Текст книги "Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Такой, какой бывает у человека, который уже знает, что сейчас произойдёт. Который ждал этого и всё равно боится.

Он сорвался с места и нырнул в подворотню.

Я смотрел на пустой тротуар. Сердце забилось быстрее.

Этот человек узнал меня.

А этого не должно было произойти.

Глава 15

Спустя десять минут бешеной гонки я понял, что он водит меня кругами.

Это было не бегство, а запутывание следов. Лысый петлял словно заяц, чтобы я сбился со следа. Он нырял в арки, проскакивал парадные насквозь, нёсся по дворам так, что я перестал понимать, на какой мы улице.

Головинский? Разъезжая? Свечной переулок? К чёрту!

Я уже не запоминал названия, только цеплялся взглядом за мелькающую спину в сером пиджаке и звук шагов попаданца. Он словно марафонец всё бежал и бежал. И этому было объяснение: энергетическое зелье. Вот уже вторая пустая склянка брошена в меня.

Я не стрелял, хотел взять его живым. Да и, если честно, просто не ожидал такой прыти. Думал, минута, и он выдохнется. Куда там…

Магический клинок годился только для ближнего боя, а дистанцию этот гад держал грамотно. Оставалась магия. Но она вязла. Я понял это с первых же секунд погони: там, где должен был фонить живой человек, зияла абсолютная пустота.

У лысого был артефакт. И, судя по тому, как грубо он срезал мой поисковый щуп, невероятно мощный. Попытки пробить эту защиту силой напоминали удар голым кулаком в гранитную стену. Никакого толка. Только саднящая боль от отдачи.

Револьвер, нож и почти пустой источник – вот и весь арсенал, с которым я влетел в лабиринт петербургских дворов.

Запах здесь стоял густой, многоликий. Вонь кошачьей мочи и прелого мусора. А сверху, из распахнутых окон коммуналок, тянуло горелой яичницей и сбежавшим молоком. Настоящий питерский коктейль. А ещё мокрые булыжники на мостовой от утренней мойки дворников. Я несколько раз чуть не упал, вкладывал ману в икры, чтобы удержать равновесие. Источник был заполнен на треть или четверть.

– Стоять! – рявкнул я в спину лысому, когда почти нагнал его в очередной подворотне.

Он даже не обернулся.

Рванул следом, но в этот момент из-за угла возникла баба с авоськой. Грузная, в плюшевой жакетке, она застыла соляным столбом и набрала в грудь воздуха для крика. Ушёл в сторону в последний миг, зацепив сетку. Та лопнула, и картошка с глухим стуком посыпалась на дорогу.

– Грабят! – ударило в спину истошное, на одной ноте.

Летел дальше.

Мелькали стены: облупленная штукатурка, гранитные цоколи, ржавое литье решёток.

Нырял под развешанное на просушку бельё, отмахиваясь от мокрых простыней. Из подъезда выскочил пацан с удочкой и замер, вжавшись в стену.

– Инквизиция⁈

Промчался мимо. Сзади уже вопили, что инквизиция средь бела дня людей давит – нелепость, на которую у меня просто не было времени оборачиваться.

Он уходил.

Серый пиджак мелькнул в арке, ведущей в следующий двор, и я понял, что если сейчас потеряю его, всё, конец. Не будет второго шанса.

Вложил в ноги ещё маны. Рванул так, что перед глазами потемнело. Влетел в арку, выскочил во двор и замер.

Двор-колодец. Пятиэтажный дом с галереями и чугунной лестницей, уходящей на второй этаж. Десяток дверей, ведущих в парадные. И никого. Только чёрный кот замер на перилах, глядя на меня зелёными глазищами.

Я лихорадочно огляделся.

Снова послал ментальный щуп, но тот провалился в пустоту, как в вату. Бесполезно. Его было невозможно зацепить магией, и я бросил эту затею, чтобы не тратить силы.

Кот дёрнул ухом и спрыгнул с перил.

Я рванул к лестнице, взлетел на второй этаж, вышибая первую попавшуюся дверь плечом. Прихожая, зеркало в тяжёлой раме, старая обувь. Пусто.

Выскочил обратно. Прислушался.

Где-то далеко хлопнула дверь. Не здесь, где-то правее. Я сбежал вниз, остановился в центре двора, прислушиваясь.

Никого.

Он исчез.

Я обвёл взглядом стены. Окна, балконы, водосточные трубы, козырьки подъездов.

Куда? Куда он мог деться?

Десяток одинаковых дверей, десяток одинаковых подъездов. И за каждой лестницей может скрываться проход на соседнюю улицу или в другой двор. В этом городе можно спрятать полк солдат, и никто не найдёт. А лысый был один. И я его упустил.

Злость ударила в голову горячей волной.

Я сцепил зубы и со всей дури впечатал кулаком по стене.

Штукатурка осыпалась, содранные костяшки обожгло тупой болью. Я прислонился лбом к стене и закрыл глаза, заставляя себя дышать.

Провал.

Полный провал.

Сейчас он выйдет где-нибудь и растворится в городе, как утренний туман. А я так и останусь здесь, на дне этого колодца, с жгучим чувством идиота, который купился на детский фокус.

Сзади что-то зашуршало.

Обернулся. Из-за мусорного бака, стоящего в углу двора, показалась морда дворняги. Коричневая, с белым пятном на груди, она потянула носом воздух и заскулила, глядя на меня.

– Ты чего? – спросил я, не знаю зачем.

Пёс тявкнул и попятился назад за бак.

Выскочил на Загородный проспект, ориентируясь на грохот. Железный, ритмичный, стремительно отдаляющийся.

По рельсам уходил жёлтый технический трамвай с открытой платформой. Служебный. Он набирал ход, унося с собой мою цель. Из кузова, щурясь, на меня пялился этот лысый гад.

Спокойно. Даже с каким-то любопытством. Словно это был не побег, а экскурсия по достопримечательностям Петербурга, которую он решил мне устроить.

Я рванул с места. Прохожие шарахались в стороны. Перескочил через тумбу, обогнул газетный киоск, врезался плечом в какого-то мужика в кепке и побежал дальше, не останавливаясь.

Когда я снова влил ману в ноги, мышцы наполнились свинцом, но побежали быстрее. Я мчался параллельно трамвайным путям, срезая углы, перемахивая через скамейки. Перед глазами плыло, в ушах стучала кровь, но я не останавливался.

Я знал эти места. Сейчас трамвай едет по Загородному, потом повернёт на Разъезжую, я смогу догнать его на Пяти углах.

Пересёк улицу на красный, едва не влетев под капот. Водитель уже открыл было рот, чтобы выдать порцию отборного мата, но, разглядев мой плащ, захлебнулся криком, резко ударяя по тормозам.

Трамвай впереди заскрежетал металлом, замедляясь на стрелке. Пять углов. Знакомый перекрёсток, где улицы сходятся в тугой узел. Прямо передо мной высился знаменитый дом с башней, строгий, с глубокими эркерами и затейливой лепниной. В утреннем свете он казался не жилым зданием, а каменным стражем, наблюдающим за городской суетой.

Лысый перекатился через борт, не дожидаясь полной остановки, и побежал к этому дому.

Я за ним.

Ещё одна машина. Визг тормозов. Перемахнул через капот, не сбавляя скорости.

Стук упавшей метлы, дворник вжался в стену, сторонясь.

У нужного подъезда застыла женщина. Вцепилась в авоську, из которой торчала буханка хлеба и зелёный лук.

Промчался мимо.

Влетел в парадную.

Мрамор, отремонтированная лестница, звук шагов наверху. Частые, сбивающиеся. Я рванул туда, перепрыгивая через три ступеньки.

Где-то сзади захлопала дверь, послышался женский крик, потом мужской бас:

– Куда побежали⁈ Стоять! Кто такие⁈

Я не останавливался.

Второй этаж.

Третий.

Здесь, он должен быть здесь. Я слышал его дыхание усиленным восприятием: хриплое, тяжёлое, с присвистом. Бухгалтер, твою мать.

На площадке третьего этажа лысый стоял у двери и трясущимися руками пытался попасть ключом в замочную скважину. Ключи звенели, руки ходили ходуном. Обернулся, увидел меня и дёрнулся так, что выронил связку.

Я шагнул к беглецу.

– Не надо, – выдохнул мужчина. – Пожалуйста…

Я не ответил. Просто взял его за грудки и прижал к двери.

В этот момент замок щёлкнул: то ли он всё-таки успел повернуть ключ, то ли дверь открылась от удара. Мы ввалились внутрь, сшибая вешалку, какие-то коробки, стопку книг у порога.

Я повалил врага на пол.

– Не смей! – рявкнул я, перекрывая крик. – Лежи смирно!

Лысый дёргался подо мной, пытался вывернуться и в какой-то момент схватил что-то тяжёлое, стеклянное. Ваза. Мужчина замахнулся, и я едва успел подставить плечо. Удар пришёлся по касательной, но было больно. Осколки брызнули в стороны, порезав щёку.

– Отпусти! – заорал лысый не своим голосом.

Я перехватил его руку, заломил, выкрутил. Лысый взвыл, но не сдался. Вторая рука уже тянулась к чему-то ещё. Канделябр. Старинный, бронзовый, с тяжёлым основанием.

– Да чтоб тебя!

Я попытался накрыть врага корпусом, прижать к полу, но этот тощий мужик вдруг превратился в дикого кота. Он извивался, лягался, брыкался и всё-таки ударил меня канделябром по голове.

Перед глазами полыхнула ослепительно-белая вспышка. Мир на секунду выключился под тошнотворный гул в черепе. Я отшатнулся, чувствуя, как от виска по щеке быстро ползёт горячая капля. Этой заминки ему хватило: лысый ужом выскользнул из-под меня, откатился к стене и принялся лихорадочно шарить руками по полу в поисках нового оружия.

– Стоять! – рявкнул я, рывком поднимаясь на ноги.

– Не подходи! – взвизгнул он, вжимаясь в книжный шкаф. В руках лысый теперь сжимал тяжёлую хрустальную пепельницу. – Отстань! Я убью тебя!

Мастер инквизиции. Пятый уровень магии жизни. Восемь лет полевой работы за плечами. И вот я здесь, в чужой гостиной, пытаюсь не получить по куполу от перепуганного мужика.

Я мог бы всадить в него пулю и тут же запустить цикл «быстрого заживления». Парадоксально, но статус инквизитора позволял мне быть чертовски жестоким, оставаясь в рамках закона.

Но уж нет, я возьму этого героя голыми руками. Из принципа. Потому что если сейчас не докажу самому себе, что могу взять нахала без магии и револьвера – грош мне цена.

Он замахнулся снова. Пепельница просвистела в воздухе и врезалась в книжный шкаф. Стеклянные дверцы разбились, книги посыпались на пол. Я перехватил руку нападавшего и рванул на себя, пытаясь заломить, но тот вывернулся ужом, лягнул меня в колено и отскочил к стене.

– Не подходи! – заорал лысый, нашаривая на трюмо очередной снаряд. Хрустальная салатница полетела мне в голову, я пригнулся, и она разбилась о косяк позади. – Не подходи!

– Да твою ж мать, – выдохнул я.

В этот момент мужик вдруг прыгнул на меня. Без оружия, просто с кулаками, как какой-то уличный драчун. Я встретил его корпусом, мы сцепились и покатились по полу, сшибая стулья. Он молотил меня куда придётся: в рёбра, в плечи. Я держал мужика, пытаясь зафиксировать, но этот тощий лысый бухгалтер дрался так, будто за его спиной стояли годы тренировок, хотя с виду не скажешь.

В момент очередного переката я заметил на шее кожаный шнурок. Так вот где ты прячешь артефакт!

Пальцы вцепились в кожу, рывок – и шнурок рвётся, тёмный оберег звякает где-то в углу, скрывшись в пыли под трюмо. И мир вокруг мужчины мгновенно сдетонировал ослепительным светом.

Красный. Яркий.

Он горел, как маяк, и я видел его так же отчётливо, как лицо лысого подо мной. Контур светился ровно, не пульсировал, он был стабильным, плотным.

Демон никуда не делся.

Его не изгнали.

Не смогли? Не захотели?

Вопросы – потом.

Я схватил мужчину за виски и вошёл в его разум.

Это было похоже на прошлый раз под мостом. Но тогда меня страховал Пётр, вливал силу, держал, пока я выдавливал чужую сущность наружу. Сейчас я был один. А источник заполнен на треть.

Я толкнул магию вперёд. Демон дёрнулся, но не отступил. Он был сильным. И к тому же сидел глубже, цеплялся за реципиента сотнями нитей, прораставших через него, как корни в земле.

– Пошёл вон! – прохрипел я, вкладывая магическую силу.

Нити натянулись. Я чувствовал каждую из них – ментальные каналы, которыми иномирец тянул жизненные соки из человека. Я рвал одну за другой, пытаясь ослабить, чтобы допросить. Демон сопротивлялся, он уходил вглубь, зарывался в подсознание, прятался за реципиента.

Ах так!

– Не спрячешься!

Я толкнул сильнее. Источник дёрнулся, заныл. Он практически был на самом дне. Я выгребал последнее крупицы маны.

Но нити, державшие иномирца внутри человека, лопались. Я приближался к своей цели. Одна, вторая, третья… Демон бился, как рыба на крючке, пытался уйти, перестроиться, укрепиться. Я сминал его, давил, не давая опомниться. Ещё чуть-чуть. Ещё немного…

И всё оборвалось.

Я отшатнулся от мужчины, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Перед глазами плыли радужные круги, в ушах звенело так, что я не слышал собственного дыхания.

Источник достиг дна.

Полностью.

До последней капли.

Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Кровь из ран на голове капала на паркет.

Мужчина лежал без движения.

Перевёл взгляд на его грудь. Она поднималась. Жив.

Я лёг на прямо на пол.

Удалось? Нет? Демон внутри или сдох? Я не знал.

Я ничего не чувствовал. Только пустоту там, где должна быть магия. Только гулкую тишину в голове и противную слабость во всём теле.

Так и лежал, глядя в потолок, и думал о том, что если бы меня сейчас увидел Пётр, то расхохотался бы. Мастер инквизиции, герой ночного штурма, валяется на полу в чужой квартире, избитый бухгалтером с канделябром и вазой.

Хороша картина.

Полежал несколько минут, восстанавливаясь. Потом с трудом приподнялся, сел. Лысый по-прежнему лежал рядом. Он был без сознания, дышал ровно. Я прикоснулся пальцами к его виску – слабый импульс, крохи восстановленной магии влил в простейшее заклинание. Усыпил его чуть крепче.

Обыскал карманы пиджака. Единственной находкой стал полупустой пузырёк с мутной фиолетовой жидкостью. Ещё одно зелье, но на этот раз я разглядел этикетку: боевой стимулятор Пестовской мануфактуры. Дорогая, но очень злая дрянь. Теперь понятно, откуда у этого задохлика взялись силы и такая запредельная агрессия не только на бег, но и на драку.

Проверил его кожу: руки, грудь, спину. Искал знаки сект или армейские клейма, но там было чисто. Ни единой татуировки, что немного меня озадачило.

Настало время осмотреть квартиру. Она была странная. Такие обычно называют «интеллигентскими».

Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые старыми томами. Ноты на фортепьяно. Мольберт у окна, на нём недописанный этюд с видом на крыши. Картины на стенах. В углу контрабас в чехле.

Музыкант? Художник?

Я перевёл взгляд на мужчину. Лысый, невзрачный, в дешёвом сером пиджаке. Никак не тянул на творческую личность. Но квартира говорила о другом.

Потом вспомнил про амулет.

Заглянул под трюмо. Там, в пыли, валялся кожаный шнурок с тёмным металлическим кругляшом, поднял его.

Противно скрипнула дверь. Потом послышались неуверенные крадущиеся шаги. Двое.

– Господин инквизитор? – раздался дрожащий старческий голос. – Вы… вы живы?

В дверях стоял пожилой мужчина в стёганом халате, наверное, сосед, и консьерж. Оба смотрели на меня с ужасом.

– Жив, – ответил я. Голос сел, пришлось откашляться. – Слушайте сюда. Эту квартиру запереть и охранять как зеницу ока. Никого не впускать. Ничего не трогать. Если из вещей пропадёт хоть одна бумажка, поедете со мной в Гатчину давать показания. И поверьте, вам там не понравится.

Они закивали. Мелко, часто.

– Знаете его?

– Красин Виктор Степанович. Музыкант. В театре работает, в оркестре. Хороший человек. Тихий. Никогда никаких проблем… – ответил консьерж.

Я кивнул.

Музыкант. Хороший человек. Тихий.

Ну-ну…

Встал и закинул мужчину на плечо.

Консьерж дёрнулся было помочь, но я мотнул головой:

– Не надо. Сам.

Выходить через парадную не стал, там уже наверняка собралась толпа зевак. Консьерж показал чёрный ход, ведущий в Головинский переулок.

Тут же остановил первую попавшуюся машину и попросил отвезти на Фонтанку. Отсюда было минут пятнадцать быстрым шагом, авто доехало за семь.

Почему его отпустили?

Почему не изгнали демона?

Ведь Соколов же диагностировал, Филипенко проводил обряд. Гранд-мастер, легенда инквизиции, я его видел ночью в работе, как он мог ошибиться? Или всё же это не ошибка?

Ответов не было. Только вопросы, которые жгли изнутри.

Из дома я выкатил «Урал» с коляской. Редко пользовался им, предпочитал двухколёсные, но сейчас была нужна коляска. Усадил мужчину, пристегнул ремнями, чтобы не выпал на поворотах. Он по-прежнему спал, даже не шевелился.

Утренний трафик был уже плотным, люди спешили на работу, грузовики везли продукты. Я лавировал между ними, не снижая скорости.

Минут через двадцать мужчина зашевелился.

Я покосился на него. Открыл глаза и уставился прямо перед собой. Лицо было дурашливое, расслабленное, как у человека, которого разбудили, не дав досмотреть сон. А потом задержанный высунул язык, как собака в жару, и начал медленно мотать головой из стороны в сторону. Вправо. Влево. Вправо. Влево. Как метроном.

– Эй, – окликнул я. – Ты как?

Он не ответил. Только замычал что-то и засмеялся. Тихо, булькающе, как ребёнок, которому щекотно.

Холодок пробежал по спине.

Я послал тонкий ментальный щуп, насколько хватало восстановившейся магии. И провалился… Щуп сразу нашёл сознание – живое, тёплое, работающее. И я завис, ничего не понимая. Потому что там ничего не было. Никакого «внутри». Только рефлексы, голые и простые, как у червя: едет – хорошо, дует – хорошо, качается – хорошо.

Никаких мыслей. Это даже не чувства малыша, который тянется к маме, щурится на солнце и удивляется собственным пальцам. Здесь не было и этого. Только базовая схема существования: раздражитель – реакция. То, что остаётся от человека, если вычесть из него все человеческое.

Я убрал щуп и вжал газ.

Мужчина захохотал громче.

Гатчина встретила меня серым небом и мокрым асфальтом, каких-то пять минут назад здесь прошёл дождь, а ещё через десять опять будет светить солнце.

Я подкатил к крыльцу дежурки, заглушил мотор. Вытащил мужчину из коляски, он всё ещё улыбался, но теперь молча, смотрел по сторонам с детским любопытством. Охранник у входа кивнул и взял задержаного под локоть.

– В дежурку его.

Дежурный инквизитор оформил всё без лишних слов. Я решил подождать решения судьбы мужчины, прислонился к стене, прикрыл глаза. В голове гудело, внутри медленно, по капле, нарастало тепло – источник наполнялся.

Почувствовал, что он стал чуть больше, чем был до всех этих событий. Предельные нагрузки расширяли его, как и говорил Пётр. Жаль только, что цена за это расширение – такое состояние, когда не можешь даже пальцем пошевелить.

Через полчаса вошёл адъютант Софьи Михайловны. Сухой, подтянутый, в чёрном плаще с серебристыми нашивками высшего ранга. Подошёл ко мне, не взглянув на дежурного.

– Мастер Воронов, пройдёмте. И задержанного захватите.

Административное крыло.

Закрытый коридор.

Гвардейцы на входе.

Дверь с табличкой.

Адъютант указал мне на диван у стены:

– Присаживайтесь. Я доложу. Вас вызовут.

А сам взял под руки лысого и зашёл с ним в кабинет.

Я сел, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Время тянулось. Минуты складывались в десятки, а те в час. Я не спал, а прислушивался к источнику, наблюдая, как он наполняется. Интересно, сколько ещё таких предельных нагрузок он выдержит? А потом перевалит на следующий, шестой уровень… или не перевалит, и я останусь на всю жизнь с пятым.

Через час с небольшим в коридоре послышались тяжёлые неторопливые шаги. Я открыл глаза.

Иван Иванович Филипенко.

Гранд-мастер шёл и даже не глядел в мою сторону. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

Маги жизни могут не спать сутками, подпитывая себя магией, но потом за это приходится платить. Похоже, сегодня наступил день расплаты у старого инквизитора.

Он поравнялся со мной и только тогда повернул голову. Взгляд тяжёлый. Ни слова. Просто посмотрел, задержался на секунду и отвернулся. Открыл дверь кабинета без стука и вошёл.

Я только успел кивнуть.

Ещё полчаса. Потом адъютант выглянул:

– Игорь Юрьевич, заходите.

Я поднялся. Вошёл.

Первое, что увидел – красный контур.

Он горел над лысым мужчиной, сидящим в кресле слева от стола. Горел ровно, ярко, уверенно. Демон никуда не делся. Он был здесь.

За столом сидела Софья Михайловна. Лицо каменное, глаза смотрят в упор, без единой эмоции. Справа от неё, в кресле для посетителей, сидел Филипенко. Руки сложены на коленях. Он смотрел в большие панорамные окна на серое гатчинское небо.

Пауза затягивалась.

– Садитесь, Воронов, – сказала Софья Михайловна.

Единственный свободный стул был у двери. Но я не двинулся к нему. Остался стоять посреди кабинета.

– Ну хорошо, – великая княжна чуть повела плечом. – Артефакт, который вы сняли с задержанного, где он?

Я достал медальон на кожаном шнурке. Протянул.

Софья Михайловна не взяла. Только мотнула головой:

– Посмотрите.

Размером с крупную монету, почти чёрного цвета. На аверсе узор из множества рун, настолько плотных и мелких, что разобрать отдельные знаки было невозможно без лупы. Линии переплетались, накладывались друг на друга, создавая рисунок, который при взгляде в упор как будто едва заметно двигался. Работа величайшего мастера рун, это я понял сразу.

Перевернул.

Внезапно солнечный свет прорвался сквозь тучи, заливая комнату и высвечивая каждую пылинку. Блик упал на изнанку амулета в моей ладони. Я замер, ожидая увидеть восемь щупалец, расходящихся из центра… и похолодел.

Вместо монстра там был орёл. Двуглавый.

Имперский герб.

Безупречная чеканка: скипетр, держава, корона. Символ, что давит своим весом с фасадов министерств, что золотом горит на мундирах высших чинов и гордо реет на армейских знамёнах.

Имперский герб.

Я смотрел на него и не понимал.

Тишина в кабинете стояла плотная. Потом Софья Михайловна выдвинула ящик стола. Достала оттуда резную шкатулку. Открыла.

Внутри были медальоны. Много. Штук двадцать, может, больше, они лежали там словно монеты в кассе. Все одного размера. Все чёрного цвета. Все с рунами на аверсе.

Молчание затягивалось.

И тут лысый мужчина в кресле медленно откинулся, так что оно даже скрипнуло, а затем повернул ко мне голову.

Наглец окинул меня спокойным, оценивающим и почти насмешливым взглядом.

Демон внутри него больше не прятался, он смотрел на меня в открытую.

– Он подойдёт нам, – тихо, почти ласково произнёс лысый.

Софья Михайловна подняла взгляд на меня. В нём не было ни гнева, ни испуга. Только усталость. Серая и бездонная, как вода в Неве перед ледоставом.

– Игорь Юрьевич, думаю, нам есть о чём с вами поговорить.

Я смотрел на артефакт с изображением герба в своей руке. На шкатулку с медальонами. На лысого с красным контуром. На каменные лица двух высших магов жизни империи.

Похоже, я сделал именно то, что они хотели.

Глава 16

Я перевёл взгляд с медальона на шкатулку.

– Что это? – спросил и откашлялся, так как голос сел.

– Идентификаторы ближнего круга, – ответила великая княжна. – Их создал мой покойный брат, Дмитрий Михайлович Романов.

Да, я знал, что единственными магами рун в империи были члены императорской семьи, да и то не все. Взять ту же Софью Михайловну – она унаследовала от матери магию жизни. Я, конечно, знал о рунном даре Государя, но видеть его работы мне не доводилось. В моём представлении правитель такого ранга занимался делами империи, и трудно было вообразить, что у него остаётся время корпеть над заготовками.

– Брат был выдающимся магом рун, – продолжила Софья Михайловна, заметив моё удивление, и в её голосе впервые проскользнуло что-то тёплое. – Он любил работать между аудиенциями в кабинете Царскосельского дворца. Полчаса в день – всё его свободное время. Комната с видом на парк, аллеи, пруды… Вдохновение приходило к нему именно там. Потому артефакты получились такими красивыми.

Она замолчала на секунду, глядя куда-то поверх моей головы.

– Всего их пятьдесят. В шкатулке осталось двадцать, – договорила княжна.

Значит, выдано тридцать. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет как себе.

Я посмотрел на Красина. Он сидел слева от стола, расслабленный и безмятежный. Но для моего зрения эта безмятежность была лишь ширмой, ведь над ним пульсировал красный контур, предупреждая о смертельной угрозе.

– Но он же иномирец! Он демон! – вырвалось у меня. – Как такое возможно?

Софья Михайловна выдержала паузу.

– Демон внутри него есть, да. Но это не приговор.

– Не приговор? – я не верил своим ушам. – Вы глава Ордена Инквизиции. Ваша работа…

– Моя работа, – перебила княжна, – защищать империю, – в голосе проступили железные нотки. – Виктор Степанович – очень ценный актив. Он работает на семью. И приносит намного больше пользы империи, чем некоторые аристократы за всю жизнь.

Она явно отвесила кому-то из своего окружения изящную оплеуху, но я был слишком далёк от придворных интриг, чтобы понять, в чей огород полетел этот камень.

– Польза не оправдывает того, что он из себя представляет, – я повысил голос, не думая о последствиях. – Вы сами это вбивали нам годами. Иномирец – угроза. Без исключений. Это не моя прихоть, это устав ордена!

– Я знаю устав, – сухо сказала Софья Михайловна.

– Тогда вы понимаете, что я не могу просто принять это к сведению и идти дальше, – я сделал шаг к столу. – Я инквизитор. Если завтра меня спросят, знал ли я, что я скажу? Что великая княжна велела молчать?

Несколько секунд тишины.

Филипенко чуть сдвинул брови, однако промолчал. Красин уставился в пол.

– Можете сказать именно это, – наконец произнесла Софья Михайловна без всякого раздражения. Спокойно. Как человек, которого подобный разговор нисколько не удивляет. – Воронов, не обольщайтесь, ваша реакция слишком неоригинальна. Вы не первый, кто замирает передо мной с таким видом. И не последний. В конечном счёте все приходят к одному и тому же.

– К чему?

– К тому, что мир устроен сложнее, чем написано в уставе.

Я перевёл дух, подбирая последние аргументы.

– Как можно использовать демона?

– Он – наше оружие, – тихо сказала княжна. – Которое мы обращаем против других демонов. Это сложно, опасно, но иногда просто необходимо.

Я смотрел на неё, на Филипенко, на Красина. Хотелось взорваться, потребовать объяснений. Внутри уже росло холодное понимание: меня впутали в это дело без моего согласия. И спросить разрешения забыли.

– Не верю, – тихо сказал я.

– Верите, – так же тихо ответила Софья Михайловна. – Просто ещё не поняли этого.

Я сжал медальон в кулаке. Чёрный металл холодил ладонь.

– Отдайте, – сказала великая княжна. – Верните Виктору Степановичу.

Я шагнул к Красину, протянул артефакт. Тот взял его бережно, почти благоговейно.

И случилось чудо.

Чёрный металл на моих глазах посветлел, наливаясь серебристым сиянием. Руны, которые казались просто статичным орнаментом, вдруг ожили. Они пульсировали, перетекали одна в другую, танцевали в сложном ритме. Медальон больше не походил на бездушный кусок металла, он дышал.

Я протянул руку, коснулся пальцами его поверхности. И в тот же миг танец рун замедлился, стал неуверенным, а когда мужчина отпустил медальон, совсем погас, вернувшись к исходному чёрному цвету.

– Артефакт реагирует только на конкретного носителя, – пояснила княжна. – Биометрия, магический фон, уникальные характеристики источника – всё сплетено в единый узор. Никто, кроме хозяина, не сможет заставить его работать. Если этот медальон возьмёт кто-то другой, он останется мёртвым куском металла.

Я смотрел на серебристый танец рун, который снова появился, когда я убрал руку, и не мог отвести взгляд. Красивая работа. Очень красивая.

– Поэтому подделать его невозможно, – закончила Софья Михайловна. – Это не ключ от квартиры, который можно передать кому угодно.

Я перевёл взгляд на шкатулку. Двадцать артефактов. Двадцать один, если считать тот, что принадлежал Красину. Это был арсенал власти. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет.

Цифры складывались в голове в структуру тайного общества, о существовании которого я даже не подозревал.

Иномирец надел артефакт на шею, и тот погас.

– Он светится только в руках хозяина, чтобы не выдавать владельца, – спокойно пояснила княжна.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил я, снова поворачиваясь к главе Ордена Инквизиции.

– Затем, что вы теперь часть этого, Воронов. Нравится вам или нет. Если к вам обратится человек с таким артефактом, вы обязаны ему помочь. Беспрекословно.

– Я не собирался становиться частью чего-либо ещё, кроме ордена, – сказал я глухо.

– Тем не менее, – Софья Михайловна поднялась из-за стола. – Своей самодеятельностью вы привлекли внимание. Теперь вы должны знать правду, чтобы не наломать ещё больше дров.

– Но почему мне нельзя просто забыть? – я понимал, что вопрос звучит по-детски, но не мог сдержаться.

– Потому что знание уже в вашей голове, – княжна обошла стол и остановилась напротив меня. – И потому что есть те, кто может этим знанием воспользоваться. Менталисты, пытки, добровольное желание рассказать… Мы не можем этого допустить.

Я напрягся.

– Не сопротивляйтесь, – тихо сказал Филипенко. Он наконец отвернулся от окна и теперь с интересом наблюдал за мной. – Это необходимо.

– Чтобы никто не смог воспользоваться вашими знаниями против нас, – пояснила княжна. – Я поставлю блок, изолирующий информацию о ближнем круге. Никто, кроме владеющих тайной, не сможет её извлечь. Даже под пыткой.

Она подошла ко мне почти вплотную. Я чувствовал исходящую от Романовой силу – огромную, спрессованную, готовую обрушиться в любой момент.

Почувствовал касание.

Оно не было лёгким, как в прошлый раз, когда великая княжна изучала меня. Это больше напоминало хирургическое вмешательство – точное, холодное, безжалостное. Ощутил, как чужая воля проникает в мою память, находит нужные участки и окутывает их чем-то плотным, непроницаемым.

В висках заломило. Перед глазами поплыли радужные круги.

А потом я попробовал сопротивляться.

Рефлекторно, почти бессознательно, я сжал внутри ту суть, которую привык считать своей. Воля столкнулась с волей. На долю секунды я ощутил встречную силу, лишённую агрессии, но абсолютно непреодолимую, похожую на монолит из мокрого камня. Она гасила любой натиск самим фактом своего существования, и я сразу понял: сопротивляться бессмысленно.

Артефактный светильник на стене загорелся и погас.

Тьма окутала меня лишь на миг. Когда свет вернулся, Софья Михайловна стояла на том же месте, но рука её теперь едва касалась виска – жест усталости, почти незаметный.

Филипенко машинально поправил манжету. Единственное движение, выдавшее его напряжение.

Я коснулся пальцами лба. Всё было на месте: воспоминания, слова, лица. Я помнил каждое мгновение этого разговора. Но когда попробовал мысленно потянуться за чем-то конкретным – за самым первым образом Красина, за тем, как увидел его в квартире – пальцы мысли нашли не воспоминание, а что-то другое. Гладкое. Закрытое. Как дверь без ручки, вмурованная в стену.

Я не понял сразу, что именно за этой дверью. Но понял кое-что другое: я больше не один в собственной голове.

– Готово, – сказала великая княжна, возвращаясь в кресло. – Иван Иванович объяснит дальнейшее.

Я посмотрел на неё, потом на Филипенко, потом на Красина, который за всё время процедуры не проронил ни слова.