Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Глава 21

Ко второй половине ноября Петербург окончательно решил превратиться в ледяной склеп. А мой кабинет – в место, куда потянулись результаты деятельности моего женишка. Над городом висела серая хмарь, а над нами – тень жандармских усов, которые занимали, казалось, половину дверного проема.

Когда на пороге возник господин в партикулярном платье, но с такой выправкой, будто он проглотил шомпол вместе с уставом, я поняла: Аркадий перешёл к тяжёлой артиллерии. Мой «нежно любящий» жених всё-таки задействовал свои связи, и ко мне пожаловал не просто скучающий чиновник, а полковник фон Циттель, человек пятидесяти лет с проницательными глазами цвета стали.

– Елизавета Платоновна? – голос у него был густым, как дёготь. – Полковник фон Циттель. Позвольте полюбопытствовать вашим... производством. Ходят слухи, сударыня, что ваша газета приторговывает не только сплетнями, но и вполне себе заказными новостями. Особого, так сказать, свойства.

Я подавила желание картинно упасть в обморок. Вместо этого я лучезарно улыбнулась, отодвинув в сторону рукопись о «пользе утренних обтираний».

– Ах, господин полковник! Неужели слава нашего скромного листка долетела до таких высот? Прошу, присаживайтесь. У нас тут, конечно, пахнет свинцом и краской, но кресла вполне удобные.

Фон Циттель сел, не снимая перчаток, и окинул кабинет взглядом опытного ищейки.

– Слухи, сударыня, вещь коварная. Говорят, что некие анонимы присылают вам слишком уж... своевременные сведения. Третье отделение очень не любит, когда частные лица берут на себя функции сыска. Или, упаси бог, шантажа. Покажите-ка мне ваши «письма анонимов».

Я мысленно поблагодарила свою паранойю из двадцать первого века. В моем времени люди хранили чеки, а я здесь хранила конверты.

– Но помилуйте, полковник! Порядок – душа дела, – я поднялась и с самым невинным видом достала из сейфа, где на видном месте лежали лишь копейки на краску, толстую папку с тесёмками. – Мы храним всё. Видите ли, я девушка осторожная. Жизнь издателя в наше время напоминает прогулку по минному полю... ах, простите, по тонкому льду Невы.

Я выложила перед ним пачку конвертов. Я сама отправляла их себе из разных почтовых отделений города: с Охты, с Выборгской стороны, из Коломны. На каждом стоял четкий штемпель, а внутри лежали письма, написанные разными почерками (спасибо Софье и её таланту каллиграфа-мистификатора).

– Вот, извольте видеть, – я начала раскладывать “пасьянс” из доказательств. – Письмо от 12 сентября о краже в ломбарде – публикация в номере 45. Письмо о бесчинствах поручика Энского – публикация в номере 48. А вот здесь, посмотрите, мелким шрифтом внизу каждой страницы газеты, сноска: «Редакция не несёт ответственности за достоверность сведений, сообщённых читателями, и не вступает в переписку.».

Жандарм взял один конверт, повертел в руках, понюхал, видимо, исключительно затем, чтобы проверить – не пахнет ли моими духами, проверил даты. Его лоб прорезала складка сомнения. Всё выглядело пугающе легально.

– Храните даже конверты? – хмыкнул он, и в голосе проскользнуло разочарование. – Редкая дотошность для барышни.

– О, это всё мой жених Аркадий Столпянский, – я тяжело вздохнула, опуская ресницы. – Он так строг ко мне! Постоянно твердит, что женщина в делах – это катастрофа. Я так боюсь его разочаровать или подвести под неприятности, что веду записи с кропотливостью бухгалтера-мизантропа. Понимаете, полковник, для меня «Светский Петербург» – это не просто газета. Это моя патриотическая миссия! Мы очищаем город от скверны, даём голос обиженным, а мужская часть общества почему-то видит в этом лишь каприз...

Я видела, как фон Циттель начал «сдуваться». Его уверенность в правоте Аркадия, который, видимо, расписал меня как преступный гений в юбке, явно пошатнулась. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая едва не плакала от «тирании» жениха и аккуратно подшивала письма сумасшедших анонимов.

– Патриотическая миссия, говорите? – он уже не смотрел на папки. – Ну-ну.

– Но что же мы всё о делах! – я вспорхнула к кофейному столику. – Вы, верно, замерзли с этой петербургской хлябью? Софья! Принеси-ка ту особую крынку и взбей подогретые сливки!

Через пять минут перед изумлённым жандармом стояла чашка того, что в будущем назовут «капучино». В девятнадцатом веке взбитое в густую пену горячее молоко воспринималось как кулинарная магия.

– Попробуйте, полковник. Это мой маленький секрет. Если добавить каплю корицы и взбивать молоко ровно три минуты, вкус становится... божественным. Крепким и нежным одновременно.

Фон Циттель отпил. На его суровых усах осталась полоска белой пены. Он смешно слизнул её и вдруг как-то обмяк в кресле. – Удивительно... – пробормотал он. – Вкусно, черт возьми.

– Вы знаете, – я присела напротив, подперев щёку рукой и глядя на него с безмерным доверием, – мне иногда так не хватает мудрого совета. Вот Аркадий... он человек блестящий, но такой властный! Иногда мне кажется, что он хочет купить не только меня, но и мою душу. Он так ревнует меня к моей работе, что готов натравить на меня даже гвардию, лишь бы я сидела дома и вышивала гладью.

Я замолчала, грустно глядя в окно на падающий снег.

– Неужели это преступление – хотеть быть полезной отечеству? Шелестов, например... бедный человек, жертва обстоятельств. Мы лишь пытались ему помочь восстановить репутацию. А Аркадий видит в этом заговор. Скажите, полковник, неужели в Петербурге честность теперь считается пороком?

Фон Циттель допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим звоном. В его взгляде уже не было стали – там появилось нечто похожее на сочувствие старого солдата к невинному ребёнку, попавшему в жернова большой политики. И большой ревности.

– Знаете, Елизавета Платоновна... – он поднялся на этот раз медленно. – Столпянский – человек больших достоинств, но, кажется, он излишне... мнителен. И, пожалуй, горяч. Я напишу в рапорте, что ваша деятельность носит исключительно просветительский характер и подкреплена всеми необходимыми документами. А насчёт анонимов... Продолжайте их хранить. Порядок – это единственное, что защищает нас от хаоса.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела в тишине, слушая, как внизу затихает рокот печатного станка. Я победила в этом раунде, но цена была высока. Аркадий теперь не просто злился, он был уязвлён. А уязвлённый мужчина со связями в Третьем отделении – это хищник, который затаился перед прыжком.

– Лиза, он ушел? – в кабинет скользнула бледная Софья. – Ушел, Соня. И даже унёс с собой рецепт нашего кофе.

– Ты его очаровала? – подруга обняла меня за плечи.

– Я его накормила правдоподобной ложью, Софья. Но Аркадий нам этого не простит. Теперь мы играем не просто на деньги. Мы играем на выживание.

Я вспомнила, что нам осталось всего – ничего до момента, когда этот дракон больше не посмеет нам указывать. Всего две части из шести. Всего два рывка до свободы. Или до полной катастрофы.

Визит жандарма прошёл гладко, но холодный, липкий страх остался. Аркадий не остановится. Он будет бить по самому больному: по отцу, по типографии, по репутации. Я понимала: просить помощи у сильных мира сего – всё равно что заключать пакт с морской стихией. Сегодня она несёт твой корабль к цели, а завтра накроет девятым валом за ненадобностью. Но выбора не было.

Усадьба графини Браницкой встретила меня торжественной тишиной и запахом дорогого табака, смешанного с воском. Сама графиня в чепце из валансьенских кружев сидела у окна, глядя на заснеженный сад.

– Лизавета Платоновна, – она жестом пригласила меня к столу, где уже дымил серебряный чайник. – Как же я рада, что вы, наконец, сами решили прибыть в наш дом. Ваше лицо сегодня бледнее, чем молоко. Неужто хандра? Что за кошка пробежала между вами и миром?

Я не стала юлить. Перед этой женщиной маски были бесполезны. Я рассказала всё: о тирании жениха, о жандармской проверке, о том, что Аркадий готов сжечь наш дом, лишь бы я не смела дышать без его позволения. Графиня слушала, не перебивая, и помешивала чай крошечной ложечкой.

Когда я замолчала, Браницкая вдруг протянула руку и накрыла мою ладонь своей – сухой и горячей.

– Милая моя, вы даже не представляете, какая вы редкость, – тихо произнесла графиня. – Вы – свет для женщин этой скучной, затянутой в мундиры столицы. Вы – доказательство того, что женский ум может быть острее гвардейской сабли. И мы с вами должны держаться друг друга, чтобы не стать разменными монетами в мире мужчин, – она выпрямилась, и во взгляде блеснула сталь, которой позавидовал бы сам император. – Послушайте меня внимательно. Забудьте о государственных проверках. Забудьте о жандармах. Я лично встречусь с кем нужно. У меня в этом ведомстве есть старые должники, которые не посмеют пикнуть. Этот вопрос закрыт раз и навсегда. Ваш Аркадий скоро поймёт, что напал на крепость, у которой союзники посильнее его банковских счетов.

Я почувствовала, как по щекам потекли слезы – не от слабости, а от дикого, невозможного облегчения. От того, что впервые открыв свою слабость, я получила не добивающий пинок, а поддержку и слова, в которых были уважение и забота.

Я благодарила женщину, не замечая, как сбивчив мой голос. Но когда уже стояла в дверях, готовая уйти, графиня вдруг наклонилась ко мне) и шёпотом, от которого у меня мурашки побежали по спине, произнесла:

– Останьтесь на секунду. Есть кое-что ещё. Мне не стоит делиться этими знаниями, ведь они, скорее всего, могут навредить мне и моему внуку… Помните наше дело?

– А как же! Неужели тот человек явился и заявил о своих правах? – по спине пробежали мурашки. Мне ещё этого не хватало!

– Мой непутёвый внук... под напором одного важного министра, который состряпал для нас по вашему совету фальшивую бумагу, всё-таки раскололся. Нам нужно было знать, кто держал тот роковой выигрыш.

Я замерла, не смея дышать.

– И кто же это, графиня?

– Аглая Шелестова, – выдохнула она. – Та самая «святая мученица». Оказалось, это она, а не муж, ведёт крупную игру в тех самых закрытых клубах. Внук признался, что проиграл именно ей. А министр только махнул рукой: «Эту профурсетку, – говорит, – я быстро прижму к ногтю, если она посмеет явиться с претензиями.».

Я не ехала домой – я парила! В голове моей гремел оркестр. У меня были сразу две новости, которые меняли правила игры. Моя защита была обеспечена, а в рукаве появился козырь, способный уничтожить репутацию Аглаи и спасти Евгения.

– Ну, Аглая, – прошептала я, глядя в окно кареты на мелькающие огни Петербурга. – Теперь мы посмотрим, кто из нас лучше владеет искусством войны!

Глава 22

Часы на каминной полке едва пробили девять утра, Софья меланхолично терзала свой утренний тост, а папенька, скрывшись за свежим номером «Северной пчелы», пытался сделать вид, что он не слышит этого победного марша по паркету.

– Хозяева! Лизавета Платоновна! Платон Сергеевич! – голос генерала ворвался в столовую раньше самого генерала. – Победа! Полная и безоговорочная капитуляция неприятеля на всех фронтах!

Дверь распахнулась, и на пороге возник наш «герой невидимого фронта». Генерал сиял так, что его ордена могли бы служить маяками для терпящих бедствие судов в Финском заливе. За ним, едва поспевая и пытаясь на ходу проглотить кусок булки, семенил Коко, который, кажется, выловил генерала еще у ворот.

– Посмотрите на него, Лиза! – Коко хохотнул, плюхнувшись на свободный стул и бесцеремонно придвинув к себе вазочку с абрикосовым джемом. – Наш Марс сегодня превзошел сам себя. Я встретил его у входа. Там он едва не сбил меня с ног известием о том, что Петербург пал к его сапогам.

Я улыбнулась, отставляя чашку. Вид генерала всегда действовал на меня, как глоток крепкого шампанского – весело, бодро и немного кружилась голова от масштабов его воображения. Однако в глубине души я понимала: история о «таинственном герое», которую мы так бережно взращивали на страницах, скоро выдохнется. Нельзя бесконечно кормить публику намеками на величие, когда величие само начинает верить в свои печатные подвиги.

– Присаживайтесь, Аристарх Саввич, – папенька со вздохом сложил газету. – Рассказывайте, кого вы захватили в плен на этот раз? Кондитерскую Вольфа или всё-таки Сергиевскую улицу?

Генерал с грохотом опустился на стул, отчего ложечки в подстаканниках дружно звякнули.

– Смейтесь, Платон Сергеевич, смейтесь! А город-то гудит! Лизавета Платоновна, деточка, вы – гений! Ваша последняя заметка о «рыцаре, чье мужество сравнимо лишь с его скромностью»... О! Это был удар в самое сердце дамских комитетов!

Он выудил из бокового кармана своего необъятного мундира пачку надушенных конвертов: розовых, голубых, сиреневых. От них разило смесью пачули и пудры так сильно, что наш завтрак мгновенно приобрел привкус парфюмерной лавки.

– Пишут! – генерал победно потряс письмами. – Пишут инкогнито. Но я-то, старый солдат, шкуру лисы за версту чую! Вот эта, «Преданная Ариадна», пишет, что узнала мой профиль в описании... Цитирую: «Ваш мужественный подбородок, мелькнувший в ложе Большого театра, лишил меня сна.». А вот эта, под псевдонимом «Лунная Фиалка»... Лизавета, Коко, вы не поверите! Она пишет, мол, готова бросить своего мужа, действительного статского советника, если я подтвержу, что это именно я спас котёнка из люка на Фонтанке!

Коко едва не подавился печеньем, заливаясь смехом.

– Котенка? Вы же говорили, что это был породистый дог, застрявший в решетке летнего сада!

– Какая разница! – генерал махнул рукой, едва не сметя на пол сахарницу. – Главное – эффект! Они же там в письмах такое воображают... Пишут, что мой взгляд способен расплавить сталь, а голос заставляет трепетать сердца даже у швейцаров! Та «Фиалка» такие вещи в постскриптуме нацарапала... Мол, если я приду в полночь к ограде у...

– Кхм! Аристарх! – папенька громко откашлялся, выразительно глядя на нас с Софьей. – Напоминаю вам, что за столом девицы. И хотя одна из них – издательница, способная вогнать в краску любого кавалергарда, правила приличия ещё никто не отменял.

Генерал мгновенно осёкся, комично захлопнув рот, и виновато взглянул на нас.

– Виноват, Платон Сергеевич. Старая привычка бивачного юмора. Но вы поймите – это восторг! Это признание! Я сорок лет под ядрами стоял, но такого огня по моим позициям со стороны прекрасного пола еще никогда не велось!

Я смотрела на него, и мне было и смешно, и немного грустно. Я понимала, что скоро мне придется аккуратно «завершить» этот триумфальный цикл статей. Публика капризна: сегодня они ищут генерала-героя, а завтра их заинтересует какой-нибудь дрессированный пудель или падение метеорита в Олонце. Но пока Почечуев был моим самым лояльным и самым громким союзником.

– Мы очень рады за вас, Аристарх Саввич, – сказала я, подмигивая Коко, который уже вовсю исследовал содержимое конвертов:

– О, а эта пахнет жасмином и дешевым табаком, генерал, это явно кухарка, косящая под графиню!

– Но помните: тайну нужно беречь. Если вы раскроетесь слишком рано, магия исчезнет, – опустила я престарелого повесу с небес на землю.

Генерал вдруг посерьёзнел. Его возбуждение мгновенно улетучилось, сменившись выражением глубокой озабоченности, которое он обычно приберегал для обсуждения дислокации войск.

– О магии и секретах мы ещё поговорим, Лизавета Платоновна, – он отставил нетронутую чашку. – Но я к вам сегодня не только за дифирамбами пришел. Дело есть. Серьёзное. Честное слово офицера – серьёзнее некуда.

Мы с Коко переглянулись. Юмор из столовой улетучился, уступив место деловому напряжению.

– Есть у меня один протеже, – начал генерал, понизив голос так, что тот стал похож на рокот далекого обстрела. – Молодой человек, офицер лейб-гвардии, умница, отличник академии. Семья почтенная, но небогатая. И вот беда – попал в историю. Глупую, грязную историю, которая погубит его карьеру и честь раньше, чем он успеет получить капитанские эполеты.

– Дуэль? – коротко спросил папенька.

– Если бы! С дуэлью я бы сам разобрался, подставил бы свое плечо или нашёл бы способ замять через командира полка. Но тут... обман. Ловушка, расставленная такими мастерами, перед которыми девятнадцатилетний юнец беззащитен, как котёнок перед волкодавом. Он честен до глупости, Лиза. И его подставили так искусно, что все ниточки ведут к обвинению в растрате полковых денег. А он их в глаза не видел! Я почувствовала, как внутри проснулся охотничий азарт. Это было именно то, что нужно «Светскому Петербургу» – несправедливость, за которой стоит крупная рыба.

– Почему вы пришли ко мне? – спросила я прямо. – Вы ведь знаете, что я не пишу оправдательных од. Если я возьмусь за это, мне нужна вся правда, какой бы горькой она ни была.

Генерал ударил ладонью по столу, но на этот раз тихо, веско.

– Потому и пришёл! Официальное следствие упрётся в бумаги. А бумаги у тех мерзавцев в идеальном порядке. Ваша газета... вы умеете высветить то, что скрыто за бюрократическими чернилами. Напишите о нём, Лиза. Не называя имен, по вашей методе. Сделайте так, чтобы те, кто его подставили, поняли: за их махинациями следят не только из штаба, но и из каждой кофейни города. Дайте им понять, что крышка гроба над их репутацией уже занесена.

Я посмотрела на папеньку, потом на Коко. Брат медленно кивнул, его глаза азартно блеснули.

– Хорошо, генерал, – сказала я, чувствуя, как внутри разгорается знакомый огонь. – Присылайте вашего офицера ко мне в редакцию сегодня к вечеру. Мы выслушаем его историю. И если он действительно так чист, как вы говорите... Что ж, Петербург узнает о новой несправедливости раньше, чем в канцелярии успеют поставить печать на приказе об его отставке.

Генерал встал, вытянулся во фрунт и торжественно поцеловал мне руку.

– Знал, что не откажете! Платон Сергеевич, гордитесь дочерью – она у вас настоящий фельдмаршал в юбке! Когда за Почечуевым закрылась дверь, Коко вскочил, потирая руки.

– Ну что, Лиза? Новое дело? Прощай, спокойный завтрак, здравствуй, бессонная ночь в редакции?

Я только улыбнулась, глядя на пустую чашку генерала. Кажется, маховик событий закрутился снова. Я чувствовала себя сильной. На моей стороне были графиня, генерал и... правда, которую я научилась упаковывать в самые изящные формы.

– Коко, – сказала я, поднимаясь, – распорядись об экипаже. Нам предстоит написать статью, от которой у некоторых «чистых» чиновников надолго испортится аппетит.

Весь день я провела в приподнятом настроении. Сообщение от графини Браницкой о том, что она теперь наш «щит», и эта новая просьба генерала... Всё на первый взгляд налаживалось. В голове моей беспрестанно крутились новости об Аглае, которые уже можно было использовать против нее. Я ехала в редакцию, подпрыгивая на сиденье кареты от нетерпения. Самообладание и уверенность в себе возвращались. Больше никаких страхов!

***

Я отодвинула остывшую чашку чая и внимательно посмотрела на Алексея Синицына. Поручик сидел, ссутулившись так, будто на его плечи давили не эполеты , а гранитные плиты набережной. Его ноздри раздувались от волнения, а пальцы в белых перчатках нервно мяли край суконного мундира.

– Аристарх Саввич Почечуев за вас очень просил, Алексей, – начала я, стараясь придать голосу ту мягкую уверенность, которая обычно успокаивает скаковых лошадей перед стартом. – Генерал убеждён, что вас подставили. Но ловушка, в которую вы угодили, расставлена мастерами. Пять тысяч казенных рублей на овёс для полка – сумма для подпоручика заоблачная. А по всем бумагам выходит, что деньги получили именно вы.

Синицын поднял на меня глаза, полные такого отчаяния, что мне на секунду захотелось запереть его в типографии и не выпускать в этот жестокий мир.

– Лизавета Платоновна, клянусь честью! – голос его сорвался. – Я прибыл к казначейству в сумерках, как было велено в записке от интенданта. Вышел господин... почтенный такой, в вицмундире*. Сказал, что в здании ремонт, пылища, и пригласил в карету рядом, мол, там всё и подпишем в тишине. Я сел, он протянул ведомость. Я подписал, честное слово, даже не успел вчитаться – он так торопил, говорил, что его ждёт министр! Выдал мне запечатанный кожаный баул, тяжелый... Я вышел, карета тут же тронулась. Дома открыл – а там бумага, а под ней обломок кирпича, завернутый в «Ведомости»!

Я вздохнула. Классическая «кукла», исполненная с театральным изыском.

– Официальное следствие упрётся в бумаги, Алексей. Думаю, господин уже предъявил документ. И там стоит ваша подпись под графой «деньги получены полностью». Казначейство предъявит чистую отчётность, а ваши слова о «господине в карете» сочтут жалкой сказкой растратчика. Вас разжалуют, это в лучшем случае.

– Я не вынесу позора, – прошептал он, глядя на свои начищенные сапоги. – Лучше пуля.

– Оставьте свинец для охоты на вальдшнепов, – отрезала я. – Пуля долг не погасит. Скажите, у этого «господина» осталась какая-то примета? Хоть что-то, кроме кирпича? Синицын залез в карман и вытащил крошечный клочок бумаги. – Вот... это было среди бумаг, которые лежали поверх кирпича. Это расписка из ломбарда на набережной Мойки. На имя некоего «П. Смирнова». Но это же ничего не дает? Таких Смирновых в Петербурге, как песка в часах.

Я взяла листок. Сегодня. Мысль промелькнула в голове, острая и холодная, но надежды особой не было.

– Алексей, слушайте меня внимательно. Врать о государственных деньгах в газете мы не имеем права – цензура нас в порошок сотрёт. Но мы можем... предостеречь добрых горожан.

Я схватила перо и начала быстро набрасывать план.

– Мы не будем писать о казне. Мы напишем статью о «Благородном мошеннике», который промышляет у ломбардов, представляясь чиновником миссии. Мы опишем его внешность, его карету и, главное, его манеру подсовывать кирпичи. Мы выставим его не государственным преступником, а мелким жалким жуликом, над которым потешается весь город.

Синицын нахмурился:

– И как это поможет вернуть пять тысяч?

– О, мой дорогой, – я азартно блеснула глазами, – такие люди больше всего боятся огласки своей «профессиональной кухни». Я напишу, что этот «Смирнов» настолько глуп, что обронил в карете некий... крайне компрометирующий его документ. И укажу адрес редакции. Мы дадим ему понять: либо он анонимно возвращает сумку с деньгами в обмен на наше молчание и этот клочок бумаги, либо завтра его портрет, составленный по вашим описаниям, узнает каждый городовой.

– А если он не придёт? – с сомнением спросил поручик.

– Придёт. Он поймёт, что мы идём по следу. Мы загоним его не законом, а общественным интересом. Петербург обожает ловить воришек, особенно когда за это обещают славу в газете. А если нет… Прошу меня простить…

Поручик уходил от меня уже не как смертник, а как человек, у которого появился призрачный, но всё же шанс. А я обмакнула перо в чернильницу, чувствуя, как знакомый азарт разгоняет кровь. Пора было делать из «П. Смирнова» звезду, а потом забежать в ломбард…

_______________

* Вицмундир – форменная одежда гражданских чиновников Российской империи до 1917 года.