Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Действие пулемётных пуль оказалось ужасным. Попадание в человека почти не предполагало обычного ранения. Или верная быстрая смерть, или увечье. Алёша видел, как от точного попадания в руку кисть отделилась от запястья и отлетела в сторону, на неё тут же наступила копытом лошадь без седока. Солдат, в горячке боя так и не понявший, что же случилось, тут же, получив несколько маузерных пуль в грудь и голову, повалился с лошади на каменистый берег Парапити.
Боливийцы, не ожидавшие, что попадут в засаду, всё же быстро оправились от шока и усилили натиск. Опытные командиры по плотности огня верно определили численность обороняющихся и намеревались преодолеть сопротивление за счёт подавляющего численного превосходства. Новые кавалеристы и пехотинцы под сверлящие трели офицерских свистков быстро пересекали речную долину и вступали в бой. На противоположном берегу артиллеристы суетливо снимали со спин мулов миномёты и, не затрудняясь выбором позиции, устанавливали их, готовясь поскорее открыть огонь.
Первые из тех, кто пересёк реку, огнём в упор были выкошены поголовно, но сейчас на этом берегу было даже больше солдат противника, чем в начале боя. Одна из рот наступающих была вооружена пистолетами-пулемётами Томпсона[122]122
Пистолет-пулемёт Томпсона – автоматическое оружие, созданное
[Закрыть], и на парагвайские позиции обрушился град пуль, выпущенных из автоматического оружия. Сражение угрожало перейти в рукопашную схватку, где преимущество будет на стороне боливийцев.
– Стрелять по тем, кто с "Томпсоном"! – прокричал Алёша, но его никто не услышал. Солдаты, прекрасно понимая, в чём опасность автоматического оружия в ближнем бою, сами выполнили нерасслышанный приказ, а пулемётчики Высоколяна, перенеся огонь за реку, в течение минуты перестреляли миномётные расчёты, обезопасив обороняющихся от огня, способного нанести им колоссальный урон, после чего вновь сосредоточились на берегу Парапити.
Рукопашная схватка не состоялась. Боевой запал боливийцев по мере того, как рядом падали их поверженные товарищи, слабел и в конце концов опустился ниже критического уровня. Разгром был полным, оставшиеся в живых побежали, стремясь за рекой, в которой медленно начала прибывать вода, укрыться от огня противника. Отстреливаться продолжали немногие, самые стойкие бойцы.
– У меня патроны закончились, – немного удивлённо произнёс Феликс, сделав последний выстрел. – Даже не заметил, как все обоймы расстрелял.
– Ну и отдыхай, – посоветовал Алёша. – Мы победили.
Феликс ничего не ответил. Алёша хотел сделать ещё один выстрел в сторону отступающих боливийцев, но передумал. У него оставалось лишь две обоймы, в каждой из которых было по пять патронов. Вряд ли, конечно, боливийцы попробуют ещё раз наступать через реку, но всё же следовало экономить, неизвестно ведь, когда подвезут боеприпасы. Он посмотрел на реку. Ширина водного потока, на минимуме достигавшая лишь метра в ширину, теперь была втрое больше. Правда, вода прибывала не быстро.
– Феликс! – окрикнул он. – Бери рацию и ступай к командиру батальона. Сейчас надо будет в штаб докладывать.
Феликс не отвечал. Он лежал, уткнувшись лицом в округлый валун, и под лицом его растекалось красное. Шальная пуля, выпущенная отступающим боливийским солдатом, настигла его, попав точно в середину лба. Он был убит наповал.
Алёша смотрел на него и не чувствовал ничего. Феликс сейчас казался элементом ландшафта, наподобие того камня, по которому растекалась его кровь, или торчащего из каменистого берега Парапити молодого побега древовидного папоротника. Ровесник Алёши, он был призван лишь полгода назад. Совершенно не приспособленный для войны, он стал бы, наверное, отличным фермером – неторопливый увалень, так и не освоивший даже азы строевой подготовки и с трудом пробегавший пятикилометровый кросс. А сейчас лежит, получив пулю в лоб – последнюю пулю, выпущенную отступающим врагом. И теперь будет зарыт в землю где-то неподалёку, за много сотен километров от родного дома.
Вода в реке прибывала, и вот уже бурный десятиметровый поток исключил возможность нового наступления. По противоположному берегу бродили боливийские солдаты – без винтовок. Они тащили с собой носилки, подбирая раненых, кого ещё можно было спасти, эвакуировав в тыл. Кто-то пытался собирать брошенные винтовки и миномёты, но Мигель, увидев это, сложил руки рупором и закричал:
– Оружие не трогать! – и поднял над головой маузер.
Солдаты послушно побросали уже поднятые "Зброёвки" и "Томпсоны" и занялись лишь ранеными. Потом настала очередь убитых.
В батальоне Гусятникова погиб только Феликс. Было двадцать раненых, из которых четверо – тяжело. Всех разу отправили в тыл, а к обеду пришёл обоз с боеприпасами и приказом оставаться у реки и оборудовать район обороны окопами, ломаными траншеями и блиндажами в полном соответствии с военно-инженерным искусством. Один из тяжёлых пулемётов расположился рядом с Алёшиным взводом, и солдаты, сноровисто орудуя лопатами, рыли в каменистом грунте позицию для его установки, насыпая высокий бруствер и оставляя по краям широкую берму[123]123
Бруствер – насыпь перед окопом для защиты от огня противника; берма – площадка между бруствером и окопом.
[Закрыть], где уже приготовили место для складирования во время сражения боеприпасов. Пока же коробки с патронами и пулемётные ленты лежали на дне окопа. Закончив с земляными работами, пулемётчики, позвякивая металлическими звеньями, принялись набивать ленты патронами. Они действовали быстро и слаженно, и Алёша даже залюбовался их работой, по гармоничности и некой сакральности напоминавшей театральную постановку или даже священнодействие. Было сразу видно – солдаты в роте Высоколяна обучены превосходно.
Тёплого обмундирования в обозе не оказалось, зато было вдоволь толстых шерстяных одеял, и солдаты, весело гомоня, брали сразу по две штуки, тут же заворачиваясь в них. Прибывший с обозом интендант понимающе кивал головой и не возражал.
Река, набрав к вечеру наибольшую ширину, после захода солнца стала спадать. Под утро, когда появилась возможность переправиться через неширокую протоку, Гусятников отправил на ту сторону разведку. Возвратившиеся через несколько часов, уже после восхода солнца, солдаты, перейдя ледяной поток по колено в воде, сообщили, что боливийцы, подобрав своих раненых и убитых, отошли и на расстоянии десяти километров от переправы их нет. Принесли и брошенное оружие.
Высоколян, обходивший позиции своих солдат с проверкой, только усмехнулся увидев принесённые разведчиками "Томпсоны":
– И тут американцы, и тут, – он кивнул головой в сторону задравшего ствол в небо браунинга. – Кажется, я догадываюсь, кто главный бенефициар этой войны при любом её исходе.
– Степан Леонтьевич, – обратился к нему Алёша, на правах соотечественника игнорирующий обычное "господин капитан", – вы, кажется, тоже считаете, что вместо войны руководству обеих стран следовало бы договориться? Майор Гусятников придерживается такого мнения, и я тоже. Хотя было время, когда думал иначе.
Высоколян ответил не разу. Он почесал переносицу, глядя сквозь Алёшу, усмехнулся чему-то и сказал:
– Знаете, Алексей, я ведь по происхождению малоросс, родился и вырос в Подольской губернии. Многие мои хорошие знакомые во время Гражданской войны пошли служить Скоропадскому, а некоторые, – он комично перекрестился, – даже Петлюре[124]124
П.П. Скоропадский – потомственный дворянин Полтавской губернии. Во время Гражданской войны – гетман Украины. Опирался на германские оккупационные войска и крупных землевладельцев. С.В. Петлюра – военный и политический деятель Гражданской войны. В 1919–1920 годах был председателем Директории (правительства) УНР – Украинской народной республики, главным атаманом войска и флота. Украинский националист. Петлюровское войско отличалось слабой дисциплиной и «прославилось» еврейскими погромами.
[Закрыть]. А я воевал в Вооружённых силах Юга России, у Антона Ивановича и Петра Николаевича[125]125
Командующим ВСЮР сначала был А.И. Деникин, после его отставки – П.Н. Врангель.
[Закрыть].
– Какое отношение это имеет к Чакской войне?
– Прямое, Алексей. С Гражданской войны я вынес убеждение, что когда в отношении тебя проводится политика "разделяй и властвуй" – это очень плохо. Была большая и сильная Российская империя, потом в какой-то момент стало много мелких территориальных образований, которые я государствами назвать постеснялся бы. Мелкие людишки, мелкие планы, рвачество, национализм, погромы. А следствие всего этого – подчинение другим государствам, которые в политических передрягах оказались более стойкими и сохранились как единое целое.
Он сделал паузу, внимательно всматриваясь в другой берег Парапити.
– Я совершенно не сторонник большевиков, у меня с ними идейные разногласия, есть и личные претензии, но чего у них не отнять – так это умения объединить народ. Да, я считаю их убеждения ложными, а методы работы – неприемлемыми, но сейчас Россия развивается огромными темпами. Это факт. А факты – такая штука, против которой не попрёшь. А где сейчас все эти Скоропадские, Петлюры, да и другие? Кто на помойке истории, а кто и в могиле. Национализм – малороссийский ли, великорусский или какой другой – вещь контрпродуктивная.
Он снова посмотрел на противоположный берег Парапити.
– В единстве сила, Алексей. Поэтому, когда я вижу, что парагвайцам и боливийцам приходится убивать друг друга, мне становится горько.
Алёша не успел ничего ему ответить. Высоколян обернулся к своим солдатам и крикнул, перейдя на гуарани:
– Ориентир – отдельный валун. Левее семьдесят метров по вражескому берегу – огонь.
Солдаты, только что дымившие сигаретами, мгновенно побросали окурки, и спустя несколько секунд раздалась длинная пулемётная очередь. На противоположном берегу полетели в разные стороны каменные осколки, выбитые тяжёлыми пулями из прибрежной гальки. Послышались ответные выстрелы из винтовок.
– Взвод, к бою! – закричал Алёша. – Огонь!
Спустя некоторое время окрестности сотрясали выстрелы маузеров и браунингов. Когда через несколько минут пальба сама собой утихла, Высоколян сказал:
– Думаю, это была разведка. Ничего, пусть опаску имеют. Ночью надо бы отправить пару взводов, ещё раз ощупать всё на том берегу.
Когда вода в Парапити начала спадать, два взвода, мокрые до пояса, перебрались на противоположный берег на полкилометра ниже по течению. Весь пригодный для перехода вброд участок русла и прилегающая местность были исследованы вдоль и поперёк. В трёхстах метрах от берега нашли небольшое свежее кострище, из чего сделали вывод, что это действительно была разведка, состоящая из пятнадцати человек или даже меньше. После восхода солнца солдаты вернулись обратно, оставив одно отделение во главе с сержантом. По приказу Гусятникова им было велено в течение суток наблюдать за переправой. При обнаружении новой разведывательной группы противника – взять языка, если же возникнет опасность прорыва через реку крупных сил противника – сигнализировать выстрелами.
Эта группа выполняла функции боевого охранения, замена предполагалась перед восходом солнца, когда уровень воды близок к минимальной отметке, а предрассветная мгла делала невозможным обнаружение противником переходящих речное русло солдат[126]126
Приборов ночного видения (ПНВ) в то время еще не существовало. Разработка ПНВ в Германии началась только в 1936 году, а первые образцы были созданы в 1939-м. В РККА ПНВ появились накануне Великой Отечественной войны.
[Закрыть]. Недостаток в батальоне средств связи исключал выделение боевому охранению радиостанции.
Некоторое время всё было спокойно. Батальон Гусятникова и пулемётчики Высоколяна перешли на ночное бодрствование. Солдаты отсыпались днём под присмотром наблюдателей, а с закатом солнца занимали боевые позиции. Утром, как только вода в Парапити поднималась, все заваливались спать, оставив в специально оборудованных пунктах новых наблюдателей.
Шёл уже конец мая, приближалась календарная зима. После особо холодной ночи Алёша обнаружил на выстилающих дно реки округлых камнях тонкую корку льда. Солдаты, родившиеся и выросшие в местности с жарким климатом, особенно сильно страдали от холода, и даже двойные одеяла помогали плохо. Да и сам Алёша, за годы парагвайского бытия привыкнув к почти непрерывной жаре Чако и окрестностей Асунсьона, чувствовал себя неуютно.
Гусятников распорядился отвести в тылу расположения батальона место, где бы постоянно горел костёр, и солдаты по очереди бегали туда греться – благо дров вокруг было с избытком. Место выбрали с умом, и с вражеского берега оно было совершенно незаметно.
Как-то утром боевое охранение, сменившись, привело с собой пятерых пленных, двое из которых имели резаные раны.
– Одиннадцать человек было, – пояснил довольный сержант, – шестерых мы зарезали. Ещё собака была, но она убежала.
– Как же собака вас не учуяла? – удивился Гусятников.
– А я заговор против них знаю! – рассмеялся сержант, но, увидев, что командир батальона не расположен шутить, поправился: – Травка такая есть, человеческий дух отбивает. Надо просто натереть её соком лицо, кисти рук до запястий и большой пучок при себе держать. Тогда даже если ветер от тебя будет – никакая собака не учует. Только менять траву надо каждые два часа, а то выветривается быстро.
Пленные рассказали, что командование не оставляет надежды перейти реку в секторе ответственности батальона Гусятникова, поэтому и послало уже вторую разведывательную группу.
– Думаю, теперь, когда первая группа обстреляна, а вторая частично уничтожена и частично взята в плен, они не будут планировать наступление в этом месте, – сказал Гусятников после того, как пленных увели, – что ж, для штаба полка это будет очень полезной информацией.
И действительно, спустя сутки пришёл приказ – роту тяжёлых пулемётов снять с позиций и отправить на другой участок. Огневая мощь обороны резко упала, но, очевидно, расчёт Гусятникова оказался верным. Боливийцы, убедившись, что застать противника врасплох не получится, больше их не тревожили. Но радист, назначенный на место погибшего Феликса Морено, регулярно получал сообщения, что на других участках обороны бои продолжаются.
Значительно севернее позиций батальона Гусятникова боливийцы перешли в наступление и сумели окружить городок Санта-Фе, в котором засел сильный парагвайский отряд, но взять его с ходу не сумели. Опасаясь оставлять в тылу обороняющийся город, они были вынуждены отказаться от развития наступления. Защитники Санта-Фе несли большие потери, но своей стойкостью сковали значительные силы противника. Вскоре подошли две парагвайские дивизии, создав троекратное численное превосходство над боливийцами, разведка которых в очередной раз пропустила перемещение такого крупного отряда.
К концу мая линией разграничения стала река Парапити. Несмотря на худшие условия по снабжению войск и меньшую численность армии, парагвайское общество было настроено решительно, а в Боливии, напротив, преобладало пораженческое настроение. Война, проходившая сначала исключительно на спорной территории Чако, спустя три года переместилась на исторические земли Боливии. Несколько волн мобилизации выгребло из боливийских провинций почти всех мужчин. Солдаты, вступая в бой, нередко были плохо обучены, подразделения имели отвратительное снабжение. Официальная пропаганда, несмотря на все старания, не могла переломить охватившее всех уныние. Впрочем, положение Парагвая, за исключением патриотического воодушевления, было немногим лучше. От войны устали все.
К началу июня на линии боестолкновения происходили преимущественно локальные стычки, и лишь на севере Чако парагвайские войска вели бои, пытаясь взять форт Ингави. Разворачивалось последнее сражение Чакской войны. Обеим сторонам крайне необходима была победа в преддверии предстоящих в самом скором времени переговоров. Восьмого июня, когда официальные делегации стран уже сидели в Буэнос-Айресе, парагвайцы сумели разгромить в районе Ингави боливийскую дивизию и взять в плен всех старших офицеров, включая командира дивизии полковника Бретеля и командира одного из полков, чилийского наёмника Умберто Виванко. От падения форт уберегло только заключение соглашения о прекращении огня, которое было подписано 12 июня.
В батальоне Гусятникова известие об окончании боёв восприняли с ликованием. Как только радист, оторвавшись от наушников, прокричал радостную весть, началась пальба из всех видов оружия, имевшегося в батальоне, включая трофейное. Стреляли и Алёша, и Мигель. И даже Гусятников, впервые за два года снявший с лица маску строгого начальника, радовался вместе со своими солдатами, стреляя в воздух из старенького нагана, который он умудрился притащить в Парагвай из донских степей.
Несмотря на то, что шёл первый месяц календарной зимы, природа, казалось, решила, что довольно испытывать солдатскую стойкость. Как-то сразу потеплело, и даже ночью температура не опускалась ниже пятнадцати градусов. Отрицательная температура в эту зиму в предгорьях Анд была лишь однажды – в ту ночь, когда Алёша обнаружил на камнях Парапити тонкую ледяную корку. Солдаты свернули осточертевшие одеяла и щеголяли по позициям в выгоревшей, местами залатанной форме.
Второго июля была демаркирована линия будущей государственной границы, и вскоре начался отвод войск. К концу зимы батальон Гусятникова оказался в Консепсьоне в своих старых казармах.
Глава шестнадцатая
КОГДА ВСЁ ЗАКОНЧИЛОСЬ
Консепсьон, сентябрь 1935 года
Консепсьон кипел: через военные лагеря в окрестностях города за время войны прошло огромное количество солдат, и вот теперь все они почти одномоментно оказались здесь. Штабисты установили очерёдность прибытия и демобилизации воинских частей, но, как часто бывает при перемещении больших групп людей, случались накладки. Надо было принять на склады оружие, боеприпасы и имущество, выплатить жалованье – интенданты всех рангов с ног сбились, пытаясь успеть всё это в кратчайшие сроки.
Батальон Гусятникова прибыл в город одним из последних. К этому времени суматоха чуть улеглась, и солдатам даже нашлось место в казармах, в то время как двумя неделями ранее бойцам других подразделений порой приходилось ночевать в наспех поставленных палатках, а то и просто под открытым небом. Но уже началась весна, а климат Чако, который был тёплым даже зимой, не позволял солдатам замёрзнуть вне казарм. Жалящих, лезущих в нос, рот и глаза насекомых, этого подлинного бича здешних мест, было пока немного.
В первую же ночь казармы опустели на две трети – солдаты, вспомнив прежних подружек, разбежались по Консепсьону. И с этим ничего невозможно было поделать. Да и не нужно было ничего делать. Гусятников с Мигелем прошли по казармам, усмехаясь с полным пониманием сути происходящего. Самым дисциплинированным оказался Алёшин взвод, да и то лишь потому, что понёс наибольшие потери в сражении при Каньяда-Стронгест и был вновь укомплектован в Асунсьонском лагере. Солдаты просто-напросто не успели завести в Консепсьоне приятных знакомств. Но спустя несколько ночей общая напасть поразила и их. Теперь казармы после захода солнца стояли почти пустыми.
– Пусть развлекаются ребята, – говорил Гусятников, – у меня рука не подымется их наказывать. Только надо следить, чтобы канью не пили, пока не отправятся по домам. Пьянка в армии часто чревата всякими безобразиями. Люди сейчас расслабились, нет ожидания боя. А ведь это сплачивает и заставляет держать себя в узде. Солдаты привыкли убивать, и я не сомневаюсь, что у многих на руках трофейное оружие. Поэтому…
Он сделал паузу, не желая, по русскому суеверию, "накаркать" некие неприятности.
– Не беспокойтесь, господин майор, – отвечал ему Мигель, – я слежу за этим.
При этом он старался не дышать в сторону командира батальона, потому что сам не больше получаса назад распил с Алёшей бутылку местной каньи, подкрашенной жжёным сахаром до коньячного цвета.
Батальон Гусятникова демобилизовали поротно, чтобы не создавать чрезмерную нагрузку на водное сообщение по реке Парагвай со столицей. Когда настала очередь роты Мигеля, почти четверть солдат заявили, что намерены уехать позже.
– Вы можете поступать как хотите, – отвечал им Гусятников. – Но в казармы вам теперь путь закрыт. Вы вольные люди.
Бывшие бойцы добродушно ухмылялись: у каждого из оставшихся было где ночевать – в Консепсьоне или в его ближайших окрестностях. Офицеров пока не демобилизо-вывали, при этом не объясняя им ничего. Когда почти все солдаты, капралы и сержанты уехали, Гусятников объявил, что вскоре в штабе полка представитель министерства обороны прочтёт лекцию для офицеров. Алёша, узнав об этом, лишь равнодушно пожал плечами: скорее всего, их будут убеждать остаться в армии, ведь теперь, когда в её формирование вложено столько сил, проще оставить костяк из самых опытных офицеров, чтобы при необходимости быстро нарастить численность войск за счёт призыва рядовых солдат. Когда есть основа, скелет, это сделать куда проще, чем создавать всё с нуля, как это было в начале войны.
Алёша вспомнил про свой хранящийся на здешнем военном складе "Манлихер", сданный при поступлении на службу. Подумав, решил, что пока оружие забирать не будет: за ним нужен присмотр, а он ещё не решил, чем ему заняться, когда получит в штабе полка документы об увольнении из армии и положенное ему жалованье. Алёша был равнодушен к деньгам и намеревался большую часть отправить родителям. Именно отправить, так как ехать в столицу он не собирался.
Он вспомнил Фабиолу, и сердце на мгновение замерло. Как она там? По сроку уже родила, наверное, если Роберто не ввёл его в заблуждение по поводу беременности. Хотя с чего бы ему делать это? Сразу же было видно, что он очень переживает за сестру и желает ей только добра, как, впрочем, и Алёше. К сожалению, представления о добре – как Роберто, так и Фабиолы – отличались от его предпочтений. Увы, но тут уж ничего поделать было нельзя. У него мелькнула мысль: а может, отправить Роберто письмо? Или Фабиоле? А что он там напишет? Ну, Роберто – ещё куда ни шло, о сражениях и о победе. А Фабиоле? Она хоть и умеет читать и писать, но из "Виктории" вряд ли уезжала далеко и надолго. Он был уверен, что самым дальним её путешествием была поездка в Асунсьон, да и то наверняка не больше двух-трёх раз. Не писать же ей, в самом деле, о том, как они отразили атаку боливийцев через Парапити. Он вспомнил, какой ужасный эффект имеет попадание в человека крупнокалиберной пулемётной пули и Феликса, уткнувшегося лицом в вишнёвого цвета лужу. А романтические эпистолы – не его стезя. В сущности, у них не было ничего общего, кроме физического влечения друг к другу. Да и может, она и не родила? У женщин ведь всякое случается, а Фабиола, хоть и дочь дона Даниэля, работает не меньше других.
Как ни уговаривал себя Алёша, что не стоит думать о Фабиоле, мыслями он всё время возвращался к ней. Пролежав полночи в казарме без сна, наутро решил для очистки совести сходить на городскую почту и поинтересоваться, нет ли корреспонденций на его имя. Едва дождавшись времени, когда открываются государственные учреждения, он отправился в город.
Дверь почты оказалась закрытой, а рядом стоял чрезвычайно важный полицейский с открытой кожаной кобурой на поясе, из которой выглядывал пятизарядный "Смит и Вессон" с деревянными чёрными накладками на рукояти. Угол одной из накладок был отломан, и Алёша подумал, что полицейский слишком неаккуратен и в армии за такое он бы получил взыскание и отправился бы самостоятельно искать подходящую деревяшку и выстругивать из неё новую накладку. Но война закончена.
Почтмейстер оказался ещё более неаккуратен, чем полицейский, и Алёше пришлось почти час топтаться у входа, дожидаясь появления чиновника. Когда же тот появился и открыл дверь, мимо Алёши, ловко оттерев его в сторону, первым в помещение скользнул какой-то резвый коротышка в военной форме с погонами капитана. Вошёл и первым встал возле конторки, у которой почтмейстер выдаёт и принимает корреспонденции.
Алёша с лёгким раздражением оглядел наглеца: лет тридцати пяти, ниже среднего роста, сухощавый, широкоплечий, жилистый. Костяшки на пальцах сбиты, как бывает у тех, кто любит помахать кулаками. Волосы – даже не соломенные, а платиново-белые, и весь покрыт конопушками, которые усыпали не только лицо, но и шею, и уши.
Почувствовав на спине недовольный взгляд Алёши, нахал обернулся и весело подмигнул ему. В руках он держал только что полученный конверт, на котором было крупно выведено имя адресата: Nikolas Blinoff, пробуждающее в памяти воспоминание о некоем разговоре, случившемся несколько месяцев назад. Николай Блинов – где же он слышал это имя?
Блинов, очевидно, прочитав на лице Алёши обуревающие того эмоции, сразу догадался, кто стоит перед ним:
– Русский, никак? – Рот Блинова разъехался в простодушной широкой улыбке.
– Русский. Алёша.
– Ну, коль русский, давай за встречу. Я угощаю. Николай, – представился Блинов.
– Да тут… Письмо.
– Жду снаружи, – быстро ответил Блинов и вышел на улицу.
Почтмейстер, покопавшись в толстой пачке ожидающих адресатов писем и пакетов, наконец выудил конверт, подписанный красивым почерком, который совершенно точно не мог принадлежать мужчине. Имени отправителя на конверте не было.
– Степанов? – переспросил преисполненный важности чиновник, разглядывая надпись.
Алёша молча развернул перед ним офицерскую книжку. Изучив её, чиновник протянул ему письмо с таким видом, словно исполнил некое чрезвычайно важное и сложное действие. Потом заставил расписаться в ведомости и потерял к нему интерес. В помещение уже собрались человек пять, ожидающих своей очереди к почтмейстеру.
Решив прочитать письмо после возвращения в казарму, Алёша свернул его вдвое и убрал в нагрудный карман. Застёгивая пуговицу, он на секунду отвлёкся и тут же столкнулся с входящим в помещение пожилым парагвайцем.
– Извините, – машинально произнёс он на гуарани и поднял глаза.
Перед ним стоял профессор Герусов – седой, загорелый, одетый в ту же одежду, что и во время их последней встречи в столице на берегу Парагвая. Старик скользнул по нему взглядом, не узнавая.
– Илья Иннокентьевич! – нерешительно произнёс Алёша.
Совершенно точно, это был профессор. Но на Алёшину реплику он не отреагировал никак. Скользнув ещё раз глазами по лицу, словно мазнул малярной кистью, не сфокусировав на нём взгляд, Герусов не ответил на извинение и направился к конторке почтмейстера. Алёша смотрел ему в спину, недоумевая. Мало того что профессор не узнал его, так ведь должен был ещё год назад уехать из Парагвая. Хотя что он говорил во время их последней встречи? Кажется, о том, что появились какие-то дела? Но узнать-то Алёшу он мог? Хотя… человек пожилой, возможно, с памятью не всё слава богу. Может, снова обратиться к нему по-русски?
Герусов стоял вторым в очереди, внимательно разглядывая что-то на полках почтового отделения. Он выглядел человеком, который чем-то озабочен и совершенно не расположен вступать в беседу. Постояв немного, Алёша недоумённо хмыкнул и вышел на улицу, где его поджидал Блинов. Спустя десять минут они сидели в ближайшем кафе и пили терере, приготовленный на основе апельсинового сока.
– Моё изобретение! – похвастал Блинов. – Сначала, как и все, водой разводил, потом думаю: апельсинов здесь навалом, некоторые ими свиней кормят – ей-богу, не вру. Думаю, чего же добру даром пропадать? Попробовал – понравилось. У меня потом вся рота на апельсиновый терере перешла[127]127
Терере на основе апельсинового сока до сих пор популярен в некоторых районах Парагвая. Напиток называется terere ruso.
[Закрыть]. Потом и полк.
– А у нас считали, что ты погиб, – сказал Алёша. – Говорили, ты молодого парагвайца собой от взрыва прикрыл.
– Ну, прикрыл, – хохотнул Блинов, – что ж, от этого умирать, что ли? Нет, совсем не обязательно. Так что можешь считать, что слухи о моей смерти оказались преувеличенными. Только не от взрыва, а от пули.
– Что же тогда случилось?
– Мы тогда боливийские позиции штурмовали. Фортин Гуачилья. Слыхал? – Не дождавшись ответа и не сделав паузы, продолжил: – Первую линию обороны взяли, а они во второй засели. Пулемётчик застрочил, чтоб ему оглоблю поперёк горла. А паренёк молодой – ну, взводный мой – только в офицеры произвели. Ну и растерялся. Я его с ног сбил и навалился сверху. Крупный калибр. Неприятная штука. По заднице попало. Да ещё мина неподалёку разорвалась.
Он снова жизнерадостно рассмеялся.
– Почему же прошёл слух, что ты погиб? – удивился Алёша.
– Не знаю. Я ведь тогда сознание потерял. Представляешь – пуля задницу покорябала, а я сознание потерял. Даже неприлично как-то. Может, взрывом оглушило? В неразберихе кто-то и подумал, что меня убили.
Алёша вспомнил бой у Парапити. Тогда от прямого попадания пули из крупнокалиберного пулемёта у боливийского солдата оторвало кисть. Он поёжился: Блинов, кажется, очень везучий человек.
– Я тогда недолго в госпитале лежал, – сказал весёлый Блинов, – две недели, и снова в строй. Потом ещё два раза ранили. Только на этот раз маузерной пулей.
Он ткнул рукой вверх:
– Наверное, я Ему для чего-то нужен, коли так хранит меня.
Алёша хотел сказать, что в таком случае его вообще не ранили бы, но промолчал, улыбнувшись. Блинов нравился ему, напоминая убитого при Каньяда-Стронгест Родриго-Шутника. Неунывающий весельчак, в любой ситуации видящий её хорошую сторону и старающийся не замечать плохую. На таких и заживает всё, как на собаке.
– И теперь куда? – спросил Алёша.
– Через два часа пароход до Асунсьона. Не удивляйся, что я тебя каньей не угостил. Перед дорогой я не пью алкоголя. А тебе в одиночку пить – не по-русски как-то.
– Не по-русски, – согласно улыбнулся Алёша. – Да и нет у меня пристрастия к этому делу.
– Молодец! – похвалил его Блинов. – Будешь в наших краях – заходи. У меня под Энкарнасьоном дом, супруга черноокая ждёт. Кармен – прям как в театре! Доченька подрастает. Марфой назвал. И тесть не из последних людей. Спросишь кого-нибудь из наших – покажут, где меня найти.
– Хорошо, – сказал Алёша и улыбнулся, понимая, что вряд ли судьба занесёт его в те края.
Предчувствие, которое в последние месяцы не раз подсказывало ему, как себя вести, на этот раз говорило: нет, Алёша, не суждено тебе встретиться ещё раз с хорошим человеком Николаем Блиновым. И не потому, что беда какая с ним или с тобой приключится, а просто не суждено. Так уж предначертано, что стёжки ваши, на мгновение соприкоснувшись, разойдутся, чтобы никогда больше не пересечься. Но ни ты, ни он огорчаться по этому поводу не станете. Потому что для каждого судьбой припасён собственный набор событий, и случайная встреча с человеком, пусть и приятным в общении, и вообще крайне симпатичным, так и останется случайной встречей[128]128
Николаю Блинову в 1937 году за военные заслуги было присвоено почётное гражданство Парагвая.
[Закрыть].
Блинов продолжал тараторить, очевидно, соскучившись по общению на родном языке. Из его безостановочного монолога Алёша узнал, что Николай поступил на службу сразу после начала активных боевых действий.
– Под Бокерон не успел – уж больно быстро наши там разобрались. А мне надо было роту принимать, солдат обучать. А потом почти всё собрал – и Нанаву, и Сааведру, и Кампо-Гранде. Вот только от Каньяда-Стронгест Бог уберёг. Говорю же – любит Он меня.
– Что же ты из армии ушёл? – спросил Алёша. – Скучно тебе будет в мирной жизни.
– Это неизвестно! – с энтузиазмом возразил Блинов. – В армии сейчас тоска начинается. Армия, видишь ли, Алёша, предназначена для войны, и когда она стоит без дела, в ней становится скучно. Потому как человек в армии связан правилами и обязательствами. А в цивильной жизни я свободен: чем захотел, тем и занимайся. Я ведь почему сразу, как в Парагвай приехал, служить не пошёл? Да потому что войны не было. А потом, когда всё началось, думаю: нет, Коля, тебе в стороне оставаться нельзя. Люди тебя приютили, обогрели, накормили, напоили даже! А сейчас им плохо. Давай, Николай, винтовку на плечо – и ать-два!
