Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)
– Увы, мы связаны словом, – вздохнул Гусятников, – ещё до прибытия в Парагвай мы обещали находиться в распоряжении главы нашей колонии в течение года, и назначенный срок заканчивается в начале сентября. Борис Павлович, вы лучше скажите, много ли русских служат в парагвайской армии?
– Не могу назвать точную цифру, но вряд ли больше сотни[35]35
По разным данным, в Чакской войне на стороне Парагвая воевали от 60 до 100 русских офицеров.
[Закрыть].
– Так мало! – разочарованно сказал Алёша.
– Так ведь, Алексей, мал золотник, да дорог, – сказал Касьянов. – Все наши – прекрасные специалисты и не только командуют батальонами, эскадронами и батареями, но и делают ту работу, которая на первый взгляд незаметна и кажется второстепенной, но без которой современная война невозможна. И это не только картографические экспедиции Ивана Тимофеевича. В арсенале Асунсьона наши офицеры уже наладили производство ручных гранат и авиационных бомб. Есть несколько военных врачей, сапёры, и даже в Парагвайском военно-морском флоте…
– А здесь есть флот? – не удержался Алёша.
Касьянов недовольно поморщился:
– Алексей, если хочешь сделать военную карьеру, учись держать себя в руках. Впрочем, у гражданских тоже не принято перебивать старших.
– Извините, Борис Павлович, – покраснел Алёша.
Касьянов благосклонно кивнул, давая понять, что принимает извинения, и продолжил:
– Парагвай закупил незадолго до войны несколько речных канонерских лодок. У Боливии этот класс вооружения отсутствует, так что снова перевес на нашей стороне. Советником во флоте служит князь Язон Константинович Туманов. Ему здесь дали звание капитана второго ранга. Наши соотечественники, кто застрял в Европе, всё чаще стремятся сюда. Я написал в Прагу Стёпе Высоколяну, мы с ним вместе воевали сначала у Деникина, потом у Врангеля. Светлая голова, сейчас в институте общественного прогнозирования работает, военную академию скоро заканчивает. Доктор, – Касьянов сделал почтительное лицо и, сложив правую руку рюмочкой, покрутил ею в воздухе, – физико-математический. Пригласил его сюда, ответа пока нет[36]36
Степан Леонтьевич Высоколян (1895–1986) прибыл в Парагвай в декабре 1933 года. С 1934 года – на Чакской войне. Позже дослужился до генерала, преподавал точные науки в Асунсьонском университете и военной академии.
[Закрыть].
– А как с авиацией? – спросил Гусятников. – И у наших, и у противника?
– К сожалению, тут неважно, – вздохнул Касьянов, – у Боливии больше денег, поэтому она закупила от четырёх до шести десятков самолётов Виккерса[37]37
Vikcers-Armstrongs Limited – британский инженерный конгломерат, выпускавший широкий спектр военной техники – от авиации до бронированных машин и подводных лодок.
[Закрыть]. Точнее мы пока не знаем. У нас авиации втрое-вчетверо меньше, и машины более старые. Вот что радует – так это паритет по артиллерии. У них, правда, средства связи, наблюдения и корректировки самые современные, а нам, боюсь, придётся для координации действий отправлять посыльных, как во времена генерала Скобелева и Шипкинского сидения[38]38
Имеется в виду оборона Шипкинского перевала – событие Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.
[Закрыть].
– Да-а-а, – озадаченно протянул Гусятников, – не думал, что всё так плохо.
Касьянов хитро посмотрел на него:
– Никак, Виктор Андреевич, испугались? Сдрейфили, так сказать?
– Да бог с вами, – не обиделся на него Гусятников, – я решение принял и от него не отступлюсь.
– А ты, Алёша? – взглянул на юношу Касьянов.
Тот покраснел от гнева:
– Да как вы могли подумать! – и захлебнулся, не находя слов, чтобы выразить возмущение.
– Ну всё, всё! – захохотал Касьянов. – Вижу, что вы не робкого десятка.
– Хотелось бы заранее знать, каково соотношение сил, – вставил Гусятников, – чтобы потом неприятная информация не стала шоком.
– В целом я вам положение обрисовал, – ответил Касьянов, – добавлю, что лучшие финансовые условия, в которых находится Боливия, могут сыграть с ней злую шутку.
– Как это? – не понял Алёша.
– Дело в том, что Парагвай, не имея возможности закупить столько же пушек, что и Боливия, по совету генерала Беляева решил сделать ставку на миномёты. И возможно, это решение окажет парагвайцам хорошую услугу.
– Поясните, а то я совсем ничего не понимаю, – произнёс Гусятников.
– Тут, Виктор Андреевич, тонкий расчёт. Беляев прекрасно знает театр военных действий и здраво рассудил, что в условиях крайне засушливой местности орудия на конной тяге транспортировать будет довольно затруднительно. Лошадь – скотина капризная, ей, видите ли, пить подавай. Нет воды – вот тебе и лошадиная забастовка. К тому же бездорожье. Думаю, что с мобильностью у боливийской артиллерии, которая сплошь на конной тяге, будут бо-о-о-ольшие проблемы. А парагвайские миномёты прекрасно переносятся силами расчёта на солдатских спинах. А уж находить в пустыне воду или обходиться соком растений парагвайцы умеют прекрасно.
– Надо же, – выдохнул Алёша, не подозревавший до этого момента, какие нюансы должен держать в уме полководец при планировании военной кампании.
– Впрочем, обычные орудия у нас тоже имеются. Незадолго до войны французы обучали местных артиллеристов и потом продали прекрасные пушки Шнейдера калибров семьдесят пять и сто пять миллиметров. Ещё с мировой войны, но техника надёжная, проверенная. И миномёты Стокса-Брандта – тоже французские. Совсем новые, последней модификации. Два года всего. Восемьдесят один миллиметр.
Касьянов, совсем разомлевший от выпитого после каньи вина, снова посмотрел на колонистов лукаво:
– Но самого главного я вам ведь и не сказал.
– Чего вы не сказали? – произнёс Алёша, а Гусятников посмотрел на Касьянова вопросительно.
– В армии Боливии служат сотни полторы кайзеровских офицеров[39]39
В боливийской армии служило около 120 офицеров кайзеровской армии.
[Закрыть], и даже главнокомандующий их армией – Ганс Кундт. Матёрый волчара, против нас в Галиции воевал. Организовал перевооружение боливийской армии. И не живётся же старичку[40]40
На момент начала Чакской войны Гансу Кундту было 63 года.
[Закрыть] спокойно! Неужели ж мы, русские, не побьём пруссаков?
Хмельной Касьянов повернулся к окну и дурашливо показал в темноту язык:
– Немец-перец-колбаса, кислая капуста!
Тут же, спохватившись, он смутился и рассмеялся:
– Простите, ради бога, моё скоморошество! Многие русские рассматривают нынешнее противостояние с немцами как продолжение мировой войны. И горят желанием доказать чёртовым пруссакам, что славяне воюют лучше их.
– У нас в колонии есть немцы, – сказал Гусятников, – и я ещё с мировой войны лично знаком с несколькими прекрасными русскими офицерами, носящими немецкие фамилии.
– Ну, простите, – примирительно произнёс Касьянов, – я знаю, что многие лифляндские немцы честно и храбро воевали за Российскую империю. У меня приятель был – Володя Флейшер. Православный. Говорил, что русский – это не национальность, а состояние души. Ещё говорил: "Хочешь быть русским – будь им". Жаль, погиб во время Брусиловского прорыва[41]41
Брусиловский прорыв – успешная операция русский армии в 1916 году на австро-германском фронте под руководством генерала А. А. Брусилова.
[Закрыть].
Он выдохнул и замолчал. Молчали и колонисты. Тема войны интересовала и Гусятникова, и Алёшу, и говорить о ней можно было хоть до утра. Но прошло уже полночи, а назавтра предстоял обратный путь до "Надежды" – по адской жаре в местности, где колодцы редки, и совершенно нет возможности укрыться под раскидистой кроной дерева. Гусятников зевнул, прикрыв рот ладошкой.
– Спать пора, пожалуй, – сказал он. – За полночь уже, а завтра ещё проволоку грузить да везти по такому пеклу.
– Да, господа, – согласился Касьянов. – Вы, если не управитесь за день, можете рассчитывать на меня. Места в гостинице хватит. Я всё равно только послезавтра уезжаю.
– Благодарю, Борис Павлович, – ответил Гусятников, – но нам задерживаться не стоит. Работы невпроворот.
На том и разошлись по своим номерам. Наутро Гусятников и Алёша, встав пораньше, быстро нашли магазин, торгующий в числе прочих товаров проволокой, благодаря парагвайским законам сильно востребованной у здешних фермеров, и, загрузив несколько мотков катанки сечением три миллиметра, отчего рессоры повозки основательно прогнулись, заехали в гостиницу попрощаться с Касьяновым. К сожалению, капитана они там не застали: тот вскоре после того, как колонисты отправились на поиски проволоки, уехал на военную базу и пока не вернулся.
– Жаль, – сказал Гусятников. – Но ждать мы не можем. Ну, да Бог даст – ещё встретимся.
В магазинчике при гостинице Гусятников обнаружил в числе прочих европейских товаров сигареты "Gitanes". Поморщился, увидев цену, но, вспомнив о предпочтениях Керманова, купил ему в подарок несколько пачек.
Алёша взобрался на коня, капитан сел на повозку и взял вожжи. Им предстояла длинная дорога до "Надежды" и доставка груза для предприятия, в успех которого они не верили. Встретиться с Касьяновым колонистам больше не удалось. Шестнадцатого февраля 1933 года ротмистр второго драгунского полка армии Российской империи, капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов был убит в сражении за форт Сааведра. Он стал вторым из шести русских, погибших на этой войне.
Глава пятая
НА ВОЙНУ!
Окрестности Консепсьона – форт Алиуата, сентябрь – ноябрь 1933 года
Родителям о своём решении Алёша решил пока не говорить, опасаясь, что они станут волноваться и начнут отговаривать его. Гусятников согласился с юношей:
– Тут как при визите к зубному врачу: сразу – раз, и готово. И лучше – перед самым отъездом, чтобы ты потом поменьше у них перед глазами крутился. Так им спокойнее. А то скажешь сейчас – столько расстройства будет.
Керманову было теперь не до Алёши, и основам тактики сухопутного боя его учил Гусятников. Как только подворачивался случай, они подряжались на одну работу, и беседовали вдалеке от посторонних ушей.
– Наблюдать за местностью надо лёжа, – учил его Гусятников, – выбираешь участок с неровным профилем, выдвигаешься к нему скрытно, падёшь на землю или ползком добираешься и смотришь, что там у противника. Стараешься, чтобы голова твоя выглядела как естественный элемент рельефа. А вот, например, стоя выглядывать из-за дерева категорически не рекомендую, потому что при таком способе наблюдения неестественность внезапно появившегося у ствола округлого предмета – то есть твоей головы – будет врагу предельно понятна. Тогда вражеский снайпер наводит на подозрительный предмет перекрестье своего оптического прицела и нажимает спусковой крючок. И, как говорил мой наставник в кадетском училище капитан Новиков, ба-бах – и в чердаке отдушина. А это – плохо.
Оба понимали, что далеко не все парагвайские солдаты умеют говорить по-испански. Скорее, таких даже меньшинство. Поэтому они, доселе интересовавшиеся языком гуарани лишь от случая к случаю, взялись за дело основательно. Благо фермеры с окружающих "Надежду" чакр все поголовно владели этим языком, часто в ущерб испанскому. Степанов-старший с подозрением поглядывал на новые увлечения сына, но ничего не говорил. Кажется, Николай Сергеевич догадывался, о чём думает Алёша, потому что однажды протянул ему приобретённый у зажиточных соседей карабин Манлихера, принадлежавший старшему сыну главы семьи, погибшему недавно при сражении за форт На-нава[42]42
Первое сражение за форт Нанава – попытка боливийцев 20–26 января 1933 года взять штурмом стратегический форт Нанава.
[Закрыть]. К карабину прилагались три сотни патронов с шестью пачками[43]43
Патронная пачка – приспособления для быстрого заряжания оружия. Снаряжённая пятью патронами пачка вставлялась в магазин «Манлихера» и после израсходования боеприпасов выпадала через отверстие на дне магазина.
[Закрыть].
Алёша стрелял из винтовки довольно неплохо, но до сих пор ему приходилось делать это в условиях тира или стрельбища. Сейчас под руководством Гусятникова и кое-кого из соседей-парагвайцев он приобретал навыки, которые пригодятся ему на войне: бесшумность передвижения по тропическому лесу, способность скрытно подкрадываться к цели и метко стрелять навскидку без подготовки.
Когда Алёша, истекая потом и скрипя от напряжения зубами, принёс с охоты двух пекари[44]44
Пекари – семейство нежвачных парнокопытных. Дальние родственники свиней.
[Закрыть], каждый из которых весил не меньше тридцати килограмм, Керманов, доселе относившийся с раздражением к его увлечению, нередко отрывавшему пару молодых здоровых рук от труда на благо колонии, теперь благосклонно кивнул и внимательно посмотрел юноше прямо в глаза. Не только Керманов, но и все колонисты уже прекрасно понимали, почему Алёша уделяет стрелковым упражнениям так много времени, и лишь Ирина Васильевна находилась в счастливом неведении. Ни у кого из колонистов язык не поворачивался сказать женщине, что её сын вскоре покинет семью, причём не для поисков полковника Фосетта, что, впрочем и без того рассматривалось всеми как детская фантазия, а для участия в войне, которая длилась уже больше года и заканчиваться не собиралась.
В июле 1933 года беременность Степановой уже была заметна, и Керманов освободил её от полевых работ. Ирина Васильевна занималась теперь исключительно кухней, причём для тяжёлых дел – натаскать воды или наколоть дров – в помощь ей отряжали кого-нибудь из мужчин.
По вечерам во время ужина все обсуждали не только войну, но и европейские дела, о которых имели представление из парагвайских газет, изредка попадавших в колонию. У всех в Старом Свете остались родные и друзья, поэтому всё происходящее на континенте вызывало у колонистов самый живой отклик.
– То, что Гитлер запретил коммунистов – для Германии благо, – говорил Керманов, – хотя другие его решения…
Он в задумчивости почесал шею под бородой. Гусятников насмешливо посмотрел на него:
– Хлебнёт Европа лиха с этим Гитлером. И Германия хлебнёт. Вас не удивляет, что он говорит о евреях?
– Не интересовался. Да и какая разница? Что бы ни говорил в угоду плебсу, лишь бы не делал. Он же политик, а политики всегда манипулируют народными массами с помощью их фобии.
– Так подождите немного, увидите, что он делает. И если в немецком народе есть такая фобия, что мешает Гитлеру и дальше потакать своим Михелям и Петерам? Народ его поддержит. Не весь, конечно, но для несогласных уже созданы концентрационные лагеря.
– Он и к славянам относится не намного лучше, чем к евреям, – вмешался в разговор Степанов-старший, – думаю, ничем хорошим это всё не закончится.
– Как вы думаете, – не унимался Гусятников, – почему в боливийской армии много немецких офицеров и даже главнокомандующий – кайзеровский генерал?
– По-моему, никакой конспирологии здесь нет, – ответил Керманов, – после войны профессиональные военные остались не у дел и начали искать службу в других странах. Наш Беляев нашёл в Парагвае, Кундт – в Боливии. Потом приехали их соотечественники. Всё логично.
– Один из бывших военных советников у боливийцев, некто Эрнст Рём[45]45
Эрнст Рём (1887–1934) – один из лидеров немецких национал-социалистов. Руководитель штурмовых отрядов СА. Убит в «ночь длинных ножей» по приказу Гитлера, видевшего в нём конкурента.
[Закрыть], сейчас в Германии. Не слышали о таком? Занимает высокий пост при Гитлере. Руководит бандами молодчиков, которые видят в нём чуть ли не мессию. И их очень много! Думаю, Гитлер исподволь готовит в Южной Америке плацдарм для продвижения германского влияния по эту сторону Атлантического океана. Если Парагвай проиграет в Чакской войне, эта зараза перекинется и сюда.
– Вы сгущаете краски, вряд ли всё так, как вы говорите. Гитлер действительно персонаж малоприятный, но чтобы он поступал так дальновидно… – Керманов задумался. – Германия, как и другие страны, сильно пострадала от кризиса. Им сейчас просто не до экспансии за океан. Сомневаюсь!
– Хорошо, если я ошибаюсь, – ответил Гусятников, – но вероятность, что я прав, очень велика.
В начале июля боливийская армия под прямым командованием Ганса Кундта предприняла вторую попытку взять штурмом форт Нанава. Боливийцы, имея подавляющее преимущество в численности войск и авиации, рассчитывали овладеть укреплением с помощью лобовой атаки. Для штурма использовались даже танки, которых не было в парагвайской армии. Но неумелое руководство и отсутствие координации между подразделениями штурмующих свело преимущества боливийцев к минимуму. А засевшие в форте парагвайцы под командованием подполковника Ирразабала проявляли чудеса мужества и изобретательности. С танками научились бороться, уничтожая их гранатами со скрытых позиций и из засад. Сказалась и ставка парагвайского командования на миномёты. Высокая в сравнении с классической артиллерией скорострельность и возможность маневрировать позволили обороняющимся, находясь на закрытых позициях, чрезвычайно эффективно противостоять раз за разом накатывающимся волнам атакующих.
Боливийцы, видя колоссальные потери в своих рядах, в конце концов отказались от продолжения губительного для себя, но бесполезного штурма. Соотношение потерь было катастрофическим: у парагвайцев погибли 189 человек, число же убитых боливийцев перевалило за две тысячи. После четырёхдневного почти непрерывного штурма боливийцы отступили.
В "Надежде" узнали об успехе армии утром девятого июля. На соседней чакре внезапно поднялась частая пальба, и прискакавший оттуда парагваец, белозубя русским "амигос" улыбкой во всю ширину своего украшенного свежим шрамом лица, объяснил причину внезапного салюта.
Алёша испытывал двоякие чувства: с одной стороны, он был рад за парагвайцев, к которым испытывал дружеские чувства, с другой – опасался, что война теперь закончится и он не успеет в ней поучаствовать. Гусятников, поняв состояние юноши, сказал, грустно улыбнувшись:
– Это всего лишь небольшой эпизод, Алёша. Когда призом победителю могут стать нефтяные месторождения, схватка не заканчивается так быстро.
О том, что Гусятников абсолютно прав, Алёша узнал из ближайших выпусков парагвайских газет. Боевые действия продолжились. Подполковник Рафаэль Франко, воспользовавшийся тем, что значительные силы боливийцев застряли под Нанавой, атаковал Четвёртую боливийскую дивизию. Не имея в сложившейся ситуации возможности защищаться и под угрозой полного окружения, противник был вынужден отступить.
Неудачи на поле боя заставили боливийцев перейти к обороне. К началу сентября, когда Гусятников и Алёша объявили на общем собрании, что собираются поступить на парагвайскую службу, разворачивалось сражение при Кампо-Гранде в центральной части Чако.
Напрасно Алёша опасался, что Ирина Васильевна будет в шоке от известия о намерении сына поступить на службу в парагвайскую армию. Позже, поразмыслив, он понял, что его мама, пройдя через ужасы Гражданской войны в России и совершив с малым ребёнком на руках труднейшее и опаснейшее путешествие по территории, где ведутся интенсивные и ожесточённые боевые действия, имеет крепкие нервы и железную волю. Да и отец, кажется, подготовил её к мысли, что сын уже взрослый и сам отвечает за свои поступки, а давление со стороны родителей может только вызвать семейный конфликт, но никак не повлияет на его решимость отправиться сражаться за дело, которое он считает правым.
Кроме Гусятникова и семейства Степановых, колонию покинули Каратеевы и несколько неженатых мужчин. Ка-ратеевы и Степановы отправились в Асунсьон, где главы семейств загодя выхлопотали себе места чиновников: один – в министерстве общественных работ и коммуникаций, другой – в министерстве промышленности и торговли. Оставшиеся колонисты разделились: большинство осталось в "Надежде", но некоторые предпочли выйти из "колхоза" и занялись частной деятельностью.
В Консепсьоне Алёша обнял мать, придерживающую одной рукой большой живот, пожал руку отцу и отошёл к поджидающему его Гусятникову. До отплытия парохода, на котором Степановы и Каратеевы должны были отправиться в Асунсьон, оставалось ещё четыре часа, но Алёша решительно, не оглядываясь, пошёл прочь от пристани.
– Не хочешь родителей усадить на пароход? – спросил Гусятников.
– Лучше уходить сразу, – ответил Алёша и стиснул зубы.
Он изо всех сил старался показать всем, в том числе и себе самому, что он – сильный решительный мужчина и не свернёт с избранного пути, как бы обстоятельства ни понуждали его к этому. На деле же у него на душе скребли даже не кошки, а кровожадные ягуары – именно поэтому он и стремился как можно скорее уйти отсюда. Не хватало ещё без пяти минут солдату разрыдаться в порту, на глазах у всех! Он погладил рукоять висящего у него за спиной "Манлихера", ощупал сумку с немногочисленными личными вещами и патронами.
– Поддерживаю, – сказал Гусятников, – если решил что-то сделать – то делай, а не ищи оправдания, почему ты этого сделать не можешь.
Назад они так и не оглянулись. Расспросив встреченных военных, как пройти в расположение части, они вскоре оказались на окраине Консепсьона перед опущенным шлагбаумом, сделанным из толстой свежеошкуренной ветки дерева. Рядом находился навес, от которого тянулся шнур полевого телефона. Оценив смуглый с бронзовым отливом цвет кожи дежурного офицера и его орлиный профиль, Гусятников заговорил на гуарани, который вместе с Алёшой основательно изучил за последние месяцы.
– Честь имею, – произнёс он, тщательно переведя на местный язык устоявшееся русское выражение, прозвучавшее на гуарани несколько высокопарно. – Мы хотели бы поступить на службу в армию.
Офицер внимательно посмотрел на них и даже наклонил голову, словно взвешивая произнесённые только что слова. Алёше даже почудилось, что ухо, оказавшееся выше другого, чуть шевельнулось.
– Русские? – спросил офицер, очевидно, по акценту определив национальность добровольцев.
– Имеем честь быть ими, – снова споткнувшись на переводе вычурного оборота, ответил Гусятников.
Лицо парагвайца растянулось в улыбке:
– Проходите.
Он обернулся к солдату, сидящему на лавке, сколоченной из неструганых досок:
– Фелипе, проводи господ русских в штаб.
Солдат – молодой, тощий, но державшийся с невероятным достоинством парагваец-гуарани, немного похожий на своего командира, – встал и, доброжелательно кивнув Гусятникову и Алёше, произнёс:
– Прошу идти за мной.
Их принял очень важный полковник, тут же велевший ординарцу подать русским мате в медном калебасе[46]46
Калебас – сосуд для приготовления мате. Изначально изготавливался из тыквы, позже – из различных металлов или стекла. Нередко украшался узорами.
[Закрыть]. Гусятников и Алёша за год парагвайского бытия по достоинству оценили преимущества этого бодрящего напитка и приняли угощение с удовольствием. Калебас, стоящий перед полковником, был, как разглядел Гусятников серебряным, местами покрытым патиной, и с причудливым гуаранийским орнаментом.
– Расскажите о себе, – начал спрашивать полковник, посасывая мате через бомбилью[47]47
Бомбилья – трубка с сеточкой на одном конце для фильтрации заварки, через которую пьют мате.
[Закрыть]. – В каком вы звании, где воевали, каким подразделением командовали? Хотя молодой человек, кажется, слишком юн, чтобы иметь боевой опыт.
– Я капитан, – сказал Гусятников. – Воевал в мировую войну. Потом в Гражданскую. Перед тем как покинуть Россию, командовал ротой. Боевой стаж с пятнадцатого года по ноябрь двадцатого.
– Очень, очень хорошо, – просиял полковник, – ваш боевой опыт очень пригодится. Мы сейчас как раз формируем пехотный батальон из новобранцев. Думаю, вам вполне по силам его возглавить. Учитывая, что испанский вы освоили прекрасно.
– Я готов, – коротко ответил Гусятников. – Кроме испанского, я изучал и гуарани.
Последние слова он произнёс на языке индейцев, и полковник явно пришёл в ещё более приподнятое расположение духа.
– Великолепно! Многие солдаты, особенно из отдалённой местности, совершенно не говорят по-испански. Знание вами языка гуарани сильно упростит командование подчинёнными. – Он взглянул на Алёшу. – Теперь вы, юноша.
Тот сразу заговорил на гуарани:
– Мне девятнадцать лет. Исполняется через три дня. Боевого опыта у меня нет. Но я прошёл военную подготовку и имею знания, достаточные для того, чтобы командовать взводом.
– Очень, очень хорошо, – повторил полковник. – Но вам, юноша, надо будет сдать экзамен на базовые знания и умения по военной профессии. И взводом вы пока совершенно точно командовать не будете. У нас достаточно ветеранов Бокерона и Нанавы, которые проявили себя как отважные и грамотные сержанты и капралы. Им пора расти.
Алёша постарался ничем не выдать своего разочарования. Но полковник всё же заметил, что молодой русский недоволен. Он усмехнулся:
– Не спешите, юноша. Противник силён, и доверять солдатские жизни можно только тем людям, кто имеет боевой опыт. Проявите себя – и будете командовать взводом, а может, и ротой. Если не убьют. На войне по служебной лестнице поднимаются быстро. К сожалению.
Алёша сдал экзамен в тот же день. Полковник и три офицера из штаба дивизии проверили знание им основ тактики, умение оценивать местность применительно к ведению боевых действий разного типа. Алёша основательно извозился в красноватой парагвайской пыли, показывая экзаменаторам, как следует скрытно передвигаться на поле боя и маскироваться от внимательных взглядов вражеских наблюдателей. Ближе к вечеру все направились на стрельбище, чтобы проверить, насколько метко русский доброволец кладёт пули в цель – сначала из "Манлихера", потом из револьвера системы Нагана, который Гусятников одолжил ему для сдачи экзамена.
По возвращении на территорию части экзаменуемого оставили ждать перед штабом. Парагвайские офицеры же отправились совещаться, пригласив и Гусятникова. Когда спустя десять минут ординарец полковника пригласил его зайти в штаб, Алёша увидел перед собой четыре лица, сияющих искренними улыбками, и одно доброжелательнобесстрастное – Гусятникова.
– Поздравляю, Алексей, – споткнувшись на русском имени, произнёс полковник, – вы прекрасно прошли все испытания, и, по нашему общему мнению, ваших знаний и умений вполне достаточно, чтобы командовать взводом. Но!
Он поднял указательный палец вверх и стал похож на мусульманина, утверждающего этим жестом единобожие.
– Но от сложившихся правил я не отступлю. Вы получите в подчинение отделение. В течение месяца вам предстоит научить своих солдат тому, что умеете сами, а дальше война покажет, кто чего достоин. Но, поскольку ваши знания действительно очень неплохи, вы получите воинское звание сержанта первого класса. Это сразу на пять ступеней выше рядового. Поздравляю. А теперь можете идти.
Он пожал Алёше руку, ладонь полковника была узкой, сухой и сильной. При этом штабные офицеры и Гусятников как-то совсем не по-военному зааплодировали.
– Куда же мне идти? – недоумённо спросил Алёша.
Но полковник уже перевёл внимание на Гусятникова:
– Господин капитан, задержитесь. Надо обсудить некоторые вопросы.
Гусятников коротко кивнул и негромко сказал Алёше по-русски:
– Подожди меня у входа. Сейчас со всем разберёмся.
Эту ночь русские добровольцы провели в общежитии для младших офицеров и сержантов, располагавшемся в большой ротной палатке. Кроме них, там были ещё десятка три парагвайцев. В гражданской одежде, кроме них, были лишь трое, а остальные – в потёртой, ношеной форме, но без знаков различия – очевидно, в ожидании нового назначения. Большинство претендентов на офицерские и сержантские должности щеголяли босиком. Гусятников и Алёша уже знали, что любовь парагвайцев к босому хождению имеет корни в тотальной бедности сельского населения. Привычка с детства ходить босиком выработала у селян малую восприимчивость к мелким камням и разнообразным колючкам, которыми так богаты тропики. Алёша ещё в "Надежде" замечал, как босые парагвайцы, увлечённые беседой, почти не замечают препятствий, машинально наступая на тот участок земли, который свободен от травмирующих ногу предметов. А если даже и наступят на что-то, то толстый слой кожи на подошве предохраняет ногу от повреждения или делает его последствия минимальными.
Наутро Гусятников и Алёша отправились на вещевой склад и получили форменную одежду, правда, не точно по размеру. Предстояло основательно поработать иголкой – даже господину командиру батальона, – чтобы подогнать форму по росту и комплекции. Но уже к обеду всё было готово: за год, проведённый в "Надежде", оба хорошо освоили навыки портняжного ремесла. Нацепив на погоны и петлицы знаки различия, они отправились в штаб – подписывать контракт.
Теперь, когда они юридически стали военнослужащими парагвайской армии, отношение командования к ним изменилось. Полковник лишь строго посмотрел на новых подчинённых и велел отправляться к месту формирования батальона. Проводить их взялся один из штабных офицеров, что вчера принимали у Алёши экзамен.
Формирование подразделения из новобранцев, совершенно не знакомых с армейскими порядками, – дело трудоёмкое и муторное. Чуть ли не каждого приходится водить за руку, показывая, куда ему следует идти и что делать. И хорошо, если есть достаточно подготовленные младшие командиры.
Командиром взвода у Алёши оказался сын владельца богатой эстансии неподалёку от Асунсьона. Высокого роста, плотного сложения – рядом с ним Алёша почувствовал себя ребёнком. Звали его Роберто Фернандес. Левую руку, забинтованную от локтя до запястья, Роберто держал в самодельной шейной перевязи, а на его погонах красовалась только что прикреплённая звезда в венке из листьев – знак различия альфареза, второго лейтенанта. Как догадался Алёша, Роберто был из тех отличившихся в последних сражениях солдат, или, скорее, сержантов, о которых говорил полковник.
На Алёшу Роберто сначала посмотрел озадаченно, но, убедившись в отсутствии языкового барьера, похлопал по плечу и сказал:
– Русский Базилио был хорошим воином.
– Кто? – не понял Алёша.
– Серебряков, – пояснил Роберто.
Юноша догадался, что его командир взвода воевал ещё под Бокероном. Год, выходит, на фронте. Не меньше. Опытный боец – неудивительно, что его назначили командиром взвода. А при Бокероне, возможно, был рядовым. Да, на войне по служебной лестнице порой прыгают через ступеньку, каждый раз рискуя свернуть шею.
Роберто показал себя дельным командиром. Да и новобранцы, знающие из газет и радио об успехах армии под Бокероном, Нанавой и Гондрой, смотрели на него как на героя. Альфарез каждое утро выводил взвод подальше в степь и давал сержантам указание натаскивать бойцов на ведение боя с превосходящим противником, каждый раз придумывая новые вводные. Отделению, которым командовал Алёша, уже приходилось противостоять самолётам противника, ведущим прицельную бомбардировку его позиций, укрываться от артиллерийского налёта и захватывать вражеского языка, роль которого выполнял сам Роберто.
Силищи он оказался неимоверной и, даже с рукой, не совсем восстановившейся после ранения, легко раскидал пятерых новобранцев, попытавшихся его скрутить. И лишь после того, как Алёша, вспомнив занятия по вольной борьбе в спортивном обществе РОВСа, применил против богатыря приём "рычаг руки наружу" и сделал ловкую подсечку, бойцы навалились на своего командира, скрутив руки загодя припасённой самим же Роберто верёвкой.
Командир взвода, морщась от боли, действиями своих солдат остался доволен. Он похлопал Алёшу по плечу и сказал:
– Вижу, что изучал борьбу. Давай, чтобы через неделю все в твоём отделении умели хотя бы вполовину так, как ты.
На следующий день в расположении части было всеобщее ликование: седьмая дивизия подполковника Ортиса с усиливающими её приданными подразделениями окружила и заставила сдаться два вражеских полка. Боливийским соединением командовал лично Ганс Кундт, но даже его немалого опыта руководства армией не хватило на то, чтобы грамотно противостоять противнику. Парагвайские военные во главе с главнокомандующим Эстигаррибией, нанеся несколько отвлекающих ударов по боливийцам, сумели провести старого вояку. Кундт ошибочно решил, что направление главного удара будет в южной части района боевых действий, в то время как Эстигаррибия направил основные силы на север, где располагался левый фланг боливийской обороны.
В результате два полка боливийской армии оказались блокированными в засушливой местности Кампо-Гранде, неподалёку от форта Алиуата, где совершенно отсутствовали реки и колодцы. Парагвайцам оставалось только сидеть и ждать, когда жажда сломит волю врага к сопротивлению. Условия были нечеловеческими, под лучами жаркого солнца боливийские солдаты терпели неимоверные муки, на собственном опыте постигая, что бывает с армией, когда ошибаются командиры. После трёх суток мучений они сдались.
