Текст книги "Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Стоял и смотрел, как бойцы ведут задержанного к машине.

Я почему-то всегда называл их иначе. Не «одержимые», не «демоны», слово «попаданцы» само всплывало в голове каждый раз. Нейтральное, описательное, совершенно не казённое. Откуда оно? Я никогда не задавал себе этого вопроса. Просто пользовался и всё.

Может, пора задать?

Краем глаза я видел, как при обыске из портфеля извлекли несколько документов. Один из них мелькнул передо мной, там стоял гриф «Колония З-1. Срочно. Лично в руки». Снова колонии. Там, в глубине Уральских гор, был выход в другие миры, и всё больше следов ведёт к ним.

– Ну, Игорь, – Волков подошёл, сияя улыбкой. – Как ты их из толпы выявляешь?

– Как-то само получается, – пожал я плечами.

– Во даёшь! – он хлопнул меня по плечу. – Зайду после дежурства, расскажу, как экзорцизм прошёл.

– Заходи, – коротко ответил я.

Дима махнул рукой и запрыгнул в машину. Чёрный микроавтобус растворился в потоке.

Я остался один на тротуаре. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту.

Тут прямо передо мной остановилось такси, и из него вышел Пётр.

– Упустил я его, – с досадой сказал наставник. – В Александринке пусто. Вернулся в библиотеку, охранник тот трясётся. Сказал, что ты с Владимирского звонил. Ну, я и прикатил, – старик оглядел пустую террасу кафе. – Вижу, всё уже кончено?

– Кончено, – подтвердил я. – Забрали. Соколов сказал, что в нём демон второй категории.

Пётр скривился, будто лимон разжевал.

– Демон… Ладно, – он потёр живот. – Игорь, я голодный. С утра не ел. А у тебя дома кроме яичницы, небось, ничего.

– Ничего.

– Тогда пошли в кафе, – наставник кивнул на заведение, у которого мы стояли. – Внутрь пошли, я в прохладе хочу посидеть, под артефактами. Запарился уже с этой погоней. Возраст не тот.

Мы зашли внутрь.

Кафе оказалось уютным: тяжёлые бархатные портьеры, низкие своды, расписанные под старину. Пахло кофе и жарким. За столиками сидели обычные люди: парочка в углу, старик с газетой, две дамы за чаем. Никакого красного свечения. Просто люди, просто день, просто жизнь.

Официант, молодой парень в белой рубашке с бабочкой, подскочил, едва мы переступили порог.

– Борщ, жаркое, два кваса, – выпалил я, не глядя в меню, которое он протягивал.

– И хлеба обязательно, – добавил Пётр. – Чёрного, свежего.

Мы прошли вглубь, сели за свободный столик у окна, выходящего во внутренний дворик. Здесь было тихо.

Я откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. Усталость навалилась свинцовой плитой. Хотелось просто сидеть и ни о чём не думать. Но одно-единственное слово не давало покоя: «сосуществование».

Пётр смотрел на меня, ждал. Молчание затягивалось.

– Ну, рассказывай, – наконец сказал он. – Кто там в группе был?

– Соколов с Волковым и два практиканта. Тот же состав, что и вчера.

– Странно, что у них дежурства два дня подряд.

Я пожал плечами.

– А как объект приняли?

– Профессионально, – ответил я. – Артефакт у одержимого изъяли, серый медальон. Как забрали, я сразу красное свечение увидел. И словно почувствовал: «сосуществование».

– А Соколов?

– Диагноз поставил: демон второй категории. Ошейник надели и увезли.

Пётр поморщился, но ничего не сказал. Только покачал головой.

Я помолчал. Потом всё-таки добавил:

– До того, как одержимого взяли, он встречался с каким-то мужчиной. Передал ему документ, и тот сразу ушёл. Я не пошёл за ним.

Пётр медленно поднял глаза.

– Почему?

– Потому что если бы отправился за связным, одержимый мог уйти раньше, чем прибудет группа. Я выбрал его.

– А если всерьёз?

– Хотел подтвердить свою способность. Точно убедиться, что вижу именно их.

Пётр кивнул. Взял хлеб. Подумал. Снова кивнул, уже медленнее, как человек, который проверяет чужое рассуждение и не находит в нём очевидных дыр, но всё равно ему не нравится.

– Правильно, – сказал он наконец. – Наверное. Но в следующий раз выбирай нового. Этого уже выследили бы, если что.

Я кивнул. Старик был прав. Но я не хотел рисковать: а вдруг красное свечение оказалось бы всего лишь наваждением, а лысый мужчина – простым человеком.

– Странно было то, что одержимый не сопротивлялся. Первый раз такое видел, – добавил я после паузы.

– Что, совсем?

– Совсем. Руки на стол и терпеливо ждал, пока его увезут. А, вот ещё что… Он пожаловался, что с ним, видите ли, грубо обошлись.

– Ух ты, а вот это уже что-то новенькое! – удивился наставник.

– Ошейник тоже надели без проблем. Он словно ждал такого финала.

Пётр молчал. Это было красноречивее любых слов.

Принесли еду. Густой борщ, тёмно-красный, со сметаной и зеленью. Жаркое в горшочках, от которого шёл пар. Два высоких стакана с холодным квасом. Я механически отправлял в рот ложку за ложкой, почти не чувствуя вкуса.

Пётр ел с аппетитом, иногда довольно крякал.

За соседним столиком старик сложил газету. Парочка в углу тихо смеялась над чем-то своим. Обычный ранний вечер, обычное кафе, обычная жизнь. В голове крутилась фраза попаданца:

«Что же вы так грубо».

Словно это уже не первое его задержание.

Когда с борщом было покончено, я отодвинул тарелку и, устало проведя рукой по лицу, начал расстёгивать куртку. В кафе хоть и работали артефакты охлаждения, но для плотной кожаной куртки они были слишком слабы.

Я встал, чтобы сразу повесить её на вешалку рядом, потянул молнию вниз.

И в этот момент что-то скользнуло из-за пояса, прошелестело и с глухим отчётливым стуком ударилось об пол.

Время остановилось.

Папка лежала на паркете лицевой стороной вверх.

Картонная, с гербовой печатью на обложке. Ниже печать:

«Изъято по запросу ведомства ________». Строчка для названия ведомства пуста. Намеренно. Потому что ведомство, которое делало такой запрос, не должно существовать на бумаге.

В кафе продолжала играть тихая фоновая музыка. За соседним столиком о чашку звякнула ложечка. Кто-то засмеялся у дверей. Обычные звуки обычного вечера.

Я не двигался.

Пётр медленно опустил ложку. Осторожно, выверенно, будто резкое движение могло всё испортить. Потом так же медленно встал, не говоря ни слова, подошёл к окну, около которого мы сидели, и прикрыл его. Задёрнул штору. Вернулся. Сел.

Он смотрел на меня.

Я никогда не видел у него такого выражения: смесь ужаса, восхищения и безнадёжности человека, который уже всё понял и пытается решить, с чего начать. Пётр был человеком действия, редко терявшимся. Сейчас он медлил. Это говорило больше любых слов.

– Игорь, – сказал он наконец. Тихо, почти шёпотом. – Ты понимаешь, что это такое?

Я смотрел на папку, на пустую строку вместо названия ведомства. Официант за стойкой протирал стаканы, не глядя в нашу сторону. Часы на стене отсчитывали секунды. Всё было обычным, кроме этой чёртовой папки на полу.

Я медленно наклонился и поднял её.

Положил на стол между нами.

Пётр смотрел на неё, как на гранату с выдернутой чекой.

Пора заглянуть внутрь.

Глава 12

– Давай уже открывай, – нетерпеливо сказал Пётр.

Я раскрыл. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых сургучной печатью с эмблемой осминога. Бумага была ломкой, края потрёпанные. Чернила выцвели до коричневатого оттенка, но буквы читались.

– Протокол заседания… – я пробежал глазами первые строки. – Совета… Название не указано. От 20 октября 1706 года.

– Дальше.

– Повестка: исключение из состава ордена члена по фамилии Колесников за неблагонадёжность. Место проведения: выездное заседание в окрестностях новооткрывшегося города Новоархангельск, Центральная колония.

Я поднял взгляд на Петра. Он слушал внимательно, чуть прищурившись.

– Список присутствующих, – продолжил я. – Семь фамилий. Князь Тарасов, граф Морозов, барон Дубов… Остальные неразборчиво.

Я перевернул лист. На обороте пусто. Второй лист – тоже обрывки, половина вырезана, остальное не прочесть. Третий – чистый.

– И это всё? – я откинулся на спинку стула. – Просто старый протокол о каком-то Колесникове, которого почти триста лет назад выгнали из непонятного совета. Фамилии давно угасли, родословные перепутаны. Зачем его изымали?

Пётр молча взял бумагу, поднёс ближе к свету, повертел. Потом ткнул пальцем в дату.

– Ты смотри не на фамилии. Смотри на дату и место. 1706 год. Новоархангельск. Это самое начало колонизации, заря эпохи стационарных телепортов. Люди, указанные здесь, были первопроходцами. Они могли знать то, что сейчас похоронено в секретных архивах.

– И что нам даёт этот Колесников?

– Фамилии – это крючки, – Пётр пододвинул лист ко мне. – Наведём справки по старым родословным книгам, по спискам служащих колоний. Через них найдём других. А через других, может, и на след ордена выйдем.

Я смотрел на пожелтевшую бумагу. Семь фамилий, выведенных старомодным почерком. Семь человек на краю империи. Исключили какого-то Колесникова. За что? Почему?

– Даже если мы найдём их потомков, – сказал я, – что дальше? Спросим, не знают ли они про Орден Осьминога?

– А хотя бы попытаемся, – Пётр усмехнулся. – Но сначала надо вернуть эту папку на место. Каждый лист в закрытом хранилище имеет учётный номер.

– Скажи честно, что ты просто не хочешь подставлять Тамару Николаевну.

– И это тоже, – наставник не стал отпираться. Полез во внутренний карман, достал блокнот в кожаном переплёте и карандаш. – А теперь диктуй.

Я начал диктовать, он записывал своим убористым почерком. Фамилии, даты, обрывки фраз. Когда закончили, я спрятал оригинал обратно в папку.

– Ещё кое-что, – Пётр убрал блокнот и многозначительно посмотрел на меня. – Завтра утром встречаемся перед библиотекой, с тебя цветы для Тамары Николаевны.

Я посмотрел на старика.

– Почему с меня?

– Потому что это твоя оплошность, – наставник кивнул на папку. – Ты взял – ты и исправляй.

– Вы же не остановили.

Пётр поднял бровь.

– Я наставник. Наставники не останавливают. Они наблюдают, а потом отправляют стажёров покупать цветы.

Я покосился на него. Петр дожёвывал хлеб с совершенно безмятежным видом.

– Какие хоть цветы?

– Полевые, свежие, – он махнул рукой. – Тамара Николаевна женщина с достоинством. Розы она воспримет как попытку купить молчание. А вот полевые цветы – как уважение.

– Знаешь, – сказал я, засовывая папку под куртку, – если бы я её не взял, ушла бы на утилизацию вместе с остальными документами.

Пётр помолчал секунду.

– Ушла бы, – кивнул он. – Иногда прокол и удача – одно и то же.

Я улыбнулся наставнику, прекрасно понимая, о чём он.

– Завтра пойдём в библиотеку, не скрываясь, – продолжил старик, поднимаясь со стула. – Вернём это добро и продолжим поиски.

Мы расплатились и вышли на улицу.

Люди спешили по своим делам, трамваи звенели, где-то играла музыка. Мы свернули в сторону дома, решили прогуляться пешком. Пётр шёл рядом, заложив руки за спину, и изредка поглядывал на витрины. Я же думал о предстоящих поисках в библиотеке.

Дома наставник сразу ушёл наверх ставить чайник. Я задержался в гараже. Папку стоило оставить в надёжном месте. Спрятал за верстаком, в глубокую нишу под инструментами.

На кухне старик уже вовсю хозяйничал: разлил чай по кружкам, на столе лежала горка сушек, купленных по дороге у булочника.

– Садись, – кивнул Пётр. – Устал я за сегодня. Возраст.

Я сел, отхлебнул горячего чая. Взял одну из сушек и разломил её в кулаке на четыре части.

– Пётр Христофорович, а вы правда думаете, что эти фамилии могут вывести нас на орден?

– Да, – старик помешал ложечкой в кружке. – В нашем деле главное зацепиться за ниточку. А там потянешь – глядишь, и клубок размотается.

За окном небо порозовело от низкого солнца.

В дверь позвонили.

Я посмотрел на часы – половина одиннадцатого. Пётр вопросительно поднял бровь. Я пожал плечами и спустился вниз открывать.

На пороге стоял Волков.

– Привет, труженик! Не спишь? – он перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. – Я домой ехал, дай, думаю, загляну. Расскажу, чем дело кончилось.

– Заходи. Чай будешь?

– А то!

Мы поднялись на кухню. Пётр при виде Волкова чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.

– Здравствуйте, Пётр Христофорович. Не ожидал вас здесь застать.

– Я вообще-то тут живу, – усмехнулся наставник. – Временно.

Волков сел за стол, оглядел сушки.

– О, люблю похрустеть.

Я налил Диме чаю. Он отхлебнул и тут же притянул к себе десяток сушек.

– Ну, рассказывай. Как там мой одержимый?

– Да никак, эти крысы из аналитического отдела забрали его сразу после оформления. А нас отправили на срочный вызов. Но там мелочь была, полицейские сами бы справились.

Волков говорил легко, с обычной непринуждённостью. Рассказывал охотно, смеялся над собой, когда описывал, как вместо серьёзного дела они три часа искали и обезвреживали завалившийся куда-то бытовой артефакт в коммунальной квартире. Просто хороший парень, заехавший рассказать, как прошёл день.

– Слушай, – Волков допил чай и отставил кружку. – А сколько у тебе ещё дней отстранения?

– В понедельник выхожу.

– Отлично! Давай вместе на работу поедем, погоняем.

– Договорились.

– Ну, я тогда пошёл. Завтра с утра, чует моё сердце, писаниной загрузят по уши, – друг встал. – Спокойной ночи, Пётр Христофорович.

Я проводил Диму до двери. Он вышел, махнул рукой и зашагал к дому напротив. Я закрыл дверь и вернулся на кухню.

Пётр сидел с задумчивым видом.

– Хороший парень Димка, – сказал он. – Душевный.

Старик жевал сушку, глядя в окно. Больше ничего не добавил.

Мы разошлись по комнатам. Я лёг, но долго ворочался, глядя в потолок. Колесников. Кто он такой? И почему его исключили?

Ответов не было, но, надеюсь, что-нибудь откопаем.

Утром я вышел из дома за час до открытия библиотеки.

Цветочный лоток на Сенной нашёлся быстро. Пожилая женщина в фартуке раскладывала товар, позвякивала жестяными вёдрами. Розы, пионы, гортензии, лилии – тут были цветы на любой вкус, но вот диких не видно.

– Полевые есть?

Продавщица окинула меня взглядом, отложила шикарный букет роз.

– Есть, – она вытащила из-под прилавка небольшой свёрток с ромашками и васильками. – Для чего вам?

Увидев на моём лице непонимание, женщина уточнила:

– Извинения или просто так?

Я задумался.

– Извинения. Но без сантиментов. Чтобы человек понял, что я не полный идиот.

Продавщица усмехнулась и перевязала букет суровой бечёвкой.

– Тогда без банта. Так серьёзнее.

Я заплатил. Она была права.

Пётр уже ждал у библиотеки, в пиджаке, на этот раз с портфелем. Посмотрел на букет и одобрительно кивнул.

– Без банта, – заметил старик.

– Без банта, – подтвердил я.

– Правильно.

– На этот раз через главный вход, у Ивановича сегодня выходной.

Вчерашние охранники у рамки мельком глянули на удостоверение Петра, моё даже не спросили, пропустили так, не забыв при этом уважительно поздороваться.

– Запомнили, – довольно крякнул Пётр, тыча меня локтем в бок, – значит, не сообразят, что у тебя документ недействительный.

Поплутав по нескончаемым коридорам и лестницам, мы подошли к двери.

– Я зайду первым, – сказал дед негромко. – Займу её на пять минут. Ты в это время проходи в архив, если он открыт, и действуй.

– А цветы?

– Цветы потом. Сначала главное.

Зашёл следом за Петром. Женщина сидела за своим столом и перебирала карточки: прямая спина, аккуратно уложенные волосы, каменное лицо. При нашем появлении не пошевелилась.

– Доброе утро, Тамара Николаевна, – Пётр подошёл к её столу с видом озабоченного исследователя. – Вы могли бы помочь?

Наставник заговорил негромко, обстоятельно. Женщина повернулась к нему, достала журнал. Пётр навис над ней с самым озабоченным видом.

Я, мельком поздоровавшись, шагнул левее, чтобы обойти конторку и попасть в архив, где вовсю кипела работа.

Работники архива что-то перекладывали из коробки в коробку, сверялись с журналом.

На украденной папке был инвентаризационный номер, по которому можно вычислить место, где она стояла до изъятия. Третья секция. Шестой ряд. Пятый стеллаж. Двенадцатая полка. Я вытащил папку из-под куртки и поставил на полупустую полку.

Выдохнул.

Постоял секунду. Ряды папок смотрели на меня учётными номерами. Скучный архивный порядок.

Пошёл в картотечный зал, вытащил ящик с родовыми книгами XVIII века. Минут через десять рядом материализовался Пётр.

– Как?

– Нормально.

Мы просидели ещё часа полтора. Потом я взял букет: всё это время он стоял у ножки стула. Пустил немного магии жизни, чтобы освежить цветы, и подошёл к столу Тамары Николаевны.

Она подняла взгляд.

Я молча положил букет на край стола.

Женщина посмотрела на цветы, потом на меня. В её взгляде что-то неуловимо изменилось, словно льдина в первые дни весны: форму держит, но уже немного иначе.

– Полевые, – сказала она ровно.

– Полевые, – подтвердил я.

Пауза.

– Молодой человек, – произнесла архивариус тихо. – Вы положили папку на место. Это правильно.

Я кивнул.

– Хорошо, – женщина взяла букет и не торопясь понюхала. – Ещё одна такая выходка – и вы лишитесь доступа. Даже протекция Петра Христофоровича не поможет. Я служу империи, а не конкретным людям. Хоть и помню, кто помог мне в трудные годы.

Архивариус перевела взгляд на наставника. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом.

– Несите уже вазу с водой, – Тамара Николаевна чуть заметно махнула рукой и снова уткнулась в карточки.

До обеда мы провели время в архиве, потом вышли перекусить и снова зарылись в бумагах.

В последующие три дня мы с Петром пропадали в библиотеке с утра до вечера. Четверг, пятница, суббота. Глаза уставали от мелкого шрифта, пальцы запачкались в старых чернилах. Мы перерыли горы родословных книг, списков служащих колоний начала XVIII века, старых отчётов.

Работали молча, иногда перебрасываясь короткими фразами.

Пётр был методичен: он шёл по фамилиям алфавитно, проверял каждую ветвь, вписывал данные в блокнот мелким убористым почерком. Я работал иначе: по ощущению, листал быстро, выхватывал главное, потом возвращался к тому, что зацепило. Мы давно притёрлись: разные методы, один результат.

Фамилии из протокола начали обрастать плотью.

Князь Тарасов – ветвь угасла в позапрошлом веке, но его внучка вышла замуж за графа Новикова.

Граф Морозов – оставил потомков по женской линии, те породнились с какими-то Зайцевыми.

Барон Дубов – его сын служил в колониальной администрации, потом след терялся в десятках похожих фамилий.

Но главное мы нашли в субботу.

В одном из старых отчётов о поездках в колонии за 1730 год, в самом конце, мелким почерком было приписано:

«…при осмотре колонии З-1 сопровождал нас некий господин; некоторые из членов экспедиции обращались к нему как к регенту. Сам он называл себя бывшим братом упразднённого ордена, однако имя назвать отказался. По описанию – высок, с тёмной бородой и татуировкой на шее. Предположительно, один из лидеров, переживших чистку. Осел в городе Серове, промышляет торговлей».

Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.

– Колония З-1, что-то знакомое… Точно! В портфеле задержанного был документ, там ещё гриф стоял «Колония З-1. Срочно. Лично в руки».

– Колония З-1 это и есть колония N 7. «З» – это земляной сектор по старой системе, а единица – номер внутри сектора, – старик посмотрел на меня. – Совпадение? Не думаю.

Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.

Мы переглянулись. Ниточка вела в колонии. Туда, где прорывы опять участились, где царили свои законы, и где, судя по всему, несколько столетий назад осел кто-то из лидеров Ордена Осьминога. А следовательно, он мог продолжать его традиции и обряды.

– Мне нужно там оказаться.

– Тебе нужен служебный повод. В колонии из Ордена Инквизиции направляют только по делу, – ответил Пётр. – Просто так туда не попадёшь.

– Похоже, пора искать повод.

Пётр кивнул. Мы сложили бумаги и направились к выходу. В понедельник я выхожу на службу. Может, там тоже что-то удастся узнать.

В воскресенье был выходной.

Я, как обычно, проснулся ещё до семи, сходил на пробежку вдоль Фонтанки. Утро было серым, набережная пустая: город ещё спал.

Когда вернулся, Пётр сидел на кухне с «Петербургскими ведомостями» и прихлёбывал чай.

– Игорь, – сказал он, откладывая газету. – А не сходить ли нам сегодня в театр?

Я удивлённо поднял бровь.

– В театр?

– А что? – он усмехнулся. – В Александринке дают «Жизнь за Императора». Газеты хвалят, говорят, хороший состав.

– Давно вы не были в театре?

Он подумал.

– Лет двадцать, наверное.

– Хорошо, – тут же согласился я. – Пойдём.

Александринский театр один из лучших в империи. Высокие колонны, тяжёлые люстры, в фойе толпились дамы в вечерних платьях и мужчины в костюмах. Я в гражданском чувствовал себя немного нелепо: словно был овощем, который попал на тарелку с пирожными.

Казалось, что костюм мне не идёт и все постоянно косятся на меня.

Спектакль оказался интересным, актёры играли с огоньком. Я не особо любил исторические постановки, но поймал себя на том, что слежу за сценой, не думая ни о протоколах, ни о колонии N 7. Хорошее чувство, редкое в последнее время.

В антракте мы вышли в буфет. Пётр взял себе бокал вина, я – минеральной воды. Мы стояли у высокого окна, глядя на вечерний проспект.

– Нравится? – спросил он.

– Неожиданно, но да. Хорошо играют.

– Театр – это жизнь, только сжатая до двух часов, – сказал Пётр. – Всё как у нас: интриги, обман, разоблачение. Но без магии.

Я усмехнулся. Помолчали.

– Надя обожала именно этот театр, – сказал вдруг старик. – Говорила, что потолки тут особые, звук другой. Она разбиралась в таких вещах лучше меня.

Имя он произнёс просто, без вступления. Будто продолжил давний разговор, начатый в прошлый раз.

– Как давно её не стало? – спросил я осторожно.

– Двадцать три года, – ответил наставник без паузы. Видно, давно вёл счёт годам после утраты. – Болела долго. Я тогда в провинции работал, не думал, что так всё серьезно, да и подпитывал её постоянно. Всё надеялся, что переведут в центр, а там попрошу Софью Михайловну. Она, говорят, даже мертвых вернуть к жизни может, если окажется рядом в момент последнего вздоха.

Он отхлебнул и тяжело вздохнул.

– После того как Надя умерла, ушёл в работу с головой. Командировки, дела, экспедиции. Лишь бы не сидеть в пустых комнатах. Да и место службы хотел сменить.

Я молчал. Не было смысла говорить, наставник не ждал от меня слов.

– А потом как-то оказался на Сахалине, – он посмотрел на меня. – Понимаешь?

Я понимал, о чём он, из коротких обрывков фраз, чужих слов и казённых бумаг. Сахалин, дело с исчезновением людей. А потом большой прорыв и ещё больше погибших.

– Меня туда направили в составе особой группы на три месяца. Тяжело было, – Пётр помолчал, глядя в окно на огни проспекта. – Там я и нашёл тебя.

Я поднял взгляд.

Он так и не повернул головы, словно видел в ночном стекле не улицу, а события тех лет.

– Ты меня тогда даже не вспомнил. Да и немудрено: мы пересекались лишь мельком, тебе семнадцать лет, дар только-только открылся, а ты в одночасье потерял всю семью, весь свой род. Я же тебя запомнил. Мальчишка с открывшейся магией жизни, дар нередкий для нашей империи, но у тебя он какой-то другой. Я ещё тогда это понял. И глаза у тебя были такие, будто ты уже что-то решил. Не знаю, что, но решил.

Наставник наконец повернулся ко мне.

– Я написал рекомендацию в столичное училище, тебя пригласили. Ты, наверное, думал, что это государственная программа для сирот с даром, обычная процедура.

– Так и думал, – медленно сказал я, с удивлением смотря на старика.

– Ну вот, – Пётр чуть пожал плечами, будто речь шла о какой-то незначительной детали. – А когда ты уже учился и показал отличные результаты, я попросил, чтобы тебя отдали мне в ученики. Начальство поворчало, но почему-то согласилось.

Я долго смотрел на Петра. В буфете гудели голоса.

– Зачем вы мне это сейчас говорите?

Он улыбнулся кончиками губ.

Помолчал.

– Потому что в театр хожу раз в двадцать лет, – сказал наставник наконец. – Расслабляет.

Ещё одна пауза. Потом старик вновь еле заметно усмехнулся.

– И потому что ты давно уже не стажёр. Имеешь право знать.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Думал о том, что Надя умерла и Пётр ушёл в работу. Сахалин. Мальчишка с пробудившимся даром жизни, каких были тысячи. Написал рекомендацию. Попросил отдать в ученики. И никогда об этом не говорил, просто учил, гонял, ворчал, требовал. Иногда хвалил, скупо, как умел.

Я размышлял о том, какая жизнь могла бы у него сложиться, если бы всё вышло иначе. Другие командировки. Может, вообще никакого Сахалина.

– Спасибо, – сказал я наконец. Слово получилось негромким, но наставник услышал.

– Не за что, – Пётр допил рюмку и хлопнул меня по плечу. – Пойдём, второй акт скоро начинается.

После спектакля зашли в трактир. Заказали уху, расстегаи, чай. За окном был тихий вечер.

– Как выйдешь на службу, – сказал Пётр, разламывая пирожок, – посмотри, что там по документам того одержимого. Особенно про колонию N 7. Если лидер ордена действительно там осел триста лет назад, нам нужно будет готовиться к поездке.

– Попробую.

– И будь осторожен, – наставник понизил голос. Он не уточнял, с кем, я и без того понял.

Мы доели, расплатились и вышли. Домой отправились пешком. Пётр молчал и изредка поглядывал на витрины закрытых магазинов. А я шёл рядом и думал о Сахалине. О мальчишке с пустыми глазами. О том, что этот мальчишка – я сам, и, оказывается, был кто-то, кто заметил меня раньше, чем я сам заметил себя.

Утро понедельника началось с тяжёлого выбора.

Я спустился в гараж. Постоял перед рядом мотоциклов, выбирая. И наконец мой взгляд упал на «Урал Волк» – чоппер, тяжёлый, с длинной базой, хромированными перьями на вилке и низким рулём. Давно на нём не ездил. Соскучился.

Завёл. Двигатель чихнул, выпустив облачко дыма, и заурчал ровно, мощно. Выкатил на улицу, прогревая.

У тротуара уже стоял чёрный «Руссо-Балт». Кабриолет, спортивная версия. Волков за рулём, в тёмных очках, улыбается во весь рот.

– Ну ты и черепаху выбрал! – крикнул он. – Я думал, ты на «Иж Спорте» поедешь!

– Погода хорошая. Хочу с ветерком, но не спеша.

– Ну давай, догоняй! – усмехнулся друг.

«Руссо-Балт» рванул с места, взвизгнув покрышками. Я же плавно тронулся следом.

Утренний город только просыпался. По реке уже неспешно ходили речные трамваи, газетчики на углах улиц разворачивали свежие номера. Пешеходы тянулись в сторону остановок в ожидании транспорта.

Волков нёсся, лихо обгоняя, но на светофорах я, лавируя между машинами, оказывался впереди. Чоппер позволял держаться уверенно, да и пробки по дороге на работу я знал как свои пять пальцев.

На трассе до Гатчины Дима ушёл в отрыв. Я не гнался за ним, а ехал спокойно, наслаждаясь дорогой.

Первый день после отстранения. Запах выхлопов, асфальт, утреннее солнце наискосок.

Хорошо.

Но в самой Гатчине образовался небольшой затор, которого в принципе хватило, чтобы к финишу, у КПП, мы оказались почти одновременно.

– Ну ты даёшь! – заорал Волков, глуша мотор. – На этом корыте меня чуть не сделал!

– Честная гонка.

– Честная! – он засмеялся. – Ладно, пойдём, труженик, поработаем.

На КПП охранник – молодой, с нашивкой мага жизни – козырнул.

– Игорь Юрьевич, с возвращением. Удостоверение, пожалуйста.

Я протянул. Артефакт загорелся красным.

– У вас отстранение до сегодняшнего дня?

– Сегодня понедельник. Отстранение закончилось в полночь.

Парень тут же позвонил дежурному, поговорил и кивнул.

– Проезжайте, мастер Воронов. Всё в порядке.

В коридорах Гатчинского дворца царила привычная утренняя суета. Сновали инквизиторы в чёрных и коричневых плащах, стажёры в серых, служащие с папками, техники в халатах. Из-за дверей доносились голоса, звонки телефонов и стрекотание телетайпов, принимающих донесения из районных отделений ордена.

На доске объявлений, мимо которой я проходил каждый рабочий день, висел свежий приказ.

«Пономаренко Евгений Анатольевич утверждён на должность заместителя начальника Петербургского отделения с правом самостоятельного утверждения оперативных решений первого и второго уровней сложности».

Я скривился.

Крыса не только не пострадала, но и укрепилась. Наверняка без протекции папаши-губернатора не обошлось.

Волков на развилке коридора хлопнул меня по плечу.

– Мне направо. Удачи с новым начальником! – усмехнулся он.

Откуда Дима знает, что меня вызовут, я не спросил. Весь отдел, наверное, гудит.

– Мастер Воронов! – окликнул вестовой. – Вас к заместителю Петербургского отделения.

Табличка на двери «Е. А. Пономаренко» блестела новизной. Я постучал.

– Войдите!

Мой новый начальник сидел за огромным дубовым столом. Мундир сиял свежестью, пуговицы надраены до блеска. Одна, на уровне живота, сверкала особенно ярко – я сразу её заметил. Старая привычка, которую Пономаренко, похоже, пытается изжить: намеренно держит руки на столешнице. Контролирует себя.

На столе стопки бумаг, бронзовая подставка для позолоченной ручки, портрет Императора в рамке.

– Воронов! – Пономаренко поднял взгляд и улыбнулся. Доброжелательно. – Присаживайся. Рад, что ты вернулся, наконец.

Я сел, ожидая подвоха.

– Отстранение снято, допуск восстановлен, – начальник принял у меня документ и активировал его через артефакт, тот загорелся зелёным.

– Спасибо, Евгений Анатольевич.

– Обида – плохой советчик, – он усмехнулся. – Нам нужны результаты. Ты умеешь работать, я это ценю. Забудем прошлое. Мы делаем одно дело.

Слишком гладко.

Слишком хорошо.

Я кивнул, все ещё ожидая подлянки.

– Кстати, – Пономаренко потянулся к папке. – Ты же у нас всё один да один. Сколько уже без напарника?

– Восемь месяцев. С тех пор как Басков погиб.

– Вот видишь, – новый начальник покачал головой. – Это неправильно. Работа инквизитора опасная, всегда должен быть рядом тот, кто прикроет спину.

– Я работаю один. Это согласовано выше вашего уровня.

Пономаренко чуть приподнял бровь.

– Было согласовано. Теперь новый приказ.

– Какой приказ?

– Вышестоящее руководство сочло, что тебе необходим напарник, – он сделал паузу. Не называл имя того, от кого пришёл приказ. Намеренно. – Это в твоих интересах. Усиление.

Что-то в этой паузе зацепило меня.

Он не хотел называть имя. Значит, приказ не от него. И, судя по всему, не по его инициативе. Кто-то выше распорядился, а Пономаренко теперь выполняет, хотя сам, возможно, не в восторге.

– Я не запрашивал напарника, – сказал я ровно.

– Иногда решение принимается независимо от запросов.

– Значит, пусть оно и оформляется официально. Приказ с подписью и печатью на моём столе – тогда обсудим.

Пауза.

– Воронов! – выпалил начальник, потом задержал дыхание и медленно выдохнул, отложив папку на край стола. – Я пытаюсь говорить с тобой нормально.

– Я слышу. И отвечаю нормально: без официального приказа говорить бессмысленно, – я поднялся. – Если других вопросов нет, пойду работать.

Пономаренко медленно встал.

– Сядь, Воронов.

Я не сел.

В кабинете стало тише. Даже шум коридора за дверью будто отдалился. Мы смотрели друг на друга. В его взгляде боролись два желания. Первое – прямо сейчас подписать приказ о взыскании, а, возможно, и что-то похуже. Второе – точно сдерживало его. Кто-то или что-то держало его за руку, не давало действовать без оглядки. И это злило Евгения Анатольевича куда больше, чем я сам.