Текст книги "Чако. Своя чужая война"

Автор книги: Михаил Фёдоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава седьмая
ПОСЛЕ ПЕРЕМИРИЯ

Чако – Консепсьон – Чако, декабрь 1933-го – февраль 1934 года

Поражение при Кампо-Виа стало для боливийцев трагедией. До середины декабря они ещё пытались сражаться, но вскоре бесполезность сопротивления стала для них очевидной. Потери на поле боя кратно превосходили парагвайские. В плен сдались двести пятьдесят офицеров, в том числе два полковника, восемь тысяч рядовых и сержантов. Трофеи победителей были колоссальны: два танка, двадцать четыре орудия, шестьдесят миномётов, тысяча пулемётов разных калибров, одиннадцать тысяч винтовок, восемьдесят грузовых машин и несколько миллионов патронов.

Неудачи на фронте вызвали в Боливии потрясения. В среде военных зрело недовольство некомпетентностью президента Даниэля Саламанки, и он, чувствуя шаткость своего положения, пожертвовал своим главным ставленником – Гансом Кундтом. Это было несложно сделать, поскольку тот являлся иностранцем и не имел прочных связей в боливийском политикуме. К тому же и формально, и по существу вина в неудачах лежала именно на нём. Череда военных поражений вкупе с потерей президентского благоволения сделали пребывание Ганса Кундта на посту главнокомандующего и неуместным, и опасным – в том числе для него самого. Раздражённые офицеры, в случае если президент не будет достаточно решительным, вполне могли самостоятельно сместить главнокомандующего, а с ним вместе, возможно, и Саламанку.

Ганс Кундт, понимая сложность ситуации, в которой он оказался, подал в отставку и уехал в Европу. Он умер спустя почти шесть лет – 30 августа 1939 года, за день до начала Второй мировой войны. Незадолго до смерти в интервью журналистам он заявил, что в Чако сильно недооценил русских советников и штабистов парагвайской армии.

После Кампо-Виа в строю у боливийцев оставалась всего одна боеспособная дивизия, и парагвайский президент Эусебио Айяла решил, что в таких условиях о сопротивлении врага не может быть и речи. Из дипломатических соображений он обратился к Боливии с предложением о перемирии на двадцать дней. В окружении Айялы считали, что таким образом, дав время на раздумье, они позволят проигравшей стороне сохранить лицо, но в Боливии решили иначе.

При заключении перемирия не оговаривалось, что эти три недели будут потрачены на юридическую и политическую подготовку Боливии к капитуляции. В стране развернулась интенсивная мобилизация: вербовщики буквально рыли землю, выгребая из провинций молодых мужчин. Времени едва хватало, чтобы сформировать новые полки и дивизии и переодеть всех в военную форму. Об обучении не было и речи. Зато к тому моменту, когда срок перемирия истёк, под ружьём стояли восемнадцать новых полков, причём их совокупная численность была выше, чем у тех войск, которыми командовал Ганс Кундт. Да, качество как солдат, так и командиров ниже полковника было значительно хуже, чем у разгромленной армии, но восемнадцать полков – это восемнадцать полков. А опыт приходит в сражениях. Место, которое прежде занимал наёмник Ганс Кундт, теперь занял боливиец, индеец аймара по происхождению, сорокаоднолетний Энрике Пеньяранда, один из немногих военачальников, хорошо показавших себя в сражении при Кампо-Виа.

За время перемирия полк, в котором служил Алёша, вывели из района боевых действия обратно в Консепсьон и разместили в старых казармах. Командование, считая, что войне конец, не особо следило за дисциплиной, и солдаты стали потихоньку бегать ночью в город: каждый завёл по подружке, а то и по две. Роберто, уже приказом назначенный на должность командира роты, как мог боролся с самовольными отлучками: устраивал внезапные ночные проверки, ловил возвращающихся солдат на пороге казармы с последующим мордобоем, но помогало это не много.

Солдаты ради ночи, проведённой в объятиях красоток, покорно сносили и побои, и внеочередные караулы, и хозяйственные работы. Гусятников, видя, насколько стремительно падает дисциплина, как-то вечером поднял батальон, увёл его за пятьдесят километров от Консепсьона и пятеро суток настолько интенсивно гонял солдат, что после возвращения в казарму у них едва хватило сил поужинать и тут же завалиться спать. В эту ночь никто из подразделения не отлучался, но для отдыха молодым здоровым парням хватило одних суток, и уже на следующую ночь всё началось заново. Ни Гусятников, ни Роберто, ни тем более Алёша, только что принявший у Роберто взвод, ничего не могли с этим поделать: все считали, что вот-вот начнётся демобилизация, и не хотели соблюдать строгие армейские порядки.

Всё изменилось седьмого января, когда стало окончательно ясно, что Боливия складывать оружие не собирается. Полк снова отправили в Чако, где боливийцы удерживали линию обороны между фортами Магариньос и Ла-Чина. Укреплённый район был хорошо оборудован, и боливийское командование возлагало на его оборону большие надежды, рассчитывая в случае успеха сражения переломить неудачное течение войны.

В сражении за линию Магариньос – Ла-Чина опыт парагвайских солдат и умение командиров принимать решения в быстро меняющейся обстановке показали явное их превосходство над противником. После ложного удара на фланге боливийцы начали перебрасывать войска на опасный участок, чем и воспользовались парагвайцы. Они вклинились вглубь обороны на семь километров, и наутро боливийские генералы, опасаясь, что неопытные деморализованные полки не смогут противостоять ветеранам Нанавы и Кампо-Виа, отвели войска. Важный стратегический район перешёл под контроль парагвайской армии, потерявшей ранеными и убитыми тридцать семь человек. Потери боливийцев были почти вдвое больше. Совершенно невероятное соотношение, учитывая, что первые наступали, а вторые оборонялись.

Рота Роберто Фернандеса шла по только что взятым укреплениям одного из фортов линии Магариньос – Ла-Чина. Командир роты был доволен: в этом сражении его подразделение обошлось без убитых, а раненых оказалось лишь три человека. Шутник, некогда предлагавший Роберто пересчитать с дерева вражеских солдат, даже посмеивался – мол, эта война начинает выглядеть как большие полевые учения. Во взводе Алёши не было даже раненых.

Алёша с интересом рассматривал хорошо оборудованные блиндажи, наблюдательные пункты, траншеи. Сразу было видно, что укреплённый район строился с расчётом на длительную оборону. Роберто спрыгнул в траншею и пошёл по ней, внимательно осматривая свежие доски деревянной обшивки и бревенчатые крыши блиндажей. Внезапно он остановился и наклонился к стене окопа, шевеля губами, как делают малограмотные люди, читая трудный текст. Потом выпрямился и закричал:

– Алёша! Алёша, иди сюда!

Солдаты, с интересом поглядывая на своего командира – мол, что это он там нашёл, – проходили мимо. Алёша спрыгнул в окоп и подошёл к Роберто. Тот, усмехаясь, указал ему на одну из досок обшивки стенки окопа. Там химическим карандашом было написано по-испански: "Если бы не проклятые русские офицеры, мы бы ваше босоногое воинство давно загнали бы за реку Парагвай"[56]56
  М.Д. Каратеев в книге «По следам конквистадоров» утверждает, что доску с такой надписью он лично видел в Асунсьонском музее Чакской войны.


[Закрыть]. Синяя надпись была хорошо видна на белой занозистой поверхности неструганой доски. Роберто, прищурясь, посмотрел на Алёшу:

– Как считаешь, правду написали?

Тот замешкался. С одной стороны, парагвайский солдат стоек в бою, отважен и предприимчив. С другой – организация тылового и боевого обеспечения в армии, особенно в начальный период войны, была очень плохой. И – да, русские офицеры сделали чрезвычайно много для того, чтобы в противостоянии с Боливией Парагвай мог соперничать с ней на равных. Сейчас, после всех побед, после Кампо-Гранде и особенно после Кампо-Виа, положение изменилось кардинально. Мощь и обеспечение парагвайской армии растёт, причём большей частью за счёт трофейного оружия, снаряжения и боеприпасов. Растёт и опыт – как солдат, так и командиров всех уровней. Но ведь каким-то образом были одержаны первые победы, когда не было ни трофеев, ни опыта…

– Вижу, врать ты не умеешь, а говорить правду считаешь нетактичным, – усмехнулся Роберто, заметив его заминку, – но не ищи нужные слова. Я согласен с тем боливийцем, который это написал. Сейчас они нас, конечно, не загнали бы за Парагвай, а вот в начале войны – очень вероятно. Поэтому наш народ благодарен вам. Знаешь, Алёша, из всех иностранцев, которые постоянно живут в Парагвае, на войну пошли только русские. И ещё я хорошо помню, как ты воевал там, на дороге между Сааведрой и Алиуатой. И тоже очень ценю тебя.

Роберто помолчал. Потом посмотрел прямо в глаза Алёше:

– Хочу тебя обрадовать, брат. Я считаю, что ты лучший командир взвода в моей роте. И поэтому ещё до начала этого сражения написал рапорт о присвоении тебе первого офицерского звания второго лейтенанта. А то неправильно как-то: первый сержант – и взводом командует.

Роберто широко улыбнулся:

– Думаю, сегодня или завтра из Асунсьона придёт приказ о том, что ты стал офицером.

Алёша, как бывало уже не раз, почувствовал, что его рот против воли, совсем по-детски разъезжается в улыбке: теперь он будет принадлежать к офицерской когорте! Его совершенно не интересовали те блага, что сопутствовали офицерскому званию, скорее звёзды, которые заменят на его погонах прямые и V-образные лычки, приятно тешили его самолюбие. Да почему бы и не тешить? Он, не имея влиятельных покровителей, честно заслужил эти звёзды. Не протирал штаны в штабе, не числился ни у кого в адъютантах, а воевал и даже был ранен.

Роберто с добродушной улыбкой наблюдал, как на лице Алёши меняются эмоции. Он был старше своего русского товарища всего на два года, но выглядел куда более основательным и относился к Алёше покровительственно. В таком отношении имелся резон: Роберто имел значительно больший боевой опыт, да и по складу характера он был серьёзнее Алёши, относясь к нему как к младшему любимому брату. А совместная оборона дороги между Сааведрой и Алиуатой от значительно более сильного противника ещё больше сплотила этих совершенно различных по происхождению и жизненному опыту людей.

Через три дня Алёшу вызвали в штаб, располагавшийся в одном из захваченных блиндажей, где его встретил командир полка. Рядом почтительно стоял Гусятников, который, увидев вошедшего в блиндаж Алёшу, незаметно и весело подмигнул ему.

– Я рад, что ты, дорогой Алехо, оказался достойным тех надежд, которые мы возлагаем на наших русских друзей, – несколько выспренне произнёс командир полка, – я помню тот день, когда ты показал себя хорошо подготовленным военным и сразу заслужил звание первого сержанта. Сейчас, по отзывам твоего командира роты и командира батальона, ты очень хорошо командуешь взводом, поэтому я отправил в столицу представление на присвоение тебе первого офицерского звания. И сегодня пришла радиограмма с положительным ответом. Поздравляю, мой друг! Как я и говорил при первой нашей встрече, на войне по карьерной лестнице не поднимаются, а скачут, как на коне.

Он пожал Алёше руку и протянул погоны, на которых в обрамлении веточек гордо красовалась звезда.

– Надеюсь, я буду приглашён на праздник по поводу появления в армии Парагвая нового офицера? – улыбнулся полковник.

– Да, конечно, – смущённо ответил Алёша, – сегодня же вечером.

– Нет, – ответил командир полка, – сегодня нам ещё предстоят неотложные дела. Противник только что выбит с позиций, и нам ещё предстоит убедиться, что нет риска внезапного нападения.

Алёша кивнул. Ему не терпелось примерить новые погоны. Полковник понял его состояние:

– А теперь иди. Господин майор, – обратился он к Гусятникову, – проводите вашего нового второго лейтенанта и представьте офицерам батальона…

Полковник напрасно опасался: деморализованные боливийские войска и не помышляли об организации нападения. Отсутствие опыта пагубно сказалось на их состоянии: у вновь набранных в армию неопытных офицеров вследствие постоянных поражений выработался комплекс неполноценности по отношению к противнику, а солдаты думали только о том, как бы поскорее убраться подальше от этих страшных парагвайцев.

Солдаты роты Роберто встретили Алёшу одобрительными криками и хлопками по плечу. Фелипе и Родриго-Шутник, переглянувшись, начали о чём-то шептаться, затем пропали из расположения. Когда спустя час они появились, каждый нёс по пять полулитровых бутылок каньи. Алёша лишь рот разинул от удивления: совсем недавно здесь шли боевые действия, а эти прощелыги уже успели разведать, где можно поживиться алкоголем! А ведь поблизости, кажется, нет ни одной чакры, даже самой захудалой, а вот поди ж ты…

Роберто разрешил солдатам Алёшиного взвода выпить по полстакана каньи. Глядя на их унылые лица и пляшущие в глазах шальные искры, новый второй лейтенант понял, что полустаканом дело не ограничится, но решил вмешаться только в том случае, если кто-то потеряет чувство меры.

– Алёша, тут рядом артиллеристы стоят, – сказал внезапно Роберто, – и у них там в одном дивизионе есть русский офицер. Пойдём угостим твоего земляка.

Он сидел на скамье, которую вытащили из блиндажа в траншею, и чесал брюхо Дону Педро. Молодой ягуар, развалившись на земле, жмурил глаза и довольно ворчал, словно был не самым грозным хищником Южной Америки, а обычным домашним котом. Во время сражения он находился в обозе, где его подкармливали на кухне, а на время затишья Роберто взял своего любимца в роту.

– Что же ты сразу не сказал? – встрепенулся Алёша. – Пойдём, показывай, где артиллеристы стоят.

– Забыл, – смутился Роберто, – хотел тебе ещё днём сказать, да пока Дона Педро у обозников забирал, из головы выскочило. Пойдём, покажу. Возьми две-три бутылки каньи.

Захваченный парагвайцами укреплённый район боливийской армии был плотно оккупирован военными. Артиллерийский полк обосновался вплотную к батальону Гусятникова. Орудия укрыты за земляными капонирами, оборудованными для стрельбы в восточном направлении, несколько часовых с заброшенными на плечо маузерами бродят туда-сюда, подозрительно посматривая на всех, кто проходил мимо них. Алёша и Роберто с верным ягуаром, не обращая на них внимания, прошли по траншее к первому блиндажу артиллеристов. Уже подходя к двери, гости услышали испанскую речь с дичайшим русским акцентом с сильным упором на "о".

Алёша улыбнулся. За время своего европейского бытия ему довелось общаться с уроженцами самых разных областей Российской империи, вырванными вихрем гражданской войны из родных мест. Мог легко узнать мягкий кубанский говор и цокающий архангельский. Москвичи тянут гласные, а сибиряки, напротив, гласные звуки, стоящие рядом в окончаниях глаголов, проглатывают. Речь же, которую он слышал за дверью блиндажа, явно принадлежала уроженцу Поволжья, и даже то, что он говорил на неродном языке, не отменила привычку выделять в речи звук "о" и растягивать слова. Хотя в испанском языке тоже принято тщательно произносить гласные звуки, особые интонации говорившего явно сигнализировали: Алёша слышит уроженца Российской империи.

Придержав Роберто, он толкнул дверь и первым вошёл в блиндаж.

– Здравствуйте! – произнёс Алёша по-русски.

В блиндаже за сколоченным из струганых досок столом сидели двое. Один, несмотря на светлые глаза, явный парагваец с тоненькими, по моде, усиками и погонами лейтенанта, лет двадцати с небольшим. Другой – с разъезжающимся в приветливой улыбке ртом капитан – хорошо за тридцать, могучие плечи, нос картошкой на широком лице, глаза цвета весеннего неба и пшеничные волосы – протянул для приветствия руку, произнеся по-русски:

– Здравствуй, земляк.

Алёша пожал его широкую ладонь с толстыми и крепкими пальцами человека, привыкшего к физическому труду, и протянул для приветствия ладонь парагвайцу, но пожать руку не успел. Глаза капитана округлились, и он, глядя на дверь, выхватил из кобуры револьвер. Алёша оглянулся: в блиндаж входил, оглядываясь по сторонам, Дон Педро.

– Стой, стой! – закричал Алёша. – Это наш ягуар! Не стреляйте!

Вслед за животным в блиндаж протиснулся всем своим немалым телом Роберто… Спустя несколько секунд все хохотали, а Дон Педро, улёгшись на пол блиндажа, зевал, обнажая свои ещё не слишком большие клыки.

Как оказалось, лейтенант Альфредо и его русский друг Владимир отмечали взятие боливийских позиций, укрывшись в блиндаже от внимания старших офицеров. Когда они узнали, по какому случаю их посетили соседи-пехотинцы, то разразились поздравлениями. Владимир действительно оказался бывшим жителем Симбирска.

– Отец мой с Лениным в гимназии учился, – откровенничал он, – и даже в одном классе. Говорил, хороший был человек. А я самое окончание мировой застал, на службу пошёл уже после Февраля[57]57
  После Февраля – то есть после Февральской революции 1917 года.


[Закрыть]. Сначала снаряды подносил, потом выучился, стал наводчиком. Офицерское звание получил. На войне со званиями не задерживается. Потом у Каледина, Деникина, Врангеля. Галлиполи[58]58
  Галлиполи – полуостров в Турции, омываемый водами Мраморного и Эгейского морей. В 1921–1923 годах там стояли части Русской армии, эвакуировавшиеся из Крыма. Там же создано «Общество галлиполийцев», объединившее всех военных и гражданских, находившихся в Галлиполийском лагере. Позже вошло в состав РОВСа.


[Закрыть], Югославия. С началом Чакской войны перебрался сюда. Вот воюю.

– Интересный у вас язык, – произнёс по-испански Альфредо, – в нём много твёрдых согласных, поэтому он звучит угрожающе. Я считаю, что язык отражает душу народа. Наверное, поэтому вы, русские, хорошо воюете.

Он немного подумал и добавил, улыбнувшись:

– Кажется, я перепутал причину и следствие. Скорее, язык такой, потому что вы, русские, суровый народ и хорошо воюете.

Алёша посмотрел на него: кого-то лейтенант ему напоминал. Но где он мог видеть этого парагвайца? Не в "Надежде" же. Может, в какой-нибудь чакре неподалёку от колонии? Парагваец тоже внимательно смотрел на него, словно пытаясь что-то вспомнить. В блиндаже повисла пауза, потом Альфредо хлопнул себя по коленкам и радостно воскликнул:

– Сентябрь тридцать второго, Асунсьон, обоз с ранеными из Бокерона. Помнишь?

Ну конечно же! Алёша ясно вспомнил тот день, когда он впервые ступил на парагвайскую землю, и первое, что увидел – повозки с ранеными солдатами, которых привезли в Асунсьонский госпиталь. И среди них – юный второй лейтенант, альфарез, попрощавшийся с ним словами: "Мы победим!" Они вторично обменялись рукопожатиями, теперь – словно старые знакомые.

– Ты уже офицер, – радостно сказал Альфредо, – сразу видно, что воюешь хорошо. При первой встрече я был вторым лейтенантом, а теперь второй лейтенант – ты, хотя год с небольшим назад был лишь маленьким мальчиком, который плохо говорит по-испански. Хотя, знаешь, мне уже тогда показалось, что ты не останешься в стороне, когда Парагвай воюет. Для этого ты слишком проникаешься чужими проблемами, чужой болью. Это очень христианское чувство. Ведь не просто же так ты подошёл к повозкам, на которых везли раненых солдат.

– Он очень хороший боец, – вмешался в разговор Роберто, – и офицерские погоны получил только сегодня. И у нас с собой канья и копчёная ветчина.

– Так что ж мы сидим? – оживился Владимир. – Чтобы новое звание не задерживалось, надо хорошо обмыть старое.

– Оно ещё состариться не успело, – смутился Алёша, – хотя согласен, давайте выпьем.

Они с Владимиром, не сговариваясь, перешли на испанский, даже если обращались друг к другу. Оба уже вполне неплохо знали его, да и разговаривать на языке, который понятен не всем присутствующим, оба считали неэтичным.

– При Кампо-Виа наш батальон оборонял дорогу между Сааведрой и Алиуатой, – рассказывал Роберто, – там Алексей командовал отделением и был первым сержантом. А я – командиром взвода.

– Не понимаю, почему Айяла и Эстигаррибия нянчатся с этими боливийцами, – с лёгким раздражением произнёс Альфредо, – воевать они не умеют. Они могли победить нас, пока мы не провели мобилизацию, а сейчас – всё. У нас явно более опытные солдаты и офицеры, а по вооружению мы после того, как захватили много трофеев, почти не уступаем им. Зачем дали передышку? Мы могли закончить войну ещё в прошлом году, пока враг не оправился после поражения. А теперь они набрали новых солдат, хотя и плохих, и нам приходится начинать всё снова!

– Альфредо – сторонник жёстких мер, – пояснил Владимир, – это у него от отца, наверное. Родитель его – немецкий эмигрант.

Так вот откуда у парагвайца Альфредо такие светлые глаза, не характерные для большинства жителей страны!

– У нас в колонии тоже есть курляндские немцы. – Ответил Алёша. – они воевали в Русской армии ещё в мировую войну.

– Немцев где только нет, – сказал Владимир. – Они в прошлом веке разбегались из фатерлянда во все стороны. Видно, солоно там было. В Боливии их хватает, да и здесь. Вот и у Альфредо отец уехал из Баварского королевства.

– Я парагваец, – немного резко оборвал его Альфредо, – а то, что отца моего зовут Гуго Стресснер и что он имеет баварские корни – так это лишь семейная история[59]59
  Альфредо Стресснер – потомок немецкого эмигранта, позже – диктатор Парагвая, правивший страной в 1954–1989 годах. Известен антикоммунистическими взглядами. Многие политологи характеризуют режим Стресснера как фашистский. Участие Стресснера в Чакской войне, и в частности в битве за Бокерон, позже станет элементом его апологии.


[Закрыть].

– Ну, не сердись, – миролюбиво произнёс Владимир. – Я всего лишь хочу сказать, что твой отец правильно сделал, что выбрал Парагвай. Иначе такой хороший офицер, как ты, был бы сейчас не у нас, а у боливийцев[60]60
  Альфредо Стресснер ещё в военном училище показал выдающиеся результаты и получил назначение в армию до официального окончания курса обучения.


[Закрыть]. Иногда я думаю, что тебе следовало бы в гражданской жизни заняться математикой. Ты знаешь её лучше всех в полку.

Они выпили ещё и закурили. Альфредо протянул Алёше свои сигареты, и тот, взяв из портсигара одну, стал её разминать и нюхать. Заметив на себе взгляды товарищей, смущённо произнёс:

– Не курю, мне просто нравится запах табака.

– У меня отец тоже любил табак нюхать, – сказал Владимир, затягиваясь. – Говорит: сначала нюхнёшь, а потом чихнёшь – и в голове словно светлеет. Некоторые жуют ещё. Гадость, конечно.

– Нет, это не для меня, – произнёс Алёша, – я ведь только обычную сигарету нюхаю.

Он убрал сигарету в нагрудный карман кителя. Дон Педро, хоть и расположился у двери, где было свежее, чем в глубине блиндажа, начал проявлять признаки раздражения. Он бил по полу кончиком хвоста и дёргал усами, недовольно реагируя на густые клубы табачного дыма, распространяющиеся по помещению. Роберто, заметив это, сказал:

– Выйдем в траншею. А то нашему другу не нравится, когда много курят.

– Нет-нет, – запротестовал Альфредо, – мы еле нашли место, где можно выпить, вдали от всевидящего командирского глаза.

На том решили попрощаться.

– Буду рад встретиться с тобой после войны, – сказал Альфредо, – а может, доведётся увидеться и до её окончания.

Владимир в знак согласия кивнул головой. Он произвёл на Алёшу не слишком хорошее впечатление: хитрый какой-то, себе на уме. Он вспомнил, что отец людей подобного типа называл "гусь лапчатый". Владимир, хоть и был по званию старше Альфредо, держался несколько подобострастно, из чего Алёша сделал вывод, что тот знает о своём младшем товарище нечто, заставляющее вести себя именно так. Но что? Альфредо младше не только по возрасту, но и по воинскому званию, следовательно, неизвестное Алёше знание лежит вне армейских отношений. Что же оно собой представляет? Может, Альфредо имеет какую-то неявную власть над Владимиром? И внезапно его осенило: ну конечно же, скорее всего, дело в том, кем Альфредо является в иной, гражданской жизни!

Ведь кто такой Владимир? Эмигрант в первом поколении, и армия для него – это вся жизнь. Иного рода деятельности, помимо военной, он не представляет, и финансовое его положение базируется исключительно на армейском жалованье. Семья Альфредо же, как можно судить по некоторым его репликам, интонациям и манере держать себя, совсем не из бедных. А военная служба представляет собой возможность быстро подняться по карьерной лестнице, что можно сделать довольно легко, учитывая вероятное наличие у его родственников знакомств в высших кругах Асунсьона. Владимир же надеется, приобретя полезное знакомство, после войны конвертировать его во вполне реальную возможность сделать военную карьеру или как-то иначе устроиться в жизни. Но это были только предположения, расспрашивать же Альфредо Алёша считал неуместным.

Когда они вышли из блиндажа и удалились на расстояние, достаточное, чтобы разговор не был слышен, Роберто, во время распития каньи больше молчавший, сказал:

– Ты правильно сделал, что не стал откровенничать с ними. Этот Владимир, хоть и старше по званию, во всём полагается на Альфредо.

Он немного помолчал и добавил:

– А Альфредо совсем не прост. Я слышал о нём. У него хорошие связи в Асунсьоне, ведь это только отец его – бедный эмигрант. Но у него есть прекрасная поддержка со стороны матери, которая происходит из семьи Матиауда. Думаю, после войны он сделает великолепную карьеру. К тому же, как говорят, он действительно очень хороший офицер.

До расположения своей роты они шли молча, Роберто поглаживал по спине своего верного Дона Педро, жмурящегося от удовольствия, и лишь перед самым блиндажом произнёс:

– Матиауда – очень влиятельная семья в Парагвае.