим солнцем. По телу, даже по тем участкам, что были скрыты одеждой, пошли нарывы.
– Это акклиматизационные болезни, – утешал колонистов Керманов, – мне говорили об этом. Как только организм привыкнет, они пройдут сами собой. Надо немного потерпеть.
Но куда хуже акклиматизационных недугов оказались "пики" – небольшие подкожные паразиты, уберечься от которых было невозможно. Живущие в пыли насекомые, впятеро меньшие, чем блохи, вгрызались в кожу и откладывали яйца, которые постепенно росли, и извлекать их следовало на ранней стадии, пока они не достигли размеров горошины. После операции по извлечению "пиков" человек на два-три дня оказывался совершенно нетрудоспособен: "пики" откладывали яйца исключительно на подошвах и между пальцами ног, и приходилось выжидать, когда ранки хотя бы немного затянутся, чтобы можно было ходить.
Сельское хозяйство в Парагвае, как и предупреждал их в Буэнос-Айресе атаман Хапков, оказалось совершенно непохожим на русское. И дело было не только в разных природных условиях. Абсолютный шок у колонистов вызвали самые обычные коровы. Впрочем, привычными и знакомыми всем с детства бурёнками – кормилицами и поилицами – эти исчадия ада не были совершенно. Они и внешне сильно отличались от русских коров: небольшие, стремительные, поджарые. Они прекрасно бегали и шутя перепрыгивали через изгороди высотой до полутора метров.
Отношение парагвайцев к своим коровам сильно отличалось от отношения русских крестьян. Они совершенно не заботились об их пропитании и содержании, выпуская на круглогодичный выгул. По мере необходимости хозяева находили своих коров и доили их, причём удой в три литра считался хорошим. Примечательно, что случаи похищения бродящих без надзора животных являлись чрезвычайной редкостью: все живущие в округе крестьяне трепетно относились к чужой скотине, понимая, что сами находятся в том же положении, что и соседи.
Коровы, предоставленные сами себе, научились самостоятельно находить пропитание и совершали регулярные набеги на возделанные участки, поедая всё, до чего могли дотянуться. Причём их не могли остановить ни используемые здесь в качестве живой изгороди кустарники с семисантиметровыми шипами, ни заборы из колючей проволоки. Они как-то удивительно ловко научились раздвигать нити проволоки рогами и проникать на огороженный участок. Наименование "исчадия ада" придумал для коров Гусятников.
Отстреливать проникших на плантации "Надежды" чужих коров было неразумно: за этим обязательно последовали бы конфликты с хозяевами, а Керманов не хотел разрушать тщательно выстроенные добрые отношения с парагвайцами. Приходилось регулярно отвлекать от работ одного-двух человек, чтобы отгонять назойливых животных.
Проблемой оказалась и добыча воды. Об этом сначала не задумывались, по российской привычке считая, что достаточно выкопать чуть ли не в любом месте колодец или несколько колодцев – и колония будет в избытке обеспечена водой для технических и пищевых нужд. Но в реальности всё было значительно сложнее. Уже имеющийся колодец оказался слишком скудным, и его воды едва хватало на то, чтобы готовить еду людям, а необходимо было ещё поить скотину и поливать грядки с овощами. Попробовали выкопать в низине новый – и оплошали: очевидно, не имея навыков копания колодцев в парагвайских условиях, повредили находящийся под наносным слоем песка лесной перегной. Вода в новом колодце имела какой-то нездоровый лиловый оттенок и так жутко воняла, что даже подходить к этому месту можно было, лишь зажав нос. Соседи-парагвайцы объяснили, что само место для колодца выбрано неправильно.
Пришлось нанимать местных мастеров. Явился специалист по поиску воды, которого Гусятников тут же окрестил "колдуном". И было за что. Парагваец срезал длинный прут, взял его за концы и руки плотно прижал к животу. Затем он стал бродить кругами, наблюдая за поведением прута. Где он сам собой поднимался вверх, лозоходец приказывал вбить колышек, чтобы отметить место. Гусятников, Каратеев, да и остальные лишь скептически усмехались, не веря в способности "колдуна". И лишь Керманов настоял на продолжении поиска и велел честно расплатиться, после того как тот объявил, что закончил работу.
Когда нанятые рабочие стали рыть в отмеченных колышками местах, скептики были посрамлены, а Керманов ходил, гордо подняв голову: вода оказалась именно там и именно на той глубине, какую указал "колдун".
Алёша работал наравне со взрослыми мужчинами и быстро огрубел и возмужал, хотя ему только недавно исполнилось восемнадцать. У него начали расти усы и борода, причём как-то особенно быстро, словно пройдя восемнадцатилетний рубеж, рязанский уроженец получил право носить на лице растительность, которая до официального совершеннолетия начала лишь нехотя проклёвываться на щеках и подбородке юноши. Или, возможно, длительное пребывание на свежем воздухе под лучами активного тропического солнца как-то стимулировало рост волос. Алёша не брился, рассчитывая с приобретением усов и бороды выглядеть старше своих лет. Впрочем, не брился никто, включая Керманова.
В разговоре с чиновником из Консепсьона, который изредка навещал русских колонистов, внезапно выяснилось, что в будущем, если они хотят закрепить участок за собой в полном соответствии с парагвайским законодательством, его следует огородить металлической оградой. Увидев, как вытянулись лица Керманова и присутствовавшего при этом разговоре Каратеева, уже представивших, что придётся соорудить нечто вроде палисадника из металлических прутьев в духе вычурной решётки Летнего сада в столице Российской империи, чиновник рассмеялся. Нет-нет, достаточно огородить участок по периметру стальной проволокой, натянутой на вбитых в землю деревянных столбиках. Конечно, он не станет требовать от русских, которых чиновник бесконечно уважает, сделать это немедленно, но… Закон есть закон, и сделать это всё равно придётся.
Когда чиновник уехал в Консепсьон, Керманов с Каратеевым, удручённые внезапно появившейся статьёй расходов, сели за расчёты. Оказалось, что проволоки потребуется около пяти вёрст. Полковник помрачнел: опять непредвиденные траты, и, учитывая все обстоятельства, траты разорительные! Колония существует уже больше трёх месяцев, но до сих пор в неё приходилось только вкладывать деньги, а на убранные кукурузу и маниоку, что посадили прежние хозяева, покупателя найти пока не удалось. Кукуруза оказалась подпорчена дождём, а маниока пришлась сильно по душе здешним муравьям, которые стали потихоньку её подъедать. Когда нашёлся покупатель, оказалось, что маниоки на складе осталось настолько мало, что едва появившийся покупатель отказался забирать урожай. Денег становилось всё меньше и меньше.
– Ничего не поделаешь, Михаил Дмитриевич, – произнёс Керманов, – надо отправлять гонца в Консепсьон за проволокой, пока мы ещё можем её купить. Не желаете съездить? Я бы и сам, да надо руководить колонией. Не откажетесь?
– Увы, Николай Петрович, не могу. Вчера из моих многострадальных ног извлекли шестьдесят семь "пик". Я еле хожу, куда уж там ехать!
– Кого же отправить?
– Да мало ли у нас людей? Степанова-старшего можно. Или Гусятникова. Знаю, вы его недолюбливаете, но он человек настырный, въедливый. Если что поручить – выполнит непременно.
– Действительно, – задумчиво произнёс Керманов, – въедливый. Пусть едет.
Глава четвёртая
КАПИТАН КАСЬЯНОВ
Консепсьон, 8–9 января 1933 года
Гусятников отправился в Консепсьон на следующее утро. В повозку, на которой предстояло привезти проволоку, впрягли двух мулов, капитану выделили деньги из кассы колонии. Экспедиция должна была занять не меньше двух дней, в крайнем случае – трёх. В поездку вместе с ним напросился Алёша, и Керманов скрепя сердце выделил ему коня. Алёша с Гусятниковым договорились, что по дороге в Консепсьон повозкой правит юноша, а капитан едет верхом. А на обратном пути они поменяются местами.
Сначала ехали молча, позёвывая по причине многодневного недосыпа, от которого страдали почти все колонисты, так и не сумевшие в полной мере приспособиться к спартанским условиям своего парагвайского бытия. Когда утренняя прохлада постепенно сменилась палящим зноем январского солнца, о дремоте пришлось забыть. Мулов почти не подстёгивали: приученные к упряжи животные шли размеренным шагом, самостоятельно выбирая экономящий силы режим передвижения по открытой солнцу и ветру местности. Лишь изредка Алёше приходилось легонько стегать их кнутом, направляя точно по дороге, в то время как мулы всё время пытались при виде каждого аппетитного пучка травы свернуть с колеи и полакомиться дармовым угощением парагвайской степи.
– Вчера ведь православное Рождество было, – произнёс Гусятников, нарушив их почти четырёхчасовое молчание после отъезда из "Надежды". – А я только сейчас вспомнил.
– Ой, действительно. – Алёша опустил руки с вожжами, и мулы, почувствовав, что седок дал слабину, попытались свернуть вправо, где виднелся отдельно стоящий куст, обильно покрытый чрезвычайно вкусными, с точки зрения животных, листьями.
Но Алёша тут же почти незаметным подёргиванием вожжей поправил упряжку, и мулы, поняв, что попытка непослушания не удалась, покорно вернулись на дорогу.
– Странно, что никто в колонии не вспомнил, – сказал он. – Уж Керманов-то мог бы. Старые люди обычно более религиозны, чем молодёжь.
– Думаю, что вспомнили многие, – ответил Гусятников, – но посчитали, что говорить об этом не надо.
– Почему? – удивился Алёша.
– Люди сильно устают. Усталость – это ведь такая гадкая штука, которая имеет свойство накапливаться. Мы уже несколько месяцев работаем, как лошади на пахоте. Все понимают, что, для того чтобы наладить жизнь в колонии, об отдыхе пока лучше не вспоминать. А Рождество – это такой большой соблазн… – Гусятников усмехнулся. – Помнишь же русскую поговорку: "Летний день весь год кормит". Так уж сложилось, что в Южном полушарии Рождество выпало на лето. Если отвлечься на праздник, потом снова придётся втягиваться в привычный режим работы, а это тяжело. Уж пусть лучше всё остаётся как есть.
Гусятников почесал в задумчивости нос:
– Хотя может, кто-то и правда, забыл. Неудивительно.
Они помолчали. Солнце уже перевалило за высшую точку в небе и начало клониться к закату. До Консепсьона, по расчётам Гусятникова, оставалось вёрст семнадцать. Дорога был плохая, и ускорить движение повозки не удавалось. Едва Алёша начинал понукать животных, хитрые мулы кивали головами, словно соглашаясь с ним, быстрее перебирали ногами и храпели, изображая усердие, но на скорости передвижения это не сказывалось никак.
– В городе к потёмкам будем, – произнёс Гусятников, – жаль. Я рассчитывал сегодня всё купить, а с утра пораньше – обратно.
Алёше было всё равно: ну не с утра пораньше, а чуть позже – какая разница? Его голову занимали другие мысли. Он решил похвастать перед капитаном:
– А Николай Петрович научил меня, как определять на глаз расстояние на местности. У меня хорошо получается.
– Для артиллериста – первое дело, – думая о чём-то своём, ответил Гусятников.
– Хотите, покажу? – не унимался Алёша.
– Что покажешь? – недоумённо спросил Гусятников, словно очнувшись от сна.
– Ну, как расстояние определять.
– Покажи, покажи.
– Какое расстояние определить?
Гусятников огляделся и указал на растущий впереди высокий куст:
– Ну, вот до той… ивы, что ли? Или вербы.
– Виктор Андреевич, да какие здесь ива с вербой? – рассмеялся Алёша. – Нет, может, у реки или у пруда и есть, но здесь же сушь такая. А тот куст, на который вы указываете, – это тот самый падуб, из листьев которого мате делают.
– Ну, падуб так падуб, – согласился Гусятников.
Алёша остановил повозку и внимательно посмотрел на куст:
– От меня до этого куста около шестидесяти метров. Хотите, проверю?
– Как же ты это проверишь? – заинтересовался Гусятников.
– Парами шагов. Как же ещё? Не рулеткой же мерить.
Алёша слез с повозки и пошёл по дороге, считая шаги. Мулы тут же двинулись следом – то ли оттого, что считали правильным не отставать от хозяина, то ли благоразумно решив проделать хотя бы часть длинного пути с порожней повозкой. Следом ехал на коне Гусятников.
Юноша подошёл к падубу, сорвал листок и, растерев его в руках, вдохнул запах. Затем отряхнул ладони и повернулся к Гусятникову:
– Сорок одна пара шагов. То есть шестьдесят один с половиной метр.
– Неплохо, – согласился Гусятников. – Для пехотного офицера даже очень неплохо. Но у артиллеристов другие расстояния, поэтому нужны другие навыки.
– Я и формулы тысячных знаю, – похвастал Алёша, снова взбираясь на повозку. – И ещё Николай Петрович научил меня, как использовать ладонь, чтобы определить, какой угол перекрывает предмет вдалеке. А потом можно рассчитать расстояние до него. Хотите, расскажу?
– Ну, валяй, – согласился Гусятников. Ехать молча ему уже надоело, а болтовня спутника помогала скрасить монотонный путь под жарким парагвайским солнцем.
Капитан, чуть улыбаясь, поглядывал на Алёшу, увлечённо делящегося с ним сведениями, которые он сам усвоил ещё двадцать лет назад в кадетском корпусе. И лишь когда на горизонте показались строения Консепсьона, Гусятников сказал:
– Ты почти как мул.
Усмехнувшись на округлившиеся в непонимании глаза юноши, пояснил:
– Когда ты слез с повозки, я начал считать каждый второй шаг левой передней ноги одного из наших мулов. И знаешь, что?
– Что? – растерянно спросил Алёша.
– Тридцать восемь.
По пыльным мостовым Консепсьона они ехали, когда солнце уже почти зашло. Улицы опустели, в воздухе метались вверх-вниз летучие мыши. Неизвестные русским насекомые трещали о чём-то в отделявшей дорогу от грунтового "тротуара" густой траве, которую никто не собирался скашивать.
– Вот чёрт! – сердился Гусятников. – И не найдёшь, где переночевать. Может, прям в повозке и выспимся? Как считаешь, Алексей?
– Гнус заест, – возразил Алёша. – Может, найти того чиновника из здешнего городского управления, что приезжал к нам? Не приютит – так хоть посоветует, где нам можно выспаться.
– Где ж ты сейчас его найдёшь? Управа городская закрыта уже.
– Может, попросимся в первый попавшийся дом? Парагвайцы показались мне радушным народом.
– Это уже на крайний случай. А то ведь неловко как-то.
Они подъехали к зданию, где располагалось городское управление. Дверь в него действительно оказалась закрытой. Огромный висячий замок в неуклюже прибитых проушинах олицетворял неумолимость злой фортуны, заставляющей русских колонистов ночевать на улице.
– Помнится, во время войны в Польше мне довелось пару недель ночевать на улице в марте, – сказал Гусятников. – Утром просыпаешься, а глаза не открыть – ресницы смёрзлись. А один раз, наоборот, проснулся от резкой боли в голени – от холода мышцу судорогой свело.
– Виктор Андреевич, – сказал Алёша, – знаете, мне сейчас вспомнился наш разговор – помните, когда мы прорубали дорогу через лес? Вы ведь совсем не горите желанием работать в "Надежде". Я ведь теперь вижу, что вы человек совсем другого склада. Жизнь в Аркадии[34]34
Аркадия – историческая область в Древней Греции на полуострове Пелопоннес. Со временем слово приобрело нарицательное значение как обозначение местности, где человек живёт в единении с природой.
[Закрыть] – совершенно не для вас.
– Ты наблюдателен, Алексей, хоть годков тебе немного, – ответил Гусятников. – Очень ценное качество. Да, ты прав. Но я уже говорил, что связан обещанием. Пройдёт год, и я здесь не задержусь. Парагвай воюет, а воевать – единственное, что я умею делать хорошо. На следующий же день, как истечёт срок договора, я уйду из "Надежды". Теперь я решил это окончательно.
Он как-то странно посмотрел на Алёшу и прищурился:
– А я ведь не менее наблюдателен, чем ты. И вижу, что тебе эта пастораль тоже не по душе. Не зря же ты так много говорил, что хочешь разыскать следы полковника Фосетта. Юности свойственно стремиться к чему-то новому, неизвестному. Преодолевать трудности, куда-то бежать, кого-то спасать. Думаю, ты тоже не останешься в колонии.
– Я хотел уйти сразу, – признался Алёша, – формальный предлог у меня был.
– Какой же?
– Когда все голосовали за то, чтобы выбрать Николая Петровича диктатором на год, я в выборах участия не принял, потому что мне ещё не было восемнадцати. А теперь мне восемнадцать, и я не связан обещанием.
Гусятников расхохотался:
– Да ты умеешь находить изощрённые аргументы! Словно иезуит! Думаю, у тебя есть прекрасные задатки, чтобы сделать карьеру адвоката.
– У меня нет расположенности к юриспруденции, Виктор Андреевич, – ответил Алёша, – а не ушёл я по другой причине.
– По какой же?
– Я знаю, что мама очень сильно огорчится, если я пойду на войну.
Гусятников хотел что-то сказать, но Алёша перебил его:
– Извините, Виктор Андреевич, я знаю, какие аргументы вы приведёте: что нельзя прятаться за женскую юбку, особенно если это мать. Что надо становиться самостоятельным. Я это всё понимаю. Но родителям сейчас так тяжело: они ведь в непривычной обстановке, им по сорок лет, и им куда тяжелее приспособиться, чем мне. Вот пройдёт год, всё образуется, и я с чистой совестью уйду на войну. Если она к тому времени не закончится.
– Не закончится, Алексей, – сказал Гусятников, – я интересовался всеми обстоятельствами и скажу, что человеческого ресурса у боливийцев в несколько раз больше и у них лучшее вооружение. И пусть парагвайцы – отважные солдаты, так просто и так быстро им не победить. Боюсь, что война затянется на несколько лет. И я совсем не уверен, что победит именно Парагвай.
– Но я всё равно вступлю в парагвайскую армию, – ответил Алёша, – и думаю, мы с вами вступим вместе. Я уверен в этом.
– А как же родители?
– Они привыкнут. И кроме того, я случайно слышал их разговор. Они собираются завести ещё одного ребёнка. Думаю, им будет просто не до меня.
Гусятников не успел ничего ответить. Где-то хлопнула дверь, послышался негромкий разговор по-испански, и из-за угла городской управы вышли двое. Когда они оказались под ярко горящим фонарём, стало видно, что один из них явно местный житель – смуглый, среднего роста, в традиционной для Парагвая одежде. Второй же, возвышающийся над спутником почти на голову, был в форме капитана парагвайской армии и носил роскошные соломенные усы с почти незаметной сединой. Говорили они, как сумел разобрать Алёша, о предстоящей отправке на фронт значительной части здешнего гарнизона. Увлёкшись разговором, капитан споткнулся о некстати оказавшийся на его пути выпирающий из мостовой булыжник, зашипел от боли и громко произнёс по-русски:
– А, чёрт!
Алёша с Гусятниковым переглянулись.
– Извините, господин капитан! – крикнул Гусятников. – Мы с товарищем находимся в несколько затруднительном положении. Вы не могли бы нам помочь?
Разговор затих. Капитан подошёл к колонистам, приложил ладонь к козырьку:
– Разрешите представиться: капитан парагвайской армии Касьянов. Борис Павлович. С кем имею честь?
От него попахивало каньей – парагвайским ромом.
– Гусятников. Виктор Андреевич. В прошлом – тоже капитан.
– Алексей Николаевич Степанов, – солидно откашлявшись, произнёс Алёша, – я недавно закончил школу, ещё не воевал.
Гусятников улыбнулся:
– Он ещё, – выделив ударением последнее слово, – не воевал. Но рвётся в бой.
– Вы, наверное, из тех колонистов, что прибыли в Консепсьон не так давно? – спросил Касьянов. – Мне говорили в городской управе.
– Да. Приехали по делам колонии, но припозднились. Не поможете найти ночлег?
– Конечно, господа. Я остановился в гостинице. Думаю, у мадам Жюссо найдётся для вас свободная комната.
Гусятников и Алёша снова переглянулись: гостиница мадам Жюссо, почтенной пятидесятилетней дамы, обосновавшейся в Парагвае несколько десятков лет назад, считалась лучшей в Консепсьоне. Условия там были близки к европейским, добиться чего в парагвайских реалиях было крайне сложно, учитывая общую бытовую неустроенность и наличие неведомых европейцам насекомых, обожающих грызть древесину всех видов, особенно если она не обработана специальными химикатами. Но и цены за свои номера мадам Жюссо поддерживала если и не европейские, то довольно близкие к ним. Останавливаться в её гостинице могли лишь весьма состоятельные люди, и русские колонисты к числу таких людей не относились.
Касьянов, верно поняв колебания колонистов, улыбнулся:
– Меня откомандировали в Консепсьон, снабдив внушительной суммой денег. Поэтому мне будет не слишком обременительно оплатить ночёвку своим землякам. И прошу не отказываться!
Последнюю фразу он произнёс как-то особенно внушительно, последнее слово даже рявкнул, словно фельдфебель, муштрующий только что прибывших новобранцев. Алёша, который едва собрался пискнуть что-то о невозможности принять такую услугу, заслышав капитанский рык, проглотил слова возражения и даже закашлялся от неожиданности. Гусятников молча пожал широкую капитанскую ладонь, по размеру напоминающую блинную сковородку.
Попрощавшись с чиновником городской управы, который всё время, пока шёл разговор, почтительно стоял в стороне, они направились в гостиницу. Чиновник же, помахав рукой, отправился в другую сторону. Поступь его была нетверда. Очевидно, в результате общения с русским капитаном он сильно превысил допустимую для себя норму каньи.
Спустя полчаса русские сидели во французской гостинице и ели жареных пираний, сильно смахивающих на крупных карасей. Запивали экзотическую рыбу настоящим шабли, произведённым, впрочем, в Парагвае.
– Борис Павлович, – обратился к капитану Гусятников, – мы в нашей глуши совершенно оторваны от всех событий, которые происходят в Парагвае. Да нам и некогда интересоваться ничем, кроме урожайности хлопка и цен на маниоку. А вы, кажется, находитесь в самой гуще. Хотелось бы узнать из первых рук, что там, на фронте.
Касьянов поднял бокал, наполненный вином цвета бледного янтаря, посмотрел сквозь него на свисающую с потолка трёхрожковую люстру:
– За погибших товарищей надо бы водки, да где её ночью найдёшь? У меня было две бутылки каньи, да с Хуаном мы посидели весьма удачно. Поднимайте бокалы.
Дождавшись, когда Гусятников и Алёша выполнят его просьбу, он с чувством произнёс:
– За Ваську. Василия Фёдоровича Орефьева-Серебрякова, геройски погибшего несколько месяцев назад при штурме форта Бокерон. Не чокаясь.
Они выпили и поставили бокалы на стол. Некоторое время сидели молча.
– За день до падения форта погиб, – сказал Касьянов. – Возглавил атаку. Дерзко шёл, в полный рост. Боливийцы аж ошалели от такой наглости, на это и рассчитывал. Потом уж в себя пришли, стрелять начали. Из донских казаков он. Как и я, в чине капитана был.
– Как вы оцениваете шансы Парагвая на победу? – спросил Алёша, с непривычки краснея оттого, что на равных говорит с настоящим боевым офицером. Причём с офицером незнакомым и только что принимавшим участие в боевых действиях.
– Шансы? – переспросил Касьянов, обсасывая пира-ньевый плавник. – Шансы есть. Они всегда есть. Вот только армии у Парагвая нет. Плохо это.
– Насколько мне известно, форт Бокерон взят парагвайцами за три недели, – произнёс Гусятников.
– Ещё бы не взять. Их – меньше семисот, нас – семь тысяч. И потери: у нас – пятьсот, у них – полторы сотни.
– Если учесть хороший мобилизационный потенциал Боливии сравнительно с парагвайским, получается, что шансы у наших друзей невелики.
– Парагвайцы – прекрасные солдаты, – сказал Касьянов, – смелые, инициативные, неприхотливые. Они могут не есть и не спать трое суток, но всё равно будут в состоянии выполнить поставленную задачу. Чудо-богатыри! О таких солдатах любой полководец может только мечтать. Но вот в остальном…
Касьянов махнул рукой. Было заметно, что настроение у него испортилось.
– Тыловое обеспечение – близко к нулю, слаженность подразделений – близко к нулю, связь – близко к нулю. Солдатам на передовой часто не хватает даже воды. Вы вдумайтесь, господа, – обычной воды! И тут уж на одной отваге далеко не уедешь, потому что с физиологией спорить невозможно. Но они всё равно находят выход – жуют стебли каких-то растений, в которых есть немного сока, довольно противного, но им можно кое-как утолить жажду.
– Вы прямо апокалиптическую картину нарисовали, – сказал Гусятников, – неужели всё так безнадёжно?
– Почему безнадёжно? Парагвайцы прекрасно понимают, в чём слабость их армии. А главнокомандующий полковник Эстигаррибия – очень умный, решительный и деятельный человек. У него, кстати, начальником штаба наш Иван Тимофеевич.
– Беляев? – удивлённо вскрикнул Алёша.
– Да, он, – подтвердил Касьянов. – И заслуженно. Кстати, благодаря ему парагвайская армия обеспечена превосходными картами театра боевых действий.
– А нам ничего не рассказал, – усмехнулся Гусятников, – скромник какой. Знаем только с чужих слов.
– Напрасно иронизируете, – ответил Касьянов. – Несколько лет назад, когда в Парагвае многие уже понимали, что войны не избежать, Генеральный штаб отправил нашего соотечественника в Чако с заданием составить подробные карты региона. С чем Иван Тимофеевич превосходно справился. И в этом отношении у нас явное преимущество перед боливийцами. Да и с местными индейцами установил прямо-таки братские отношения.
– А с армией-то, с армией что? – взволнованно перебил его Гусятников.
– Я вам, Виктор Андреевич, назову цифры. Судите сами. Перед войной все парагвайские вооружённые силы насчитывали не больше трёх тысяч бойцов. В боях за Бокерон участвовали уже семь тысяч. Сейчас мобилизация в полном разгаре, и, по последним данным, в строю более сорока тысяч. Всего же планируется поставить под ружьё шестьдесят тысяч солдат, а возможно, и больше. Хорошо хоть, учить стрелять их почти не надо, из пистолетов все поголовно палят отменно, а из винтовок – большинство. Да, надо научить основам тактики, современным методам ведения войны. Да даже элементарному передвижению под огнём противника: перебежал – упал – отполз.
– Ну, этому учатся быстро, – сказал Гусятников.
– Быстро. Но учиться-то всё равно надо. Этим мы и занимаемся. И не только этим.
Рыба уже была съедена, в третьей бутылке осталось совсем чуть-чуть шабли. Стояла глубокая ночь, но спать Алёше не хотелось совершенно. Ему было интересно. Здесь, в Парагвае, он впервые за свою восемнадцатилетнюю жизнь чувствовал себя дома. Россия была для него чем-то вроде светлой сказки, как Тридевятое царство, которое, может, где-то и существует, но известно лишь по рассказам. А уж побывать там не получится никогда – это совершенно точно! Европа же так и не стала родной: слишком уж холодно и неприветливо относились официальные власти Бельгии и Франции, где ему довелось жить, к русским беженцам. И вроде прямо куском хлеба никто не попрекал, но исподволь, неявно, упрёк этот русским сопутствовал постоянно. Надменность и даже брезгливость официальных чиновников, опасливое отчуждение с показным равнодушием рядовых обывателей. И лишь некоторые, как второй помощник капитана на "Салине", бретонец Олье, относились к беженцам по-человечески. Но таких – единицы. Здесь же, в Парагвае, всё было совершенно иначе. Здесь они впервые стали своими. И эта страна сейчас нуждалась в помощи.
– Господин капитан, – обратился Алёша к Касьянову, – мы с Виктором Андреевичем решили вступить в парагвайскую армию. Не могли бы вы оказать нам протекцию?
– Поддержу своего юного товарища, – добавил Гусятников, – хотя, мне кажется, мы вполне сможем сделать это и без протекции, не затрудняя вас.
Касьянов достал сигариллу из чёрной с золотом пачки и закурил. Выпустив в потолок дым, широко улыбнулся:
– Вы совершенно правы. Русских офицеров берут в армию охотно. Некоторым даже дают звание на ступень выше, чем они имели на Родине. Вам, Виктор Андреевич, моя протекция не понадобится. Вполне возможно, вас, учитывая опыт мировой и Гражданской войн, назначат сразу на должность командира батальона. Ну а тебе, Алексей, на подобное рассчитывать не следует. Опыта у тебя никакого, поэтому самое большее – это командир взвода, а скорее – сержант или капрал. И то лишь потому, что ты грамотный человек. Многие парагвайские солдаты не умеют даже читать.
– Я не рассчитываю на многое, – ответил Алёша, – и готов начать рядовым солдатом. Чтобы командовать другими, знать надо много. Иначе можно и самому погибнуть, и людей, которые тебе доверились, погубить.
– Я рад, что ты это понимаешь, – произнёс Касьянов, – а скажите-ка мне, по какой причине вы не вербуетесь в армию прямо сейчас? Нет, в ваших благих намерениях и порядочности я не сомневаюсь, но всё-таки – отчего такая отсрочка?
