Текст книги "Чако. Своя чужая война"
Автор книги: Михаил Фёдоров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Дом Даниэля Фернандеса, которого все его работники уважительно именовали доном, был большим и вмещал такое количество проживающих в нём людей разного пола и возраста, что Алёша не сумел не только запомнить всех, но даже сосчитать. Он отметил лишь донну Сабрину, мать Роберто, – почтенную женщину лет сорока. Многочисленные братья и сёстры Роберто постоянно сновали туда-сюда, что-то делали, самые маленькие нередко дрались. Статус некоторых жильцов он не мог определить, а спрашивать считал неудобным. Некоторые женщины по возрасту не могли быть сёстрами Роберто, а наличие довольно большого количества служанок совсем уж запутало Алёшу, и он, плюнув, прекратил попытки разобраться во всём этом латинском сумбуре.
Некоторые юные обитательницы дома нередко игриво подмигивали Алёше, смеялись, негромко обсуждая меж собою его внешность и привычки, или таскали ему с кухни самые лакомые куски. Он никак не отвечал на эти заигрывания, опасаясь своим нескромным поведением задеть хозяев дома. Одна из девушек – совсем юная, не старше семнадцати лет, – старалась больше других. Звали её Фабиола. Алёше она нравилась чрезвычайно, и было отчего: гармонично сложённая, хоть сейчас в натурщицы к Лисиппу[99]99
Лисипп (вторая половина IV века до н. э.) – придворный скульптор Александра Македонского. Автор большого количества скульптур, в основном дошедших до нас в копиях. Автор скульптурного портрета Александра Македонского.
[Закрыть] или Фидию[100]100
Фидий (около 490 – около 430 гг. до н. э.) – афинский скульптор, личный друг афинского архонта Перикла. Величайший скульптор золотого века Афин. Среди его многочисленных работ – статуя Зевса в Олимпии, признанная одним из семи чудес света.
[Закрыть], она обладала тем неуловимым обаянием, которое в Париже называют шармом. Светло-карие глаза с удивительными золотыми блёстками на радужке смотрели на него с непонятным Алёше выражением. Он подумал, что если её приодеть по-европейски, на Монмартре отбоя не будет от желающих изобразить её на полотне или в камне. А попутно, как водится у людей творческих, затащить в постель. Потом пришла шальная мысль: он, человек хоть и не творческий, тоже не отказался бы… Алёша гнал от себя непристойные мечты, но они, не спрашивая его, продолжали лезть в голову.
Однажды она подошла к Алёше и, посмотрев прямо в глаза, отчего его сердце сделало несколько лишних ударов, дотронулась до стягивающей грудь повязки:
– Больно?
– Уже не очень, – ответил он и удивился, насколько хрипло прозвучал его голос.
– А раньше больно было?
– Да.
Она помолчала и снова спросила:
– Это правда, что ты чуть не умер и тебя спас индейский колдун?
– Откуда ты об этом знаешь?
– Так говорят.
Алёша вспомнил, что по дороге в "Викторию" он рассказывал Роберто и Фелипе о встрече в госпитале с гуараний-ским шаманом, взятым в плен после сражения при Каньяда-Тариха. Наверное, несдержанный снайпер проболтался здешним девушкам об обстоятельствах его ранения и чудесного выздоровления.
– Не знаю. Он действительно говорил какие-то заклинания, жёг траву возле моей кровати. Но меня и врачи лечили. Не знаю, чьё искусство сильнее.
– Это он. Я знаю.
Фабиола отпрянула от него и пошла, не оглядываясь. Алёша судорожно сглотнул слюну.
Через неделю проживания в "Виктории" он подумал, что, наверное, следует сообщить в госпиталь, что он не дезертировал, а находится в эстансии. Как это сделать – Алёша не знал, поэтому решил обратиться за советом к Роберто. Обыскав всю "Викторию", он не нашёл друга. Встреченный им Фелипе сказал:
– А он с утра уехал на пастбища. Из Аргентины пригнали на расплод несколько французских быков и коров. Мясная порода, шароле[101]101
Шароле – французская мясная порода крупного рогатого скота. Быки достигают веса более полутора тонн.
[Закрыть], кажется. Здоровенные – ягуара затопчут и не вспотеют!
Раздосадованный Алёша отправился к владельцу эстансии. С отцом Роберто они не виделись со дня приезда. Дон Даниэль постоянно был в заботах, поэтому встретить его даже за обеденным столом можно было нечасто.
Дона Даниэля он увидел в приёмной перед его рабочим кабинетом. Он был не один: рядом стояла очень красивая незнакомая хрупкая женщина лет тридцати пяти, не достающая ему даже до плеча. Они стояли, держась за руки, и о чём-то негромко беседовали. При этом глаза дона Даниэля блестели точно так же, как недавно у Алёши, когда Фабиола дотронулась до бинтов, скрывающих его рану.
Не обращая внимания на Алёшу, они поцеловались, и женщина, улыбаясь, ушла. Глаза её были счастливыми.
Дон Даниэль благожелательно взглянул на русского гостя:
– Здравствуй. Извини, что уделял тебе мало внимания. Но эстансия требует постоянного внимания и забот. Роберто отзывался о тебе чуть ли не с восторгом, а он у меня очень сдержан в оценке людей.
– Я… Мне приятно, что он хорошо говорил обо мне, – произнёс Алёша. – Но сейчас я пришёл просить вас о помощи.
– Говори. Сделаю всё, что в моих силах.
– Я сейчас должен находиться в госпитале. Формально я нахожусь на воинской службе и должен каждую неделю… – Алёша сделал паузу.
– Я понял тебя, – сказал дон Даниэль. – Тебе надо сообщить, где находишься, чтобы в министерстве обороны не сочли тебя дезертиром. Верно?
– Да. Я прошу дать мне коня. Я съезжу в Асунсьон, сообщу, где нахожусь. Возможно, пройду обследование…
– Это лишнее. Дальняя дорога только разбередит твою рану. Она ведь ещё недостаточно затянулась. – Он улыбнулся. – И ехать никуда не надо. Это во времена войны Тройственного альянса для того, чтобы передать известие в Асунсьон, надо было скакать на коне несколько дней. А мы живём в двадцатом веке. Научно-техническая революция свершилась, поэтому прошу в мой кабинет. Мы позвоним в госпиталь по телефону.
– У вас есть телефон? – Алёша почувствовал, что его челюсть во второй раз за последнюю неделю поползла вниз. Для эстансии, которая находится в восьмидесяти километрах от столицы, наличие телефона было делом совершенно невероятным.
– Конечно! – с гордостью и даже с каким-то чуть ли не детским хвастовством сказал дон Даниэль. – Да, провести телефонную линию было недёшево, но для оперативного управления бизнесом мне не жалко никаких денег.
Они прошли в его кабинет. За дверью красного дерева скрывалось помещение, отделанное в популярном в Европе и Северной Америке стиле ар-деко. Высокие окна, преобладание в интерьере и мебели прямых линий и огромная многоярусная люстра создавали ощущение делового уюта. Синтез модерна и неоклассицизма, составляющий суть ар-деко, делал кабинет функциональным и одновременно комфортабельным. На большом столе с палисандровой столешницей стоял телефон – ярко-белый "Телефункен". Алёша в телефонах не разбирался, но по отношению хозяина кабинета к оборудованию своего рабочего места можно было сделать вывод, что аппарат относится к числу последних моделей.
– Кому надо передать сообщение?
– Доктору Антонио, – быстро ответил Алёша.
Подумав немного, добавил:
– Или Ивану Христиановичу Дзирне.
– Это русский доктор?
– Д-да, – с запинкой ответил Алёша, подумав, что уточнение по поводу национальности латыша Дзирне будет сейчас лишним.
Дон Даниэль снял трубку и несколько раз прокрутил диск телефона. Подождав некоторое время, сказал:
– Соедините с военным госпиталем.
Когда на другом конце провода отозвался кто-то из сотрудников госпиталя, произнёс:
– Прошу сообщить доктору Антонио, что его пациент, русский офицер парагвайской службы Алёша Степанов находится на лечении в эстансии "Виктория". Говорит хозяин эстансии дон Даниэль. Передайте то же русскому доктору Дзирне.
Выслушав ответ, добавил:
– Кукуруза и маниока для госпиталя будут в оговорённое время и в нужном объёме.
Положив трубку, он улыбнулся Алёше:
– Вот и всё. Я поставляю в госпиталь значительную часть нужных продуктов, и у меня прекрасные отношения с его начальником. Поэтому никакого подтверждения моих слов не потребуется.
– Спасибо, дон Даниэль. Теперь, если вы не против, я пойду?
– Иди, сынок, иди, – ласково сказал дон Даниэль.
Алёша вышел из дома, обдумывая увиденное. Нет, обстановка кабинета его не интересовала: отец Роберто – человек богатый, неудивительно, что он обставил своё рабочее место со всем удобством, невзирая на цены. Но вот то, что он, не скрываясь от жены, встречается с другой женщиной, было странно. Конечно, возможно, что мать Роберто находится под влиянием авторитарного мужа и не смеет сказать слова в свою защиту, но Алёше она не показалась бессловесным существом, задавленным тиранией дона Даниэля.
Донна Сабрина была весёлой и жизнерадостной, а внимательный взгляд больших серых глаз говорил, что она наблюдательна и умна. Такая женщина вряд ли стала бы мириться с открытыми изменами мужа.
Обратиться бы за пояснениями к Роберто, но того всё ещё не было, да и – Алёша поёжился – вопрос щекотливый, он же ничего не знает о взаимоотношениях членов семьи. Поэтому он решил разыскать Фелипе. Тот, выслушав своего бывшего командира взвода, рассмеялся:
– Да что ты мучаешься! У нас это самое обычное дело.
Оценив недоумевающий взгляд Алёши, добавил:
– Ты забыл про войну Тройственного альянса. Тогда погибли девять мужчин из десяти. Это же каждый школьник знает. Прошло больше шестидесяти лет, но женщин по-прежнему много больше, чем мужчин. Ты разве не замечал?
– Нет, – угрюмо ответил Алёша. – Где же я мог это заметить? У нас в "Надежде", наоборот, колонистов-мужчин было больше, а потом я пошёл в армию. А в армии женщины вообще не служат.
– На всех женщин мужей просто не хватает, – сказал Фелипе, – поэтому даже у многих бедняков по две семьи. Одна настоящая, это когда в храме венчаются. А другая – ненастоящая. Это когда без венчания. Но если отец хороший, он об обеих семьях заботится одинаково. Жёны часто знают друг о друге и даже дружат, хотя и живут в разных домах. У некоторых по три семьи или даже больше. Это если денег хватает.
– А у дона Даниэля?
– У него денег много, но он очень порядочный человек. Мне рассказали, что на донне Сабрине, матери Роберто, он женился в молодости, а вторую жену взял, когда уже старше стал и когда деньги завелись. Говорят, что обеих любит одинаково. Больше у него никого нет.
Алёша вспомнил, какое у отца Роберто было лицо, когда он разговаривал со второй женой, и подумал, что, кажется, Фелипе ошибается. Дон Даниэль на первую жену смотрит не так, как на вторую. Да, с уважением и заботой, но глаза у него в это время другие. Они не блестят так!
– А дети? – спросил Алёша.
– Дон Даниэль очень плодовитый, – снова засмеялся Фелипе. – Роберто второй по старшинству среди братьев, а есть ещё четыре сестры. И у доньи Исабель, второй жены, четверо детей. Всего десять, получается. И все живут в "Виктории". Знаешь, Алёша, я думаю, он всех сыновей в люди выведет, а все дочери получат по мужу. Причём по настоящему мужу.
Алёше та весёлость, с которой Фелипе рассказывал о семейных отношениях в Парагвае, казалась кощунственной. Ведь за этой свободой нравов в набожной католической стране скрывалась страшная трагедия парагвайского народа. Почти полное уничтожение мужского населения в конце прошлого века в корне перекроило устоявшиеся представления о том, как должна строиться семейная жизнь. Он был уверен, что многие женщины, несмотря на открытое, хотя официально и не признаваемое многожёнство, не находят себе мужей и вынуждены жить в одиночестве и нищете, растя и воспитывая детей, прижитых от случайных связей.
Он ещё несколько раз встречал донью Исабель и даже видел, как она разговаривает с матерью Роберто. Обе женщины были совершенно спокойны и мягко улыбались друг другу, причём не было похоже, что они лицемерят. Алёша обратил внимание, что первую жену дона Даниэля все называют "донна", подчёркивая её статус венчанной супруги, Исабель же была удостоена обращения "донья" – обычного при разговоре с любой достойной дамой.
В ближайшее воскресенье, когда многие работники отдыхали, молодёжь затеяла игры. Какая-то беготня, игры в мяч. Алёша с интересом наблюдал, как десятка полтора человек становятся в круг, а один, посередине, внезапно бросает в любого из них туго свёрнутый из тряпок мяч. Тот, кто не сумел поймать, получал штрафной балл. После того как накапливалось три балла, проигравший был вынужден выполнять задания участников игры, предварительно попытавшись угадать, кто из них какое задание придумал. Если угадывал, то от штрафа освобождался, и игра продолжалась дальше. При этом место в середине круга теперь занимал человек, придумавший угаданное желание.
Увидев интерес Алёши, игроки начали приветственно махать руками и звать его встать вместе со всеми в круг. Рядом с ним встал Фелипе. В центре круга была Фабиола. Мельком скользнув взглядом по Алёше, она неуловимым движением метнула мяч в Фелипе. Тот, несмотря на отсутствие руки, оказался очень ловким и сумел поймать быстро летящий тугой комок, заслужив приветственные крики и аплодисменты стоящих в круге девушек.
Алёша оценил силу броска Фабиолы и приготовился. Он был уверен, что теперь ловить мяч придётся ему. И не ошибся. Правда, девушка ловко изобразила, что бросать будет в юношу, стоящего рядом с Фелипе, направив взгляд в его сторону.
Мяч полетел точно в руки Алёши, но он из-за отсутствия навыка не сумел поймать мяч, и тот, ударившись о тыльную сторону левой кисти, отскочил в сторону.
– Один! – удовлетворённо воскликнула Фабиола.
– Не забывай, Алёша ещё не совсем вылечился, – осадил её Фелипе. – Если бы мяч попал в грудь, он снова мог попасть в госпиталь!
– Ой! – совсем по-детски воскликнула девушка. – Я не подумала.
В её глазах Алёша увидел ужас. Теперь она кидала мяч не так сильно, и почти все легко его ловили. Когда он снова полетел в сторону Алёши, тот, считая, что теперь-то сумеет поймать, оказался не слишком расторопен, и мяч снова оказался в пыли.
– Два! – сказала Фабиола и тут же стала оправдываться: – Я не сильно бросала, просто ему не повезло.
– Верим, – ответил Фелипе и подмигнул Алёше.
Через несколько бросков Алёша в третий раз не сумел поймать мяч.
– Задания, задания! – закричали все, в предвкушении зрелища прыгая и хлопая в ладоши.
– Отворачивайся, мы сейчас тебе задания придумывать будем, – произнёс кто-то.
– Не надо отворачиваться! – Голос Фабиолы прозвучал громко и, как показалось Алёше, решительно. – Я прямо скажу.
Казалось, девушка перед тем, как произнести это, собирала в кулак все свои душевные силы.
– Пусть он меня поцелует!
На площадке повисла тишина.
– Это не по правилам, – нерешительно произнёс смущённый девичий голос. – Надо, чтобы он не знал… Так не делают.
– Всё по правилам, – возразил Фелипе. – Сначала чуть не покалечила героя, пусть теперь лечит поцелуем.
– Ну… хорошо, – неохотно согласилась поборница правил.
– Если хочешь, то тебе тоже поцелуй будет – от меня, – разошёлся Фелипе, но на его шутку никто не отреагировал.
В полной тишине Фабиола подошла к Алёше и, подняв вверх лицо, поцеловала его. Отпрянула, потом прижалась, изо всех сил обняла и снова поцеловала. Он тоже обнял девушку и стоял, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не сделать ей больно. От крепких объятий заныла рана, но он терпел, понимая, что другого случая поцеловать её у него может и не появиться. Все вокруг стояли молча, чувствуя, что это – не прихоть взбалмошной девчонки, получившей возможность удовлетворить свой каприз, а нечто настоящее.
Пауза затянулась. Фелипе переминался с ноги на ногу, пытаясь сообразить, как бы наиболее деликатно прервать поцелуй. Так ничего и не придумав, сказал бесцеремонно:
– Всё-всё, довольно. Продолжаем игру. Другие тоже хотят.
Кто-то рассмеялся. Фабиола и Алёша отпрянули друг от друга и заняли свои места. Но глаза их были теперь такими же сумасшедшими, как и тогда, при знакомстве, когда девушка впервые прикоснулась к Алёшиной повязке.
Когда игра в мяч наскучила, Алёша научил всех игре в чехарду. Сам в ней не участвовал, боясь повредить заживающую рану, но с удовольствием наблюдал, как игроки, разбившись на две команды, запрыгивают на спины друг друга и длинная вереница везёт седоков до условленного рубежа, обозначенного двумя камнями.
Фелипе, несмотря на инвалидность, принял активное участие в забаве, неизменно оказываясь в числе тех, кто подставляет спины, и с воодушевлением хватал единственной рукой за ноги сидящих на нём девушек. Те визжали, кричали, но ни одна не выказала недовольства и не слезла с Фелипе. Фабиола, сославшись на усталость, в игре участия не принимала и стояла возле Алёши, взявшего на себя роль судьи, горячо подбадривая играющих.
После обеда игроки угомонились. Один из работников, сидя на скамейке в тени невысокой пальмы неизвестного Алёше вида, тренькал на гитаре, вокруг него собралась толпа почитателей. Девушка, что призывала к игре по правилам, принесла арфу с сильно изогнутой верхней частью[102]102
Парагвайская арфа – народный парагвайский инструмент. Развилась под влиянием культуры индейцев гуарани из классической арфы, завезённой в Парагвай иезуитами. Отличается формой рамы и количеством струн.
[Закрыть]. Следом за ней с табуретом в руке шёл Фелипе. Усевшись рядом с гитаристом, она кивнула ему, словно профессиональный музыкант, дающий напарнику сигнал к началу игры. Фелипе бросил на паренька раздражённый взгляд и остался стоять рядом с арфисткой, недвусмысленно демонстрируя свои намерения.
Полилась музыка – ритмичная, немного заунывная, украшенная похожими на журчание воды переливами арфы. Алёша не был меломаном, однако заслушался, впав под воздействием незнакомой мелодии в состояние какого-то оцепенения. Фабиола, по обыкновению, стоящая рядом с ним, оказалась очень восприимчивой к музыке. В такт гитарному аккомпанементу она кивала головой, поводя плечами и пританцовывая на месте.
Многие из слушателей тоже оказались под впечатлением мелодии. Некоторые, не устояв на месте, начинали танцевать – в одиночку или парами. Одна мелодия сменялась другой, а танец оставался всё тем же – чем-то средним между полькой, танго и вальсом, причём рисунок танца не менялся в зависимости от музыкального размера. В танец включались всё больше слушателей, и в конце концов, неподвижными остались только Алёша и Фабиола. Они стояли, взявшись за руки и касаясь плечами.
Музыканты несколько раз отдыхали, после чего возобновляли импровизированное выступление. Через пару часов они наконец утомились настолько, что объявили о прекращении концерта. Арфистка, не доверив никому свой довольно тяжёлый инструмент, сама отнесла его в дом. Следом с табуретом в руке шёл верный Фелипе. Приближался вечер.
– Ты где работаешь? – спросил Алёша Фабиолу.
Он понимал, что с девушкой надо говорить о чём-то другом, но из-за отсутствия опыта в общении с дамами не мог решить, какая тема будет ей интересна. Пожалуй, следовало узнать её получше – авось и общие темы для разговора появятся.
– На птичнике, – ответила та. – Ухаживаю за индейками. Кормлю их, помёт убираю, собираю яйца.
– Я тоже в деревне родился, – сказал Алёша. – Только почти ничего не помню. Я совсем маленький был, когда мы из России уехали.
– Мне пора, – сказала Фабиола. – Мама ждёт, наверное.
– А кто твой отец? – спросил Алёша. – Он на войне, наверное?
– Я пойду, – сказала девушка. – Поговорим потом.
– Когда?
– Потом. Я приду к тебе, – сказала Фабиола. – Когда все лягут спать. Ночью. Сегодня.
И пошла, оставив Алёшу, застывшего наподобие языческого божка. Со ртом, раскрытым в изумлении в третий раз за время его пребывания в "Виктории".
Глава тринадцатая
ПЕРЕМЕНЫ
Эстансия «Виктория» – Асунсьон, сентябрь – октябрь 1934 года
Они встречались каждую ночь в течение двух недель, и каждый раз Фабиола уходила, когда ночь начинала светлеть, а сверчки прекращали свой нескончаемый скрежет. Наутро она шла в индюшатник, таскала в вёдрах воду, дроблёное зерно, кормила и поила птицу, собирала яйца. Работа была не из самых лёгких, но она не жаловалась, и на её лице постоянно блуждала загадочная улыбка. А на следующую ночь всё повторялось.
Алёша ощущал в себе какие-то изменения. Чувство ответственности за Фабиолу – ведь она теперь его женщина – боролось со скукой деревенского бытия. Весь невеликий набор доступных ему занятий и развлечений в "Виктории" он уже исчерпал.
Ему хотелось быть с Фабиолой, но одновременно изо дня в день повторяющаяся рутина сельской пасторали, осточертевшей ему ещё со времён "Надежды", делала дальнейшее нахождение в "Виктории" невозможным. Он чувствовал, что уже в достаточной степени окреп, и огромная роль Фабиолы в улучшении его состояния была несомненной. Теперь его деятельная натура жаждала действия, но сельский труд был последним родом занятий, который подошёл бы ему.
Он представил, каково это – повторяющийся из года в год набор одних и тех же действий, – и ему стало плохо. Посадка, прополка, уборка, снятие с деревьев урожая, откармливание птицы или свиней, забой скотины, приготовление из неё колбасы.
Колбасы! Боже ж ты мой! Всё одно и то же, одно и то же! Лето-осень-зима-весна, лето-осень-зима-весна. Мало, что ли, того, что природа и без того устроила вечный круговорот, от которого не деться никому и никуда. И устраивать свой маленький личный круговорот совершенно не стоит! Может, на первых порах и будет сказываться эффект новизны, но постепенно новизна уйдёт, а рутина – вот она! – и тогда начнётся тоска. Тоска по чему-то, что упустил, сделав однажды неверный выбор. А потом – что? Ездить, как другие эстансьеро, на охоту, пить канью да завести вторую или третью семью? Фабиола – прекрасная девушка, но… Но.
Фелипе ходил, бросая на Алёшу странные взгляды, но, кроме него, кажется, никто не догадывался о его отношениях с Фабиолой. Да и Фелипе – Алёша был уверен – имел только предположения на этот счёт, своим чутьём охотника научившийся различать нюансы настроения не только зверя, но и человека. В том, что Фабиолу никто ни разу не видел во время её частых визитов к нему в комнату, сомнений у Алёши даже не возникало. Он не понимал, почему он в этом убеждён, но… вот так.
Роберто, занятый делами, постоянно где-то пропадал. Алёша видел его не чаще двух раз в неделю – чем-то озабоченного, задумчивого. Он то ездил в столицу, то на пастбища, то крутился возле возводимого строителями здания мясоперерабатывающего завода. Дон Даниэль тоже был постоянно занят, и даже Фелипе, прежде бездельничающий по причине ранения, теперь привлекался Роберто для выполнения различных его поручений.
Однажды вечером Алёшу, неосторожно споткнувшегося о камень и с размаху влетевшего в заросли молодой табебуйи[103]103
Табебуйя – род южноамериканских деревьев и кустарников, медонос. Имеет ценную древесину, из коры заваривают напиток лапачо. Часто используется как декоративное растение.
[Закрыть], укусил в руку филодриас[104]104
Филодриасы – род южноамериканских змей семейства ужовых. Длина до полутора метров. Ядовиты, укус болезнен, но не смертелен.
[Закрыть], принявший его конфуз за вторжение в свои владения. Место укуса сразу распухло и покраснело. Алёша, не в полной мере знакомый с многочисленными парагвайскими змеями, уже собрался бежать к фельдшеру, но его остановила Фабиола, невесть как почувствовавшая, что ему нужна помощь. Девушка ласково взяла его за руки и сказала:
– Не бойся. Они не очень ядовитые. Завтра всё пройдёт. Только болеть будешь. И лекарство не поможет.
– Хорошо, – покорно ответил юноша, на которого спокойный тон Фабиолы подействовал лучше любого лекарства, – но ты всё равно приходи сегодня.
– Конечно, – ответила девушка и, не оглядываясь, пошла к своим индейкам.
Ночью она принесла ему каких-то листьев и велела жевать, обильно запивая водой. Боль и правда утихла, а общее состояние улучшилось. Они лежали, обнявшись, в Алёшиной комнате и молчали. Кажется, Фабиола заснула. А он не мог даже вытащить из-под неё руку, затёкшую до степени онемения. Она, пошевелившись, погладила его по месту укуса, и её прикосновение было приятно. Рука уже почти не болела. Ему отчего-то стало грустно.
– Ты скоро уедешь, – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказала Фабиола. – А я останусь.
– Война, – ответил Алёша.
– И я не знаю, вернёшься ли, даже если тебя не убьют.
Алёша этого тоже не знал, но сказать об этом влюблённой Фабиоле было бы верхом мерзости.
– Вернусь, – ответил он. – Когда закончится война, я вернусь.
– Хорошо, – согласилась она. – Мы будем тебя ждать.
– Ты о ком? – удивился он.
– Пойду я, – сказала Фабиола. – Уже несколько недель не высыпаюсь. Устала.
– Останься.
– Нет. В другой раз.
Она поднялась и ловко, как змея, влезла в своё платье и надела лёгкие сандалии, которые она, в отличие от большинства работниц эстансии, носила постоянно. Алёша встал, чтобы проводить её, но уже почти зажившая рана, вероятно, под воздействием змеиного яда и неудобного положения, в котором он лежал, дала о себе знать. Он непроизвольно охнул от боли, и Фабиола взяла его за руку. Боль словно испарилась, а по телу пробежала тёплая волна.
– Вот кончится война, – сказала она, выпустила его руку и вышла, а он смотрел ей вслед и не мог понять, зачем она сказала про войну.
На следующий день, когда Алёша, скучая, бродил в одиночестве по эстансии, к нему, оставляя деревяшкой-протезом в красноватой парагвайской пыли небольшие круглые следы, словно стивенсоновский пират Джон Сильвер, подошёл Роберто. Он сердечно обнял Алёшу:
– Здравствуй, брат. Извини, что совсем забыл о тебе. Дел много, завод надо через два месяца запустить. Вот и мечусь: то в Асунсьон, то обратно. Сегодня вот оборудование для завода должны привезти из Аргентины – устанавливать надо и расселять мастеров, что будут его налаживать.
– Я помогу! – встрепенулся Алёша. – Всё равно от безделья аж скулы сводит.
Он с удовольствием перевёл на испанский сочную русскую метафору.
– Ты отдыхай, заняться делом и без тебя есть кому. Давай присядем в тени.
Они уселись на скамью под пальмой неподалёку от главного строения усадьбы. Роберто достал сигару с красно-жёлтым ободком и надписью "Роr Larranaga"[105]105
«Пор Ларраньяга» – марка дорогих кубинских сигарет. Товарный знак создан в 1834 году.
[Закрыть], обрезал кончик и предложил Алёше. Когда тот отказался, сам с удовольствием прикурил сигару и выпустил изо рта струю густого синего дыма. Алёша подумал, что его друг становится всё меньше похожим на того Роберто – его командира роты, боевого, дотошного и всевидящего, благодаря которому они три дня после поражения под Каньядой уходили от боливийцев, отвлекая их от преследования отступающего батальона. На того человека, которого уважали и любили все солдаты роты, а другие бойцы батальона тихо завидовали и жалели, что им волей случая не довелось воевать под его командованием. И всё больше – на обычного богатого эстансьеро.
Нет, Алёша был уверен, что Роберто не стал хуже, чем был раньше. По разговорам он знал, что Роберто, как и его отца, уважают за справедливость и заботу о рабочих эстансии. Но он становился, да что там становился – уже стал другим! И эти изменения были Алёше неприятны. В его друге появилась расчётливость, он даже мыслить стал по-другому. Это было видно уже во время их поездки от Асунсьона до "Виктории". И эта дорогая кубинская сигара довершила картину.
Алёша, не считая "Надежды", никогда не занимался сельским трудом и не понимал, что расчётливость, которую он считал мелочной, – залог успешности любого производящего предприятия. Родители его этого тоже не понимали, поскольку их земледельческий крестьянский опыт ограничивался детскими и юношескими годами в Таракановке и успел основательно подзабыться, да и не был никогда достаточно основательным для того, чтобы оставить след в их мироощущении. А эпопея с "Надеждой" осталась лишь ярким, но коротким фрагментом их бытия в Новом Свете. После принятых полковником Кермановым нерациональных решений они не собирались посвящать жизнь земледелию, справедливо полагая, что за те же усилия в столице они получат в несколько раз больший доход, нежели в "Надежде".
Молчание затянулось. Роберто успел выкурить уже почти полсигары.
– Женюсь я, брат, – наконец сказал он, – отец хочет, чтобы уже нынешней весной. Еле его отговорил.
– Поздравляю, – улыбнулся Алёша. – Не торопишься, выходит?
– Невеста хорошая. Красавица, умница, добрая. Я её с детства знаю. У её отца неподалёку богатая эстансия. Приданое дают неплохое. И я уверен, что она будет отличной женой.
– Почему же отложил свадьбу?
– Хочу, чтобы ты тоже был на ней, а пока идёт война, это невозможно. Вот как всё закончится… Шафером у меня будешь. Ты не против?
– А если меня убьют?
– Не убьют.
– Почему ты так уверен?
Роберто как-то странно посмотрел на него:
– Помнишь того боливийского колдуна?
– Помню.
– Тебя не убьют.
Он смотрел как-то странно, словно сквозь Алёшу, которому показалось, что тот, прежний Роберто, вернулся. Тот, кому безразличны цены на говядину и стоимость найма сезонных рабочих на время забоя скота. Настоящий Роберто. "А может, он никуда и не уходил, – мелькнуло в голове, – и это я чего-то не понимаю?"
– Тебя не убьют, – повторил он, – неужели ты этого не чувствуешь?
– Нет, – ответил Алёша.
– Значит, ты не вспомнил.
– Не знаю. Наверное.
Они снова молчали. Роберто потушил докуренную до половины сигару и щелчком пальцев запустил её в траву. Снова внимательно посмотрел на Алёшу:
– Фабиола – моя сестра. У нас разные матери, но один отец.
Алёша почувствовал себя неуютно, хотя он с начала их разговора чувствовал, что Роберто сейчас произнесёт что-то подобное. Его пустили в дом, от всей души желая, чтобы он как можно скорее пришёл в себя после ранения, и делая для этого всё возможное. А он…
– Дон Даниэль знает? – спросил Алёша.
Роберто кивнул:
– Мой отец – очень проницательный человек. Кроме этого, глупо было бы не знать всего, что происходит в эстан-сии, которую он создал на пустом месте. Но он очень уважает тебя. Фабиола сделала выбор, и он признаёт этот выбор.
– Я, наверное, действительно ничего не вспомнил, – медленно произнёс Алёша. – Потому что думал, что только Фелипе о чём-то догадывается.
– Такое в Парагвае случается очень часто, – думая о своём, сказал Роберто. – Никто не будет осуждать девушку, если она родит вне брака. У нас всё ещё огромная разница в количестве мужчин и женщин. Но мне очень хочется, Алёша, чтобы у моей единокровной сестры был настоящий муж. Пусть какая-то другая женщина станет твоей второй, невенчанной женой – как донья Исабель для отца. И…
– Постой, – решительно перебил его Алёша, – дай мне сказать, брат. Мне очень нравится Фабиола, и, думаю, она была бы прекрасной женой, но за время, проведённое в эстансии, я понял, что сельская жизнь – не для меня. Сможет ли она быть счастливой в той жизни, которую я выберу?
– Ты понял всё ещё до того, как попал в "Викторию", – грустно сказал Роберто, – я это знаю, потому что многое вспомнил, как и обещал нам колдун. Но я вижу, что в остальном ты мне сейчас не соврал. Ты действительно хочешь, чтобы Фабиола была счастливой, и действительно жизнь в эстансии будет душить тебя, и скоро тебе станет не хватать воздуха, ты постоянно будешь стремиться к чему-то новому – не к женщинам, нет, – а моя сестра станет страдать оттого, что просто не может понять, почему же ты так мечешься.
– Она беременна? – спросил Алёша.
– Да.
– Я вернусь после войны. Не хочу, чтобы она страдала.
– Тогда страдать будешь ты. А видя это – и она тоже.
– Так что же делать?
– Послезавтра я еду по делам в Асунсьон. Ты должен уехать со мной.
– Я больше не смогу бывать в "Виктории"?
– Ты можешь приезжать сюда когда угодно. Но с Фабиолой тебе до отъезда встречаться не надо.
Роберто встал и направился в сторону дома. Казалось, что этот разговор состарил его лет на двадцать. Походка, и без того неровная из-за протеза, стала напоминать походку моряка, привыкшего ступать по качающейся палубе. Плечи ссутулились, а руки висели вдоль туловища, как плети.
