Текст книги "Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Ты понимаешь, с кем разговариваешь? – тихо, почти ласково произнёс Пономаренко. Так говорят, когда уже почти потеряли терпение, но ещё держатся.

– Понимаю. С заместителем начальника отдела, с которым обязан соблюдать субординацию. Жду официального приказа с подписью и печатью. Когда он будет – обсудим.

Тишина.

Пономаренко выпрямился, рука тут же нашла пуговицу – ту, что на уровне пояса, и крепко сжала её. Лицо медленно краснело.

– Я пытался по-человечески, – проговорил он сквозь зубы. – Думал, ты умнее. Думал, раз вернулся – значит, понял, как себя вести.

– Я веду себя именно так, как считаю правильным.

– Правильным! – он почти засмеялся. – Ты ударил меня на операции. Тебя не уволили, не лишили допуска, не отдали под трибунал, потому что были основания. Но моё терпение не бесконечно, Воронов. Ты. Будешь. Работать. С напарником. Это не просьба.

– Приказ должен быть оформлен, – повторил я в четвёртый раз. – Это моё последнее слово по данному вопросу.

Я развернулся к двери.

– Стоять!

Я взялся за ручку.

– Твоим напарником будет баронесса Черкасова! – голос у него сорвался, стал тихим, сдавленным, злым. – С завтрашнего дня! И это не обсуждается!

Я остановился.

Не потому, что испугался. Просто имя ударило как-то неожиданно. Черкасова. Мария Черкасова.

Я повернулся, посмотрел на начальника.

– Нет, – твёрдо сказал я. – Мне пора работать, до свидания, Евгений Анатольевич.

Открыл дверь.

Вышел.

Сделал шаг, закрыл дверь и остановился.

У стены, в двух шагах от двери Пономаренко, стояла Мария Черкасова. В коричневом плаще, с папкой, прижатой к груди. Смотрела она на меня спокойно, так, как будто ждала именно здесь, именно сейчас.

Дверь за мной была дубовая.

Недостаточно толстая.

Я встретился с Марией взглядом. Она смотрела прямо и спокойно. Никаких попыток оправдаться, или делала вид, что оказалась здесь случайно.

– Игорь Юрьевич, – сказала девушка ровно.

– Мария Ивановна, – ответил я.

Она коротко и деловито кивнула мне и шагнула к двери Пономаренко. Постучала. Вошла.

А я так и застыл в коридоре. Дошло: девушка была здесь всё время. Стояла под дверью и слышала каждое слово, пока Пономаренко распинался о новом напарнике. Она просто ждала команды войти.

А я сказал «нет». Громко, внятно, глядя Пономаренко в глаза.

Судя по всему, это уже ничего не меняло.

Глава 13

Я пошёл прочь от кабинета Пономаренко, свернул к лестнице и тут же наткнулся на двоих стажёров в светло-серых плащах. Они тащили стопку папок, перевязанную бечёвкой, и, увидев меня, синхронно вжали головы в плечи.

– Мастер Воронов, – выдохнул один, тот, что слева, и чуть не выронил папки.

Я кивнул. Прошёл мимо.

Они проводили меня взглядами. Я чувствовал это затылком. Ещё бы: легендарный одиночка, который на выезде ударил нынешнего заместителя начальника питерского отдела и вернулся через неделю как ни в чём не бывало. Слухи в ордене разлетались быстрее магической заразы.

Мысли сами вернулись к разговору с Пономаренко.

Он держался целых пятнадцать минут. Ни разу не сорвался. Даже когда я давал повод, а я точно его давал, специально проверяя границы, начальник молчал. Лицо его превратилось в неподвижную маску, и только пальцы выдавали, то и дело порываясь нащупать спасительную пуговицу.

Потом Пономаренко всё-таки схватился за неё. Но не сразу.

Это было главное.

Раньше он хватался за пуговицу через три секунды после того, как я открывал рот. А тут продержался целых пятнадцать минут. И дело не в смелости. В его взгляде появился холодный расчёт. Он буквально просчитывал возможности и решал, стоит ли давать отпор. И каждый раз, судя по всему, приходил к выводу, что пока не время. Словно кто-то сильный и опытный держал его за руку.

Папаша-губернатор вознёс его в кресло – это я знал. Без протекции такой крысиный хвост, как Евгений Анатольевич, не то что заместителем начальника отдела – писарем не стал бы.

Но кто-то другой держал меня на службе, словно очень нужный актив. И эти двое тянули назначенного Пономаренко в разные стороны. Как волокут пьяного двое приятелей, а он болтается между ними, не понимая, куда идти.

Я усмехнулся, пусть тянут.

Черкасова.

Я снова поймал себя на том, что думаю о ней. Дочь разорившегося барона, вроде недавно выпустилась из академии, а уже коричневый плащ. Быстро. Очень быстро.

Я мысленно прошёлся по лестнице уровней. Пять лет назад инициация. Два года после окончания академии получила серый плащ. А потом досрочный коричневый. И четвёртый уровень магии жизни.

Я прошёл мимо доски приказов, краем глаза захватил циркуляр о назначении.

Остановился. Ещё раз расмотрел.

Циркуляр был свежий, не успел запачкаться и пожелтеть. Заголовок сверху, гербовая печать. «О назначении магистра Пономаренко Евгения Анатольевича на должность заместителя начальника Петербургского отделения с правом самостоятельного утверждения оперативных решений первого и второго уровней сложности».

Я прочитал ещё раз, медленнее.

Заместитель начальника. С правом самостоятельного утверждения.

Кривая усмешка сама вышла. Пономаренко теперь подписывает оперативные решения. Чудеса.

Я отошёл от доски и продолжил путь.

В техотделе пахло привычно: канифолью, флюсом и то ли растворителем, то ли краской. На стеллажах вдоль стен громоздились детали артефактов, разобранные стволы, мотки проводов. В углу работал вентилятор, гоняя воздух над паяльной станцией.

Павлик Киселёв сгорбился над верстаком, колдуя над каким-то прибором. Халат на нём был совсем новый, ещё со складскими стрелками на рукавах, но на груди уже чернел свежий прожог – неопрятное пятно с оплавленными краями.

Я кашлянул.

– О, явился, – сказал он, не оборачиваясь. – С отстранением, значит, всё?

– Всё.

Киселёв отложил паяльник, поднял на лоб большие линзовые очки и обернулся. Увидел меня, улыбнулся. Потом проследил за моим взглядом, глянул на свой халат и махнул рукой.

– А, ерунда. Это я недавно паял, брызнуло. Новый халат, между прочим, жена утром погладила… Ну да ладно.

Он встал и сходил в соседнюю комнату за картонной коробкой с чёрной корявой надписью на боку «Воронов И. Ю.».

– Держи. Уже всё приготовил к твоему возвращению.

Я поставил коробку на край стола. Внутри лежали патроны, рядом поблёскивал рунный нож.

– Зарядил я твой клинок, – сказал Киселёв. – Постарайся не забывать подзаряжать раз в неделю. Не ленись. А то в самый ответственный момент клинок сдохнет – что тогда?

– Тогда буду отбиваться лопаткой, – усмехнулся я, вытаскивая нож из ножен.

Руны светились тускло-голубым. Полный заряд. Месяца на полтора активной работы, если не забывать подпитывать по чуть-чуть.

– Спасибо, Паш.

– Да не за что.

Он сел обратно на табурет, покосился на дверь и понизил голос:

– Что слышал про Пономаренко?

– Не только слышал, но уже и в его новом кабинете отметился. Ты, кстати, не в курсе, с чего его так резво в заместители двинули? И чем там закончилось внутреннее расследование по подлогу показаний?

Киселёв помолчал. Взял ветошь, снова протёр руки, хотя уже протирал.

– Папаша у него не дремлет, сам знаешь. Но это не всё, – он понизил голос, хотя рядом никого больше не было. – Игорь, ему нужны показатели. Очень нужны. Отдел расширили, людей добавили, а толку-то… – друг выразительно покрутил пальцем. – Ему позарез нужны громкие дела. Или хотя бы видимость. Потому и тебя под себя подгрёб. Ты ему нужен как расходный материал с хорошей статистикой.

– Объясни, – приподнял бровь я.

– А что тут объяснять-то? Думаю, он тебя возвысит, а потом поменяет на перспективные кадры из других отделений ордена. Так что будь начеку, а то сошлёт в какую-нибудь глухомань.

– Теперь становится понятно, почему ко мне в напарники Черкасову хотят навязать.

– Почему?

– От двоих разом избавиться.

– Так ты от неё откажись. Формально имеешь право: предыдущие напарники погибли при исполнении. Это железобетонный аргумент. Пономаренко боится, что если с новыми что-то случится, это ударит по его статистике. Он же за каждую цифру в показателях трясётся. Так что дави на это.

– Попробую.

Я прицепил нож к поясу, начал набивать патронташ.

– А с антимагией?

– Сейчас, – Павлик нырнул под стол, загремел чем-то металлическим и вынырнул с плоской патронной коробкой с алой полосой попёрёк. – Тот патрон, что я тебе перед отстранением дал, пригодился?

– Выручил, – сказал я. – Серьёзно.

Киселёв расцвёл, так как ему редко говорят спасибо за работу.

– А я знал. Я ещё тогда подумал: надо дать, мало ли, – он потряс коробкой. – Тебе как обычно, десяток?

– Дай дюжину. Хочу два барабана забить под завязку.

– Разумный человек, – одобрил Паша и начал отсчитывать патроны с алой насечкой: аккуратно, по одному, как монеты.

Взгляд скользнул в угол мастерской, там тоже были изменения. Рама скоростного мотоцикла, над которым работал Киселёв, обросла деталями. В ней уже стоял четырёхцилиндровый рядный двигатель, поблёскивающий алюминием. Рядом лежала коробка передач, вокруг неё разложены детали, каждая на тряпочке.

На стене над верстаком висел календарь с мотоциклом, «Урал» нового образца. Страница с февралём уже успела покрыться пылью, но никто и не думал переворачивать.

– Прогресс идёт? – спросил я.

Лицо друга изменилось мгновенно. Вот только что был усталый технарь в прожжённом халате, и вдруг стал другим человеком.

– Ещё как! – он вскочил с табурета, подошёл к мотоциклу и погладил пока голый бензобак, без краски, но уже загрунтованный. – Редуктор пришёл. Ещё месяца два-три – и можно будет собирать ходовую.

– Как раз к концу сезона, – улыбнулся я.

– А кто тебе сказал, что я для этих дорог делаю?

– А для каких тогда?

– Когда тут зима будет, я его в вагон и в колонию «Павловск», где всегда тепло, море и идеальные дороги для этого зверя.

Я кивнул. В колониях дороги не чета тем, что на большой земле. Вот возьму как-нибудь отпуск и, по примеру Киселёва, рвану туда на пару месяцев. Буду прошивать бескрайние просторы, пока у нас тут всё заносит снегом.

Я вышел из техотдела. Пошёл к себе на третий этаж.

За очередным поворотом нос к носу столкнулся с Димкой Волковым. Он нёсся куда-то с папкой под мышкой, улыбался во весь рот.

– Игорь! – заорал парень, будто мы не виделись год, а не час. – Ну как прошла аудиенция у нашего?

– Нормально, – ответил я коротко.

Волков прищурился, скользнул взглядом по моему лицу, считал настроение. Умел Дима читать людей. На то он и напарник лучшего менталиста в ордене, хоть и слабый пока.

– Черкасову, говорят, хотят тебе в напарники? – спросил коллега в лоб.

Я не дёрнулся. Только посмотрел на него чуть дольше, чем нужно.

– Слухами земля полнится.

– А то! – Дима засмеялся. – У нас в отделе только и разговоров, что о тебе. Ты, главное, не ломайся. Девка толковая, я её на выездах видел. Не ссыт, работает чётко.

– Я не беру напарников.

– Знаю, – Волков вдруг стал серьёзным буквально на секунду. – Но подумай, Игорь. Дальше так нельзя. Ты ж не бессмертный.

Дима хлопнул меня по плечу и унёсся дальше, даже не попрощавшись.

Я посмотрел ему вслед.

Хороший парень Димка. Душевный. Только слишком много знает.

В торце коридора у широкого окна стояла Черкасова.

Смотрела в парк. Обеими ладонями держала кружку, как будто грелась. Коричневый плащ. Прямая спина. Неподвижная поза.

Я мог пройти мимо. Коридор широкий, она у окна, я у стены, разошлись бы, не задев друг друга.

Вместо этого остановился.

– Долго ждала? – спросил я.

Мария обернулась без спешки. Будто знала, что я остановлюсь. Будто и не ждала другого.

– Достаточно, – сказала она ровно.

– Слышали?

Девушка кивнула.

Я смотрел на неё. Черкасова смотрела на меня. В глазах ничего лишнего. Ни обиды за мой отказ, ни злости, ни просьбы. Просто взгляд. Спокойный, как поверхность лесного торфяного озера, под которой непонятно что.

– Вы правы, что отказались, – сказала она вдруг.

Я не ожидал этого.

– Правда?

– Я бы тоже отказалась на вашем месте, – Мария повернулась обратно к окну. – Ненадёжный актив. Слишком мало известно.

Я помолчал.

– Вы говорите о себе?

– Разумеется.

Снаружи, в парке, двое садовников сажали куст роз. Черкасова смотрела на них с тем же спокойствием, с каким смотрела на меня.

– Ладно, – сказал я.

Мария кивнула. Точно так же, как у двери Пономаренко. Деловито, без лишнего.

Пошёл дальше, ловя себя на мысли: Черкасова не спросила, изменю ли я решение. Не попросила дать ей шанс. Не сказала ничего, что обычно говорят в таких ситуациях. Просто стояла у окна с кружкой и смотрела на парк. И сама – первая – сказала, что я прав.

Либо ей всё равно.

Либо она просто видела на несколько ходов дальше.

Второй вариант мне нравился больше. Если Мария всё просчитала, значит, у её действий есть логика. А всё, что имеет логику, можно понять и использовать. Равнодушие же не поддаётся контролю, от него одни неприятности.

Зашёл в свой маленький кабинет. Окно выходило во внутренний двор, на парковку. Мебель казённая: два стола, два стула, шкаф для папок, вешалка у двери. На стене карта Петербурга с пометками. Красным – места аномалий за последний год. Синим – где брали одержимых. Чёрным – где появлялись твари.

Сел за свой стол и посмотрел на соседний, который за время отсутствия напарника превратился в склад для старых дел и черновиков.

На телефоне криво висела трубка, видно, задели, когда принесли бумаги. Я поправил её. Потом взял верхнюю папку, раскрыл.

Требование дать объяснительную по делу у Финляндского вокзала.

Взял ручку и начал писать.

Ни слова о том, как у меня от перенапряжения пошла кровь, ни о том, как два голоса дрались за одно горло. Только сухая констатация фактов.

Через полчаса пальцы свело, а в глазах начало двоиться. Я отложил ручку, потёр переносицу. В голове гудело от усталости. Бумажная работа выматывала не хуже погони. И я её ненавидел.

Влил немного целебной магии в глаза и пальцы.

Снова взял ручку и открыл вторую папку.

Объяснительная по визуальному контакту с одержимым в Императорской библиотеке и его задержанию. Тут всё было проще: увидел, вызвал группу, передал объект. Соколов объявил диагноз: демон второй категории.

Я дописал, поставил дату и вдруг замер.

Дату.

Я поставил вчерашнюю.

– Твою ж…

Пришлось переписывать. Аккуратно, на новом бланке, чтобы Вера Сергеевна из канцелярии не придралась. Для этой женщины помарка в отчёте была сродни государственной измене. Одно зачёркивание, и лист летел обратно под её презрительный вздох.

Закончив, я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Там, на старой штукатурке, виднелась трещина. Она ползла от люстры к углу, точно такая же, как у меня дома на Фонтанке.

Мысли сами вернулись к Марии.

Злость на себя шевельнулась где-то под рёбрами. Зачем я вообще об этом думаю?

Заставил себя встать, подошёл к окну. Во дворе двое практикантов в серых плащах глазели на мой «Урал Волк» и что-то обсуждали.

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошёл вестовой – молодой парень в сером плаще с нашивками второго года.

– Мастер Воронов, вас Вера Сергеевна просит срочно сдать документы.

– Уже иду.

Канцелярия размещалась в бывшем бальном зале: высокие потолки, лепнина, но вместо зеркал и хрусталя – стеллажи с делами до потолка.

Вера Сергеевна сидела за столом рядом с дверью. Женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая. На столе перед ней – стопки папок, подстаканник с чаем, механический арифмометр, которым никто не пользовался.

– Воронов, – сказала она, не поднимая глаз. – Собственной персоной. Опять задерживаешь объяснительные?

Я положил папку на край стола.

– Здравствуйте, Вера Сергеевна. Вот, пришёл отчитаться.

Она сняла очки, водрузила их на нос – медленно, с достоинством – и раскрыла папку. Пробежала глазами первую страницу. Потом вторую. Потом снова первую.

– А в графе «номер дела» у вас что? – спросила женщина таким тоном, будто я украл казённые деньги.

Я заглянул. Пусто.

– Так я же не знаю: в отстранении был.

– Как в отстранении? – она удивлённо посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

– Вы мне скажите номера, я впишу, заодно и в дела вставлю.

Она подняла на меня глаза. В них читалась борьба: дать шанс или отправить восвояси.

– Ладно, – сказала Вера Сергеевна наконец. – Идите. Только быстро. И смотрите, ничего не перепутайте. У меня и так дел по горло.

Я взял папку и бумажку с номерами, которые написала женщина, и нырнул вглубь – туда, где на стеллажах скрывались текущие дела.

Полки уходили вверх, под самый потолок, и на каждой картонные папки с тесёмками. На корешках – номера, даты, грифы. «Секретно», «совершенно секретно», «для служебного пользования».

Я нашёл нужный стеллаж, вписал номера, подшил бумаги к первому делу, быстро сканируя взглядом содержимое папки.

«Рабков Денис Матвеевич».

Внутри: протокол допроса, опись вещей, заключение менталиста, характеристика артефакта.

Я пробежал глазами протокол.

'Рабков, 42 года, путеец. Работал на Пестовских железных дорогах. Колония N 7. Город Серов, улица Мещанская, дом 8, общежитие.

Последнее, что помнит, после смены лёг спать. Очнулся под мостом в Петербурге. Провал в памяти около пяти лет. Ничего не знает о том, что с ним было. Одержимый типа «сосуществование».

Дальше характеристика артефакта. Я вчитался внимательнее.

«Артефакт высокого уровня защиты. Блокирует ментальное и магическое воздействие 6-го уровня и ниже. Энергопотребление экстремальное, эквивалентно 200 макрам в месяц при постоянной активации. Передан в „Управление военных артефактов“ для дальнейшего изучения».

Я перечитал два раза.

Двести средних макров в месяц.

Это ж целое состояние! На такие деньги можно полк инквизиторов содержать. Или небольшую колонию. Или…

Я присвистнул про себя.

Такие артефакты не носят простые путейцы. Такие артефакты носят высшие военные чины. Или очень серьёзные люди с очень серьёзными покровителями.

И снова колония N 7.

Я достал блокнот, записал адрес: Серов, Мещанская 8. Сунул блокнот обратно в карман.

Сзади послышались шаги.

Я быстро захлопнул папку, сунул её на место и сделал вид, что поправляю стопку дел.

– Как успехи? – поинтересовалась женщина.

– Что касается дела на Финляндском – объяснительную приложил, номер написал. А вот дело с одержимым, задержанным на Владимирском проспекте, не нашёл.

Вера Сергеевна прошлась взглядом по полкам. На секунду в её глазах мелькнула растерянность. Она быстро взяла вторую объяснительную, ещё раз пробежала глазами.

– Это дело на доработке, – сказала женщина уже другим тоном, чуть тише. – Поэтому его там и нет. Я сама вложу. И… – она сделала паузу, будто взвешивала, стоит ли говорить, – если что-то по деталям надо будет подправить, я разберусь.

Я хотел спросить, что за доработка, что именно не сошлось. Но она уже развернулась и пошла к своему столу. Разговор был окончен.

– Последнее, – сказал я. – Изгнание хоть прошло успешно?

Вера Сергеевна отмахнулась.

– А как иначе? Им же гранд-мастер Филипенко занимался.

Я кивнул и вышел.

Филипенко. Это объясняло многое. Старик был из тех, кто не проигрывает. Сорок лет в ордене, из которых тридцать – в поле. Говорили, он однажды провёл изгнание в одиночку на объекте третьей категории, без страховки, и вышел оттуда невредимый.

Я не знал, правда это или легенда. Но Филипенко никогда этого не опровергал.

Остаток дня прошёл в том режиме, который я называл «разобрать завалы». Не настоящая работа, а подготовка к ней. Отметиться у дежурного как «в строю». Получить назначения на дежурства на ближайшую неделю. Сверить маршрутные листы прошлых выездов: после отстранения они висели незакрытыми, и каждый требовал подписи и даты.

Это всё не требовало ни магии, ни особого ума. Только терпения. Которого у меня к концу дня почти не осталось.

Из ордена я вышел в половину восьмого.

Домой добрался только к девяти.

Заглушил мотор у ворот, постоял секунду, слушая тишину после рёва двигателя. Потом закатил «Урал» в гараж, поставил на подножку.

На втором этаже, на кухне, был Пётр.

Я вдруг почувствовал, как за этот день соскучился по нашим копаниям в архиве.

Поднялся по лестнице, открыл дверь и замер.

В прихожей, у двери в комнату Петра, стоял чемодан. Старый, кожаный, с потёртостями на углах. Тот, с которым он приехал из Карелии.

Я насторожился.

Прошёл на кухню.

Пётр сидел за столом, перед ним дымилась кружка чая. На столе – сковорода с жареной картошкой на сале, кастрюлька с тушёным мясом в томатном соусе, хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Пахло так, что у меня свело скулы.

– Ты как раз вовремя, садись, а то остынет, – сказал Пётр.

Я сел. Положил картошки, мяса. Отправил в рот первую вилку и чуть не застонал от удовольствия. Картошка была с хрустящей корочкой, мясо – мягкое, томлёное, с томатной кислинкой и луком. Всё, как я любил.

– Ну как прошёл первый день? – спросил наставник, помешивая чай.

– Бумаги, канцелярия… – я прожевал, проглотил. – И Пономаренко.

– И?

– Напарника мне хочет навязать. Черкасову.

Пётр молчал, глядя в кружку.

– И что ты?

– Отказался, – я отправил в рот ещё картошки. – Не нужен мне напарник, ты знаешь. Тем более стажёр.

– А может, зря? – Пётр поднял глаза. В них не было осуждения, только мудрость. – С напарником-то оно спокойнее.

– И ты туда же? – я отложил вилку. – Спокойнее с таким, как ты. А с остальными… Краевский, Басков… Я не хочу снова.

Пётр вздохнул.

– Ну, смотри сам. Ты уже не мальчик. Но знаешь… ты когда-то тоже был практикантом.

Я отмахнулся. Не хотелось спорить.

– Вот что сегодня узнал, – сказал я, чтобы сменить тему. – Путеец тот, с вокзала, Рабков. Работал и жил в колонии 7, город Серов. Адрес есть. И артефакт на нём военного уровня, жрёт прорву маны. Двести средних макров в месяц.

Пётр присвистнул.

– Двести? Это ж состояние!

– Вот и я о том. Значит, наши «друзья» очень серьёзны.

Наставник кивнул, задумался. Потом полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный лист бумаги.

– Кстати, я тоже кое-что нашёл. Отчёт 1730 года – координаты подтвердились. Регент, скорее всего, реально существовал. И оставил преемников.

– И что ты предлагаешь?

– Я должен съездить, проверить на месте.

Я замер с вилкой в руке.

– Ты? В колонии?

– Да. На поезде в Чусовой, а оттуда через телепорт, – наставник говорил спокойно, будто речь шла о поездке на дачу. – У меня там старые связи, найду, кого спросить. Не переживай, я не первый раз.

Я сам в прошлом году четыре месяца мотался по колониям, ловил беглого газлайтера. Знаю, что там творится. Знаю, какие твари там иногда появляются, особенно за внешним кольцом.

– Пётр Христофорович…

– Игорь, – перебил он. – Я всё решил. Ты здесь пока копай, в архивы лазай. Я как доберусь – телеграфирую, что конкретно искать.

Я посмотрел на наставника. В свете кухонной лампы его лицо казалось старше, чем обычно. Морщины у глаз, седина. Но взгляд оставался молодым.

– Ладно, – сказал я. – Но ты будь осторожен.

– Всегда, – усмехнулся он.

Потом ели молча.

Я накладывал себе по второму разу, хотя обычно на ночь старался не наедаться. Но тут не удержался. Картошка таяла во рту, мясо разваливалось на волокна, пропитанное соусом.

Когда один, то всегда перехватываешь на бегу. Бутерброд, яичница, консервы. А тут как в ресторане. Хотя что я себя обманываю? Как в детстве.

Мысль кольнула, и я сразу её загасил.

– Ты где мясо брал? – спросил я, чтобы отвлечься.

– На рынке, – Пётр отхлебнул чай. – Днём сходил после архива. Очереди там мама не горюй. Бабки толкаются, цены кусаются. Но нашёл одного мужика, он из колоний привозит. Дешёвое, но вроде хорошее.

– В колониях всё дешёвое. Жить только там…

– Да, – согласился Пётр. – Жить там поопаснее, чем здесь.

Мы снова замолчали. За окном неспешно проплыл теплоход, было слышно, как на палубе играет музыка.

– На ночном поезде поедешь?

– Да. В одиннадцать.

Я глянул на часы. Половина десятого.

– Может, проводить?

– Сиди. Не маленький.

Дед встал, подошёл к плите, зачем-то поправил крышку на пустой кастрюле. Потом обернулся, полез в карман и достал что-то тёмное, потёртое.

Кисет. Старый, тёмно-коричневый, продавленный. Кожа на углах истёрлась до замши, завязки болтались.

Наставник положил кисет на стол передо мной.

– Это зачем? – спросил я.

– Оставлю тут, ты же не против? Не хочу с собой брать. Боюсь потерять.

Я кивнул, взял кисет в руки. Кожа была тёплой, мягкой, хранившей тепло ладоней Петра. Непроизвольно сжал.

– Спасибо, – сказал я.

– За что?

– За ужин, – я немного помолчал, – и за доверие.

Пётр хлопнул меня по плечу.

– Ну, я пошёл.

Наставник вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как открывается входная дверь, как она захлопывается. Потом тишина.

Я подошёл к окну.

Внизу стояло такси. Пётр открыл дверцу, бросил чемодан на заднее сиденье, сел сам. Машина тронулась, плавно вырулила на набережную и вскоре скрылась.

Остался один.

Стоял у окна и смотрел на пустую набережную.

Сжал кисет.

И сразу – как бывает только с запахами и старой кожей – меня отбросило назад.

Отцовский кабинет. Всегда полутёмный, всегда пахнущий странно: горькими травами, воском, чем-то смолистым, что он варил по вечерам в колбе на спиртовке. Я никогда не знал, что именно. Он не объяснял, а я не спрашивал. Такой у нас был уговор, негласный, детский.

С кухни доносился голос матери: не слова, просто голос, ровный и тёплый, как само присутствие. Запах пирогов. Мука на руках, на переднике, иногда на щеке: она смахивала её тыльной стороной ладони и не замечала, что размазывает.

Откуда-то сзади – крики. Братья и сёстры. Кажется, снова не поделили что-то: мяч или место у окна, или право первым сесть за стол.

– Перед ужином погуляю, – сказал я.

И вышел.

Море было рядом. На Сахалине оно всегда рядом.

Я шёл вдоль берега. Под ботинками скрипела мокрая галька. В воздухе тянуло водорослями – острым, солёным, живым запахом, который не спутаешь ни с чем. Чайки орали над водой, ныряли, взмывали, не обращая на меня никакого внимания.

Я был частью пейзажа. Мальчишка у моря. Ничего особенного.

За окном закричали чайки.

Я не сразу понял, что это снаружи, а не там, в воспоминаниях.

Река. Набережная. Поздний вечер. Я у себя на кухне.

Разжал руку. Кисет был влажным от ладони.

Посмотрел на часы: одиннадцать.

Потёр глаза и начал убирать со стола. Посуду в раковину, хлеб прикрыл. Привычка не оставлять после себя беспорядка.

Надо спать. Завтра новый день. Новые объяснительные. Новые вызовы. Новая порция проблем, которую наверняка подкинет Пономаренко.

Я уже дотянулся до выключателя, когда резко зазвонил телефон.

Быстро сбежал по лестнице в гараж, где стоял аппарат.

Снял трубку.

– Воронов слушает.

– Игорь Юрьевич, – голос дежурного. Но что-то в нём было не так. Он назвал меня по имени-отчеству. Дежурные так не делают. Дежурные говорят «мастер».

– Слушаю, – повторил я.

– Газлайтер. Центр города. Власовский банк, Садовая двадцать один. Захват заложников.

Я потянулся к куртке – рефлекс. Мозг уже считал: Садовая, пять минут на мотоцикле. Поздно, пробок нет.

– Сколько там наших?

Пауза.

Не секундная, настоящая. Долгая. Такая, во время которой дежурный, который видел всё и не удивлялся ничему, подбирает слова.

– Шесть инквизиторов прибыли первыми. Двое не реагируют на вызов. Сидят в стороне, не отвечают. Трое не могут приблизиться, говорят, ноги не идут. Шестой вошёл внутрь двадцать минут назад.

Я стоял с курткой в руке.

– И?

– Связи с ним нет. Но наблюдатели с улицы говорят… – он замолчал на секунду. – Они говорят, что видят инквизитора в окне второго этажа. Он стоит там и смеётся.

Холодок прошёл по спине. Медленно, отчётливо.

– Что ещё?

– Двое из тех, кто не может приближаться… говорят одно и то же, – дежурный произнёс следующее ровно, без интонации, как будто диктует с листа. – Они говорят, что видят среди заложников мёртвых. Людей, которых знают. Которые погибли. Стоят там, в окнах, и смотрят наружу.

– Игорь Юрьевич, – пауза. Короткая, но такая, что я успел почувствовать её вес. – Один из наших говорит, что видит там Краевского. Другой – Баскова.

Я не ответил.

Краевский погиб полтора года назад. Басков – шесть месяцев.

Оба были моими напарниками.

– Выдвигайтесь немедленно, – сказал дежурный. – Все доступные единицы в радиусе уже оповещены.

Я положил трубку.

Руки сами проверяли экипировку. Револьвер на пояс. Нож – в ножны. Антимагические патроны – на месте, патронташ полный.

Газлайтер, транслирующий чужие смерти. Не помню такой классификации у магов жизни. Я наизусть знал все справочники, выходившие в ордене за последние двадцать лет, но они молчали.

А самое досадное, что этот выродок вытаскивал наружу тех, кого я давно похоронил. Моих мертвецов.

«Иж Планета Спорт» завёлся с первого оборота. Двигатель взревел, и злое эхо заметалось между кирпичных стен гаража.

Я вырулил на улицу и рванул с места.

Глава 14

«Иж Планета Спорт» влетел в оцепление на скорости. Полицейские шарахнулись, кто-то выругался, но номер мотоцикла и чёрный плащ инквизитора сработали лучше любого пропуска: стражи порядка расступились, даже не спросив документы.

Белая питерская ночь висела над Садовой, светло почти как в пасмурный день, но мигалки полицейских машин и карет скорой помощи создавали такие яркие вспышки, что рябило в глазах. Фасады особняков перемигивались красным и синим, словно город говорил: «Смотри, как у нас 'весело».

Я сбросил газ у второго кольца оцепления, спрыгнул с мотоцикла. Навстречу уже бежал магистр Крапивин – коренастый, с сединой на висках, знакомый по совместным дежурствам. Лицо у магистра было такое, будто он час жевал лимон.

– Игорь, – выдохнул магистр, козырнув на бегу. – Хорошо, что ты так быстро. Остальные тоже скоро подтянутся.

Я окинул взглядом Власовский банк: трёхэтажный особняк с колоннами, парадная лестница, вывеска с родовым гербом. Часть окон на втором этаже выбита, из некоторых сочился неестественно яркий пульсирующий свет: будто внутри работала электросварка, только без дыма.

На газоне перед входом лежали неподвижные тела. Полицейская форма. Непонятно, живы или мертвы.

– Ну что там?

Крапивин заговорил быстро:

– Газлайтер заперся около двух часов назад. Взял тринадцать заложников: восемь из банковской охраны, трое прохожих и два курьера.

Крапивин мотнул головой в сторону оцепления:

– Потом прибыл наряд полиции и наша передовая группа – двенадцать инквизиторов. Почти все сходу попали под ментальный удар. Тех, кто был с огнестрелом, газлайтер подчинил и забрал внутрь. Теперь они держат периметр, стреляют по всему, что движется.

– И наших тоже захватил? – уточнил я.

– Двое в глубоком ступоре, застыли как статуи. Трое физически не могут подойти к зданию – отнимаются ноги, падают. А магистр Лисицын пошёл внутрь сорок минут назад. Связи с ним нет.

Крапивин сделал паузу и добавил, понизив голос:

– Наблюдатели видели его у окна на втором этаже. Лисицын стоял и… смеялся.