Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Доктор Антонио оттянул вверх веки и посмотрел в глаза. Пощупал пульс.
– Восемьдесят два удара в минуту. Немного учащённый для его возраста, белки глаз нормального цвета. Кажется, состояние стабилизировалось.
– Стабильно тяжёлое, – сказал Иван Христианович.
– Да, о положительной динамике говорить рано, но, кажется, тенденция неплохая.
– Я есть хочу, – сказал Алёша.
Врачи переглянулись.
– Экий ты! – засмеялся Иван Христианович. – Сначала давай температуру измерим. Да не тяни градусник, подожди ещё две минуты.
Температура оказалась на целый градус ниже, чем накануне, но была всё ещё достаточно высокой.
– Итак, молодой человек, – тоном лектора произнёс доктор Антонио, – продолжаем лечение. Не забываем о процедурах, правое лёгкое вам следует основательно пролечить. И хорошее питание. Сейчас идите в столовую, я распоряжусь, чтобы вам была назначена диета.
– Доктор Антонио, Иван Христианович, – с мольбой сказал Алёша, – скажите, Роберто Фернандес в госпитале? И что там, на фронте?
Несколько секунд висело молчание, потом Иван Христианович произнёс:
– Фернандес в госпиталь не поступал. А на фронте, – он помрачнел, – ты сам должен понимать. Несколько наших дивизий разгромлены. Много погибших и пленных. И раненых. Госпиталь загружен полностью.
Он в задумчивости пожевал губами. Алёша молчал, переживая отсутствие известий о Роберто. Жив ли? Может, он из-за ранения остался в Аргентине и просто не может добраться до Асунсьона? Доктор Антонио, не понимая русской речи, просто стоял молча.
– При отступлении от Каньяды погиб наш соотечественник, – произнёс Иван Христианович. – Николай Иосифович Гольдшмидт[81]81
Н.И. Гольдшмидт был начальником штаба одной из парагвайских дивизий. Точных данных об обстоятельствах его смерти нет. Предположительно, являясь ценным источником информации, покончил с собой, чтобы не попасть в плен.
[Закрыть].
– Вы его знали? – спросил Алёша.
– Немного. Капитан. Он был начальником штаба пехотной дивизии. А в мировую – только прапорщик. Многие русские сделали в Парагвае неплохую карьеру.
Алёша не знал, что ответить. Он привык к смертям людей, с которыми много дней находился рядом и делил все опасности военной жизни. Его тоже могли убить. Вот упала бы та мина чуть ближе – и вместо осколочного ранения лёгкого ему вполне могло оторвать голову. Раньше он известия о смерти русских участников войны воспринимал как сообщения о смерти родственников, но это всё было до первого сражения, в котором ему довелось участвовать. С тех пор боль утраты… притупилась, что ли? Он стал спокойнее относиться к смерти, хотя, конечно, не боятся её только глупцы или те, кому уже нечего в жизни терять. А Гольдшмидта он даже не знал.
– Он говорил, что помнит меня ещё по мировой войне, – грустно сказал Иван Христианович, – что я доставал из него австрийскую пулю. Из левого плеча. А я абсолютно ничего не помню. Сколько тогда было этих операций – всё смешалось в голове: лица, раны, куски стали, латуни, свинца разного вида. Колотые раны, резаные, рубленые. Изъеденные хлором лёгкие. Человек очень изобретателен в искусстве уничтожения другого человека. Там ему удалось выжить, но смерть догнала его через много лет и много тысяч вёрст.
Алёша видел, что Иван Христианович разволновался и ему самому нужна помощь – пусть не медицинская, а обычная, человеческая. Очевидно, о чувствительности пожилого хирурга было известно и доктору Антонио. Уловив состояние коллеги, он негромко кашлянул и сказал:
– Доктор Дзирне, пойдёмте, вас ждут другие пациенты.
– Да, конечно, – ответил Иван Христианович, – я готов.
Он взглянул на Алёшу:
– Вы показали себя молодцом, юноша. Продолжайте выздоравливать теми же темпами.
– Я постараюсь, – ответил ему Алёша на прощание.
Поздно вечером снова появился шаман, и Алёша удивился, почему его целый день не было видно. Впрочем, он объяснил это большой занятостью, из чего Алёша сделал вывод, что персонального медбрата ему всё же не выделили.
Перед закатом у него снова поднялась температура и усилилась ломота в костях и суставах, и он даже сел в кровати: бока болели настолько сильно, что выбрать позу, в которой можно находиться хотя бы некоторое время, оказалось совершенно немыслимо. Голова стала тяжёлой, а при моргании перед глазами появлялись чёрные кольца, расходящиеся за пределы поля зрения, словно круги от брошенного камня на воде.
Шаман, ворча, заставил его улечься в кровать и лежать без движения, терпя боль от ломоты в костях. И снова: какие-то шёпотом произнесённые невнятные слова на языке гуарани, похожие на молитвы, но молитвами не являющиеся. Затем – звуки переливаемой из плошки в плошку воды и запах жжёной травы. Потом – сонливость, противостоять которой он не мог, и почти сразу – рассвет, ощущение бодрости, какое бывает после основательного и долгого отдыха. И зверский аппетит!
Когда шаман пришёл в третий раз, Алёша чувствовал себя намного лучше, чем раньше. Он даже встретил гостя стоя. Индеец, довольно бормоча что-то себе под нос, мазнул его по лицу большим гусиным крылом, которое с виртуозностью факира извлёк из широкого рукава рубахи. Перья на крыле были пропитаны каким-то ароматическим составом, и на Алёшу пахнуло весенним Чако, распускающимися цветами, красноватой пылью дорог. Запах был таким сильным, что он даже задохнулся от неожиданности и сам, без напоминания, опустился на кровать. Шаман, надавив на плечи, заставил его улечься.
– Сегодня последний раз, – сказал шаман. – Завтра я тебе не буду нужен.
– А… – начал было Алёша.
– Молчи, – оборвал его шаман. – Если бы ты вспомнил, я тебе и не понадобился бы.
– Ты знаешь что-нибудь о Роберто? – вскрикнул Алёша, досадуя на себя, что столь естественный вопрос к этому необычному человеку не пришёл ему на ум раньше.
– Он вспомнил, – коротко ответил шаман. – И отдал часть себя за всех вас.
– А как…
– Молчи, – снова оборвал его шаман и начал негромко бормотать нечто неразличимое.
Со следующего дня началось Алёшино выздоровление. Доктор Антонио только делал круглые глаза и чесал основательно отросшую щетину на шее. Он ещё не раз в Алёшином присутствии обменивался с Иваном Христиановичем замечаниями по поводу невероятного и, самое главное, быстрого исцеления почти безнадёжного пациента. Правда, когда тот, услышав про собственное выздоровление, высказал желание покинуть госпиталь, оба доктора замахали на него руками, заявив, что миновало лишь преагональное состояние и до полного выздоровления не меньше трёх, а то и четырёх месяцев.
– А там авось и война закончится, – сказал Иван Христианович, ради убедительности вспомнив уже основательно подзабытое им сугубо русское авось.
Спустя полторы недели, когда Алёша начал самостоятельно выходить в госпитальный сад, он попробовал найти шамана, благодаря которому, как он был убеждён, ему и удалось остаться в живых. Нет, он высоко ценил усилия как доктора Антонио, так и Ивана Христиановича, но что-то подсказывало, что без шамана все усилия этих, без сомнения, знающих и добросовестных врачей не увенчались бы успехом.
К его удивлению, все, к кому он обращался, ничем не могли ему помочь, а доктор Антонио посмотрел как-то странно и сказал:
– Я и не думал давать тебе персонального медбрата. Их даже полковникам не дают. И никакого шамана я не знаю. Не до того мне. После Каньяда-Стронгест слишком много забот. Это у тебя, наверное, на почве жара были болезненные галлюцинации. Иди лучше, выполняй все мои предписания, чтобы никакие шаманы не мерещились.
Правда, один из опрошенных Алёшей санитаров вспомнил, что да, действительно, был один незнакомый индеец гуарани, говоривший немного не так, как говорят в Парагвае, – с акцентом. Да, ходил и помогал, как и другие медицинские братья, но, как его зовут, он не знает. И вообще, не до того сейчас, надо кровь на анализ в лабораторию отнести.
Так и не разобравшись, что же это было, Алёша решил связаться с родителями. Теперь уже можно. Пусть он чувствует себя не совсем хорошо, но и не при смерти же! Сколько там его брату с сестрой? Кажется, уже девять месяцев? Ой-ёй-ёй, а ведь ему даже не известно, как их зовут! Тогда, под Консепсьоном, когда он узнал об их появлении, брат с сестрой ещё не были крещёными, а позже он больше думал о войне, чем о том, что оставил дома. Да и возможностей связаться с родителями было немного.
В столовой он встретил одного из бойцов своего взвода – последнего, кто остался ещё в госпитале. Остальные уже уехали в полк, а он с повреждённым коленным суставом пока был вынужден оставаться здесь. Алёша хотел попросить его разыскать в Асунсьоне родителей и сообщить, что их сын лежит в госпитале, но, увидев, с каким трудом передвигается боец, опираясь на кустарно изготовленные костыли, отказался от этой мысли.
Он уже подумывал о том, чтобы самому пуститься на поиски, как в голову пришла простая мысль: почему бы не попросить об этом Ивана Христиановича? Наверняка он знаком с другими эмигрантами, бывшими некогда подданными Российской империи, и разыскать чиновника министерства промышленности и торговли русского Николая Степанова ему будет несложно.
Когда Алёша обратился к нему с просьбой, доктор лишь коротко кивнул в знак согласия, указав, правда, с извинениями, что в город из-за огромного количества дел в госпитале выбирается нечасто. Алёша уже приготовился ждать не меньше недели, как на следующий день, когда он гулял по госпитальному саду, его окрикнул знакомый, но несколько потускневший в памяти голос. Близкий, родной, домашний голос. Он обернулся: отец! Рядом с ним стоял Гусятников, одетый в тщательно отутюженный военный мундир.
Отец подбежал к нему с намерением сжать в объятиях, но остановился в нерешительности: свежие бинты, виднеющиеся под больничным халатом, говорили, что объятия лучше отложить на другое время. Поэтому ограничились крепким рукопожатием и похлопыванием по плечам.
Отец был одет в гражданский костюм-тройку серого цвета, с галстуком и даже с часами на цепочке в жилетном кармане. Заметив удивлённый взгляд сына, смутился и сказал:
– В министерстве так положено. Я не могу носить ту одежду, какую хочу.
– Понятно, – ответил Алёша.
Николаю Сергеевичу почудилось в голосе сына осуждение, но объяснять что-то он счёл неуместным.
– Сынок, может, ты перейдёшь из госпиталя домой? У нас большой дом, всем места хватит. С братом и сестрой познакомишься. Они уже большие, на днях ходить начали.
– Ох! – теперь смутился Алёша. – Извини, папа, я и не спросил о них. Как назвали? Как мама?
– Александр и Серафима. А с мамой всё хорошо. Ждёт тебя домой. Уж как она обрадовалась, когда узнала, что ты выжил в этой Каньяде, будь она неладна! Расцвела даже.
– Да, лейтенант, – вмешался в разговор доселе молчавший Гусятников, – я приказываю отправиться в отчий дом и не огорчать родителей. Им это ой как надо сейчас!
– Не знаю, отпустит ли доктор Антонио. Очень требовательный врач.
– Думаю, он не будет против. Судя по твоему виду, тебе прежде всего нужен домашний уют. Вы с отцом поговорите, а я найду твоего врача.
– Виктор Андреевич, постойте! – воскликнул Алёша, увидев, что Гусятников собирается уходить. – Вам известно что-нибудь о Роберто? Меня отправили вниз по Пилькомайо в – бессознательном состоянии. Солдаты сказали, что аргентинцы его оперируют и должны отправить вслед за мной.
Гусятников остановился:
– Извини, Алёша, что не сказал сразу. Роберто привезли в госпиталь несколько дней назад. Мне встретиться с ним не удалось, его сразу же забрал отец и увёз к себе. Это восемьдесят километров от Асунсьона. Думаю, вы скоро увидитесь.
– А в каком он состоянии?
– Не знаю. Мне известно, что его отец – не самый бедный человек и способен создать сыну прекрасные условия для выздоровления.
– Слава Богу, – непроизвольно вырвалось у Алёши.
Гусятников ушёл, а Алёша с отцом присели на скамью. Некоторое время сидели молча. Николай Сергеевич слушал хриплое дыхание сына, с трудом сдерживая слёзы. А Алёша не знал, о чём говорить: отец стал настолько другим, даже в сравнении с тем, каким он был в "Надежде", что выбрать тему для разговора казалось совершенно невозможным. Да и он изменился за последний год. Ой как изменился! Из подростка, стремящегося отправиться на поиски полковника Фосетта, стал боевым офицером, тяжело раненным и едва не погибшим в тяжелейшей битве.
– Папа, а у вас есть стихи Есенина? – внезапно спросил он.
Отец, не показав, как больно его задело это "у вас", встрепенулся:
– Нет. Но если хочешь, я спрошу у наших. Наверняка у кого-то есть.
– Если нетрудно, принеси, когда придёшь в следующий раз.
– Хорошо, сьш, – улыбнулся Николай Сергеевич. – Никак, рязанская кровь взыграла?
– Да, кажется.
Они снова замолчали. Вскоре появился Гусятников. На лице его сияла улыбка:
– Поздравляю, Николай Сергеевич. Доктор дал добро.
– Слава Богу!
– Но не сразу. Велел ещё пять дней провести в госпитале, а потом можно будет отправляться к родителям. Только нужно будет появляться раз в неделю для обследования.
– Великолепно! – просиял Николай Сергеевич, поднимаясь со скамьи. – Сынок, завтра я принесу книгу, а сейчас, если ты не против, я пойду. В министерстве много дел, меня отпустили ненадолго.
– Хорошо, папа, – ответил сын.
Они пожали на прощание руки, и Алёша проводил отца и Гусятникова до выхода с территории госпиталя.
Глава одиннадцатая
РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ
Асунсьон, июнь – июль 1934 года
На следующий день Николай Сергеевич передал сыну свёрток, в котором были брюки, рубашка и небольшой томик Есенина. Алёша ожидал встретить обычную есенинскую лирику или любимый им цикл "Москва кабацкая", но, полистав книгу, обнаружил, что напечатанные без ятей и твёрдых знаков стихи о природе и о любви представлены здесь незначительно. Он с удовольствием читал строки:
Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет…
Этого стихотворения он раньше не знал, и оно ему понравилось. Но составители издания в большевистской России подошли к делу основательно, и Алёша, раскрыв книгу наудачу, как он часто делал, с огромным удивлением прочитал:
Ты помнишь, конечно, как
Нагайкой свистел казак?
Тогда у склонённых ниц
С затылков и поясниц
Капал горячий мак.
Я знаю, наверно, и ты
Видал на снегу цветы.
Ведь каждый мальчишкой рос,
Каждому били нос
В кулачной на все «Сорты».
Но тех я цветов не видал,
Был ещё глуп и мал,
И не читал ещё книг.
Но если бы видел их,
То разве молчать стал? [82]82
Фрагмент произведения Есенина «Поэма о тридцати шести».
[Закрыть]
Он закрыл книгу и снова открыл на случайной странице.
Он взглянул на год издания: 1925. Пожалуй, с революционным пафосом издания большевики переборщили, Есенин ведь – прежде всего «Дай, Джим, на счастье лапу мне…», «Отговорила роща золотая…», «Пускай ты выпита другим…». Но было в только что прочитанных им фрагментах нечто, задевавшее глубинные струны Алёшиной души. Что-то кипучее, неуёмное, мощное. Есенин открывался с совершенно незнакомой ему стороны. И это было… необычно и волнующе.
Через пять дней с благословения доктора Антонио он, переодевшись в цивильную одежду, отправился в родительский дом.
– Никаких дальних походов и других физических нагрузок, – напутствовал его врач, – сидите в доме, кушайте мясо и фрукты. Рыбу можно. Разрешаю прогуляться по улице, но немного. Каждую среду жду вас в госпиталь на обследование.
Иван Христианович был занят на операции и проводить Алёшу не мог. Когда тот вышел из госпитальных ворот, то увидел, что у обочины его ожидает такси, рядом с которым стоит, улыбаясь, отец. Усатый худощавый водитель сочувственно взглянул на Алёшу, с трудом ковыляющего по асунсьонскому булыжнику, дождался, пока они с отцом усядутся на заднее сиденье, и завёл двигатель.
Ехали недолго. Родительский дом представлял собой чистенький одноэтажный особняк недалеко от центра столицы. Отпустив такси, Николай Сергеевич помог сыну пройти во двор, придерживая его за локоть. Алёша, не нуждаясь в поддержке, всё же не возражал.
Дом, хоть и одноэтажный, выглядел большим и по местным меркам наверняка считался богатым. Сложенный из камня, с черепичной крышей, после убогих жилищ "Надежды" и аскетичных казарм Консепсьона он показался Алёше чуть ли не дворцом.
– Откуда такое богатство? – спросил он. – Вы его арендуете?
– Нет, – ответил Николай Степанович. – Нам просто повезло. Министерство нуждалось в специалисте моего профиля, поэтому купило недорого дом и передало мне. А я буду постепенно погашать долг. Мы всё просчитали, платить осталось немногим больше четырёх лет. Кстати, на положительное принятие решения моим начальством повлияло и то, что ты пошёл воевать. Парагвайцы с большим уважением относятся к тем иностранцам, из чьих семей кто-то воюет.
– Я рад за вас, – сказал Алёша. – Но покажи мне брата с сестрой. И где мама?
– Сейчас, – засуетился отец. – Ты проходи. Мама с детьми.
Они вошли в дом. Жилище действительно оказалось большим. Из прихожей Алёша разглядел четыре комнаты, но, скорее всего, помещений насчитывалось шесть-семь. Дом был обставлен мебелью – не новой, местами потёртой. На комоде он заметил небольшой скол на углу крышки, обивка дивана явно нуждалась в замене. Очевидно, старые хозяева продали дом вместе с мебелью. Из одной из комнат доносились мелодичные, немного заунывные звуки знакомого женского голоса. Алёша прислушался.
Ой, люли-люли-люли,
Прилетели к нам гули,
Прилетели гуленьки,
Сели возле люленьки.
Они стали ворковать,
Деткам спать не давать
Ой вы, гули, не воркуйте,
Дайте детушкам поспать.
– Спать укладывает, – шёпотом сказал отец. – Подождём, пока уснут.
Он провёл сына на кухню, совмещённую в доме со столовой. Отец достал из буфета графин с прозрачной жидкостью, две рюмки.
– Водка? – спросил Алёша.
– Настоящей водки здесь не найти. Есть виски, но очень дорогое. Это канья. Впрочем, разница невелика. Разве что гонят её не из пшеницы, а из тростникового сиропа.
Он вновь подошёл к буфету и достал открытую стеклянную банку с цветной этикеткой, испанская надпись на которой извещала, что такой же продукт употребляли русские императоры. В банке, наполовину наполненной рассолом, плавало несколько огурцов.
– Наши эмигранты наладили производство, – усмехнулся Николай Сергеевич. – Говорят, многим местным нравится.
Отец разлил канью по стопкам, взяв одну, кивнул на другую сыну.
– За твоё чудесное спасение, сынок.
Алёша поднял стопку, взяв в другую руку огурец. Они выпили и закусили. Огурцы оказались великолепными: среднего размера, в меру просоленные, они действительно были достойны быть поданными к императорскому столу. Алёша пил алкоголь второй раз в жизни, и с непривычки в голове у него сразу зашумело.
Отец закурил. По запаху Алёша понял, что сигареты не из самых лучших. Заметив, что сын непроизвольно поморщился, Николай Сергеевич сказал:
– Выйдем во двор.
Они вышли на улицу. Отец вынес два стула, и они уселись в тени невысокой пальмы с широкими листьями, создающими подобие зонтика, хорошо защищающего от солнца. Они сидели молча, и каждый почему-то не знал, с чего начать разговор.
– Я Есенина прочитал, – наконец произнёс Алёша, – очень необычные вещи он написал. Я привык к другим.
– Он гений, – сказал отец. – У него и проза есть.
– Я принёс книгу.
– Оставь её себе. Это подарок.
– Судя по году издания, её вывезли из России не так давно.
– Да, за то время, пока ты воевал, в Асунсьон приехал профессор Илья Иннокентьевич Герусов. Он-то и привёз кое-какие книги. Ему удалось вырваться от большевиков в конце двадцатых. Пытался устроиться в Европе, но сам понимаешь.
– Понимаю.
– Сейчас здесь. Хочет преподавать философию в Асунсьонском университете, но он плохо знает испанский. Умнейший человек, кстати. Тебе будет интересно поговорить с ним.
– А я буду с ним говорить?
– Я хочу через несколько дней пригласить его и ещё некоторых людей – очень интересных – на ужин в честь твоего прибытия.
– А я буду в роли свадебного генерала? Как у Чехова?
Николай Сергеевич покраснел:
– Алёша, зачем ты так?
– Как?
Отец отвернулся, а Алёше вдруг стало стыдно. В самом деле, почему он ведёт себя так, будто отец в чём-то виноват перед ним?
– Извини, папа. Просто там, – он неопределённо кивнул куда-то вдаль, – всё по-другому. Я отвык от гражданской жизни.
– Понимаю тебя, сынок, – медленно, с расстановкой произнёс Николай Сергеевич. – Ведь когда я воевал, мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Но теперь я чувствую ответственность не только за себя.
– Алёшенька!
Оба, прервав беседу, обернулись на негромкий голос Ирины Васильевны. Она стояла на пороге и смотрела на сына, сфокусировав взгляд на вороте рубахи, из-под которого виднелась наложенная перед уходом из госпиталя повязка.
Она медленно подошла к сыну. Алёша поднялся и обнял её. Ирина Васильевна легко прикоснулась к повязке:
– Больно?
– Нет, мама, – почти искренне ответил он, – я ведь уже выздоравливающий. Иначе меня из госпиталя не выпустили бы.
Она уткнулась ему в плечо, не доставая даже до подбородка. За десять месяцев, прошедших с того дня, как Алёша расстался с родителями, он не вырос ни на сантиметр, да и в плечах не стал шире. Но как-то так оказалось, что мама стала почти на голову ниже его. В нём появилось нечто, чего не было в его бытность в "Надежде". Сам он не смог бы чётко сформулировать, что именно, – он даже не заметил ничего, но вот отец сразу почувствовал, что же в нём изменилось. Он стал твёрже и жёстче, что происходит со всеми, кто воевал и не сломался. Алёша и раньше имел собственное мнение по многим вопросам, но, не считая себя взрослым, держал его при себе. Теперь же он не видел необходимости ничего скрывать, впрочем, как и выпячивать тоже. И был готов настоять на своём, если понадобится – достаточно жёстко. И самое главное – в него стреляли и пытались убить, и он стрелял тоже и оказался удачливее своих врагов. Он стал спокойнее относиться к смерти.
Всё это Николай Сергеевич разглядел сразу, лишь посмотрев в его глаза. Ирина Васильевна почувствовала изменения в сыне по-женски – быстрее и острее мужа. И Алёше показалось, что в её глазах при осознании этой перемены мелькнул испуг. Повисла пауза. Мать стояла, обняв сына, не решаясь отступить даже на полшага, чтобы взгляд в эти родные и незнакомые глаза не подтвердил первую мысль – сын стал другим. И… чужим?
Неловкую обстановку разрядил Николай Сергеевич:
– Что ж мы стоим? Пойдём, Ириша, познакомим нашего старшего с братом и сестрой.
– Да-да, – ответила Ирина Васильевна, пряча влажные глаза, – конечно, пойдём.
Они прошли в дом и на цыпочках перешагнули порог детской. В двух деревянных детских кроватках спали, раскинув в стороны ноги и руки, два карапуза – розовых родных комочка в свободных распашонках из тонкой байки. Они были совершенно одинаковы, отличаясь лишь цветом окаймляющей чепчики ленты. Алёша склонился над одной кроваткой. Младенец спал, забавно оттопырив нижнюю губу.
– Это кто? – шёпотом спросил он.
– Алёша! – с укоризной посмотрела на него Ирина Васильевна. – Видишь, розовое – значит, это Серафима. У Сашеньки синий цвет. Должен бы знать.
Верно! А Алёша совершенно забыл об этой традиции. Интересно, в Парагвае она тоже в ходу? Он повернулся к Александру и прошептал:
– Ну, здравствуй, брат.
Саша, словно услышав сквозь сон его слова, заёрзал, заворочался в кроватке и, наморщив нос, чихнул.
– Пойдёмте во двор, – сказала Ирина Васильевна. – Пусть поспят. Отдохну хоть.
…Алёша бездельничал. После Есенина он прочитал все немногочисленные русские книги, которые нашёл в доме. Кажется, отец начал собирать библиотеку, но пока не слишком преуспел в этом. Потом хозяин бакалейной лавки, расположенной через два дома от них, усатый пожилой парагваец с грустными глазами, по имени Рамон, чрезвычайно хорошо относившийся к Алёше, как к воевавшему иностранцу, дал ему переведённый на испанский язык роман "Сокровища президента Парагвая" пера итальянца Эмилио Сальгари о событиях семидесятилетней давности – войне Тройственного альянса, в которой Парагвай сражался против коалиции Бразилии, Аргентины и Уругвая. Роман был историко-приключенческим, но с сильным креном в сторону приключений и в ущерб историчности. Читался он легко, и Алёша проглотил книгу за один день. Подумал, что идея путешествия героев произведения по воздуху наверняка навеяна Сальгари жюль-верновским романом "Пять недель на воздушном шаре", только у Жюля Верна описание было всё же правдоподобней.
Когда он возвращал книгу бакалейщику, тот посмотрел на него своими грустными глазами:
– А у меня ведь сын тоже там был. В последнее наступление.
Алёша растерялся. Он уже начал привыкать к мирной жизни, и то страшное поражение осталось где-то далеко, стало забываться – не насовсем, нет! Воспоминания о нём просто начали терять свою остроту, уступая место насущным заботам.
– Он жив? – спросил Алёша, не зная, что ещё он может сказать застывшему в тревожном ожидании отцу солдата.
– Известий нет. Он у меня пехотинец. У них тоже был русский офицер. Он погиб.
Алёша понял, что сын бакалейщика служит в дивизии, где начальником штаба был Николай Гольдшмидт. Губы Рамона начали дрожать:
– Как думаешь, может, он живой?
– Не знаю, – медленно ответил Алёша. Ему очень хотелось обнадёжить Рамона, но это было бы неправильно. Ложь всё равно всплывёт, и тогда горе отца, если сын, которого он посчитает выжившим, погиб, будет стократ сильнее. – Мы перешли Пилькомайо. Может, он сделал то же. Нас аргентинцы отпустили, но, может, кого-то они интернировали до конца войны.
– Да! – Глаза парагвайца загорелись. – Я тоже так думаю.
На душе у Алёши было нехорошо. Вроде и не соврал, а всё равно как будто соврал. Дай Бог, чтобы сын бакалейщика вернулся домой!
В ближайшую среду он отправился в госпиталь, где доктор Антонио внимательно осмотрел его рану, оптимистично цокнул языком и сказал:
– Великолепно, молодой человек! Вижу, проживание в отчем доме пошло вам на пользу.
Доктор Антонио заново обработал рану и наложил чистую повязку. Вокруг бинта сильно чесалось, но Алёша знал, что это – свидетельство успешного процесса заживления. Заметив, что он поглаживает область ранения, доктор Антонио звонко шлёпнул его по руке, шутливо прикрикнув:
– Отставить, второй лейтенант! Как старший по званию, приказываю не тревожить рану! Терпи, Алехо[84]84
Алехо (Alejo) – испанский вариант имени Алексей.
[Закрыть], терпи.
– Слушаюсь! – так же шутливо вытянулся Алёша, решивший, что почешет отчаянно зудевшее место, когда окажется вне зоны видимости строгого доктора.
Закончив перевязку, доктор Антонио сказал:
– Есть для тебя приятные новости. В госпиталь звонили по телефону из министерства обороны, велели тебе зайти к ним, как только сможешь самостоятельно передвигаться.
– Зачем? – удивился Алёша.
– Они тебе недоплатили офицерское жалованье, поэтому бери с собой сумку – получишь всё сразу.
Алёша вспомнил, что ему и сержантское-то жалованье из-за постоянных боёв заплатили не за все месяцы, и подумал, что этих денег должно хватить на то, чтобы отец расплатился за дом. Он с благодарностью кивнул доктору Антонио.
Решив не откладывать дело в долгий ящик, он из госпиталя сразу отправился в министерство. Там его долго гоняли из одного кабинета в другой, что-то пересчитывали, и наконец страшно занятый и страшно важный пожилой кассир в очках с толстыми линзами отсчитал положенную сумму.
Алёша с удовольствием принял увесистую стопку разноцветных денежных пачек и подмигнул похожему на русского путешественника Пржевальского неизвестному ему парагвайскому герою с пышными усами, смотревшему на него со старой купюры в десять песо[85]85
Купюра 1889 года. Парагвайское песо находилось в обращении с 1856 по 1943 год, когда была введена новая валюта – гуарани, которая обменивалась на песо в соотношении 1 гуарани = 100 песо.
[Закрыть]. Кассир извлёк из ящика канцелярского стола, за которым сидел, рулон серой обёрточной бумаги и, приложив линейку, ловко оторвал кусок нужного размера. Затем помог Алёше упаковать в неё купюры и перевязал бумажным шпагатом.
– Советую взять такси, – произнёс он. – Сумма немалая.
– Разве мне что-то угрожает? – удивился Алёша.
Кассир посмотрел на него, как на не совсем нормального человека, и ответил:
– Не сомневаюсь, что большинство парагвайцев с величайшим почтением отнесутся к раненому герою войны, но отщепенцы есть в любом обществе.
– А… – начал было Алёша.
– А вы сейчас, – перебил его кассир, – в таком состоянии, что постоять за себя не сможете. Не стоит искушать людей, чьи моральные устои не в полной мере соответствуют качествам истинного католика.
Алёша решил прислушаться к совету старого мудрого кассира и к дому подкатил на потрёпанном "Рено", щедро расплатившись с водителем. Отец, увидев пакет с Алёшиным жалованьем, сказал:
– Это плата за твою кровь. Я надеюсь, ты распорядишься этими деньгами разумно.
– Конечно, папа. Я решил три четверти суммы отдать тебе, чтобы на вас не висел долг за дом.
Отец покраснел:
– Я совсем не имел в виду, что ты должен отчитываться передо мной в своих финансовых намерениях. И уж совершенно не намекал тебе ни на что.
– Я знаю, папа, – спокойно ответил Алёша, – но мы же – семья. И в этом доме живут не только мои родители, но и брат с сестрой.
Отец молчал. Алёша улыбнулся: на сердце у него было светло и радостно.
– Если хочешь, часть этих денег потрать на званый вечер, о котором ты мне говорил.
Николай Сергеевич молча кивнул. Глаза его блестели, и Алёша понял, что отец стареет. Старости настолько же свойственна сентиментальность, как молодости – невнимательность к чужим чувствам. И кажется, психологическое старение началось у отца в возрасте сорока с небольшим лет. Он подумал, что Гусятников, хотя и ровесник отца, наверняка не станет проявлять так явно свои чувства. И разумеется, не только из-за разности в характерах, но и из-за рода занятий. Военная служба совсем не способствует излишней чувствительности.
– Я сразу поеду в министерство и заплачу нужную сумму, – произнёс Николай Сергеевич, – хочется поскорее избавиться от этого ярма.
– Хорошо, – согласился Алёша, – только я поеду с тобой. А то мало ли что по дороге случится. Не все в Парагвае – истинные католики…
Званый вечер было решено созвать в ближайшую субботу. Ирина Васильевна договорилась с женой бакалейщика Марией, и та согласилась помочь в приготовлении к торжеству: в одиночку наварить и нажарить еды на пятнадцать человек, как запланировал Николай Сергеевич, было трудно. Добрая женщина категорически отказалась говорить о плате за помощь, заявив, что брать деньги за это – грех и что она не сомневается, что её русская подруга без колебаний сделает то же, когда с войны вернётся их мальчик, Хоакин.
С утра в воскресенье, после католической и православной утренних служб, гости собрались в доме Степановых. Православная церковь Покрова Пресвятой Богородицы – небольшая и по-домашнему уютная – была освящена меньше шести лет назад[86]86
Церковь Покрова Пресвятой Богородицы в Асунсьоне освящена 26 октября 1928 года. Первая православная служба в Асунсьоне была совершена во временной церкви 5 сентября 1927 года.
[Закрыть], но уже стала для русской диаспоры не только храмом, но и чем-то вроде культурного центра: ностальгирующие эмигранты не оставляли храм без внимания. Среди гостей не было четы Каратеевых, которые вместе со Степановыми перебрались в Асунсьон из «Надежды». Глава семейства, инженер-химик, через знакомых нашёл работу по специальности в Буэнос-Айресе, и семья переехала в Аргентину, где было и спокойнее, и денежнее[87]87
М.Д. Каратеев позже из Буэнос-Айреса перебрался в Монтевидео.
[Закрыть].
