Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 32

Эта история обещала стать либо триумфом пиара девятнадцатого века, либо самым нелепым способом самоубийства в истории журналистики.

Когда я изложила план поручику Соколову, тот побледнел настолько, что слился цветом с накрахмаленным воротничком.

– Лизавета Платоновна... вы хотите, чтобы я спас вас из-под копыт взбесившейся лошади? На глазу у всего Сенного рынка? В десять утра?! – его голос сорвался на фальцет.

– Именно в десять, Соколов. Это час пик для сплетен и покупок. К этому времени там будет идеальная концентрация праздной публики и торговок с лужёными глотками, которые разнесут весть о вашем героизме быстрее, чем телеграф, – я невозмутимо поправила кружевную манжету. – Конь по кличке Огниво уже ангажирован. Мои «пострелята», как я называю своих будущих разносчиков, проинструктированы. Главное – вы не должны стоять с лицом приговоренного к казни. Вы – герой. Вы – молния. Вы – олицетворение гвардейской отваги, ясно?

Николая, слушающего мой энергичный монолог, душил демонический хохот. Он сползал по дивану, вытирая слезы рукавом.

– Лиза, умоляю, позволь мне продавать билеты на это представление! «Смертельный номер: Редакторша против рысака! В главной роли – несчастный поручик и лошадь-филантроп!»!

– Замолчи, Николя! – прикрикнула я, едва сдерживая улыбку. – Твоя задача не билеты продавать, а доставить на рынок генерала Почечуева. Пригласи его на «мужской разговор» или на прогулку, скажи, что там продают лучшие анисовые калачи в империи. Мне нужен свидетель с эполетами. Его слово в клубах – это печать на граните. Он, конечно, потом приврёт, что лично выхватил меня из пасти смерти, но пускай. Главное, я сама опишу эту сцену в газете так, что у читателей сердце зайдётся.

Поручик нервно уточнил:

– А генерал... он будет знать, что это... ну... спектакль?

– Боже упаси! – я всплеснула руками. – Он должен верить в происходящее свято. Только тогда его пафос будет натуральным. Когда Соколов, пошатываясь от избытка ответственности, отбыл, Николай вдруг посерьезнел:

– Слушай, Лиза... А если он струсит? Если встанет соляным столбом перед несущейся пролёткой и лежащей на дороге женщиной? Ему тогда уже ни в одном полку не отмыться. Ты понимаешь риск?

Я вздохнула, глядя в окно на сгущающиеся сумерки: – Ну... он утверждал, что отважен и смел, как лев… а нам…тогда нам снова придётся искать жилье для твоих десяти мальчишек, Коко. Потому что дядюшка-отельер нам комнату за такой провал точно не подгонит.

– Что значит «твоих»? – испуганно спросил братец.

– А то и значит, что теперь это твоя армия, и ты будешь учить их искать, слушать и нести информацию в наше логово! Ну не мне же заниматься мальчиками? Вам это сподручнее!

Утро четверга встретило нас бодрящим морозцем. Сенной рынок гудел, как разворошённый улей. Запах сена, мороженой рыбы и дёгтя смешивался в ядрёный коктейль. Я стояла у края мостовой, кутаясь в шаль, и во все глаза высматривала Огниво. И вот началось.

Издалека послышался топот и крики: «Берегись! Осади! Взбесилась!»! Огниво, великолепный рыжий мерин с добрыми глазами философа, нёсся по улице, делая вид, что он – стихийное бедствие. За ним подпрыгивала пустая телега, в которой, пригнувшись, сидел Мишка, виртуозно управляя вожжами так, чтобы казалось, будто лошадь его не слушается. Я глубоко вздохнула: надеюсь, это мой не последний вдох в этом теле. Выбрав момент, когда толпа ахнула, «случайно» споткнулась и упала прямо на траекторию движения.

– Ах! Помогите! – закричала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мелодраматично, но не фальшиво. Толпа замерла. Огромная рыжая морда Огниво приближалась. Я видела, как он косит на меня глазом, словно говоря: «Не бойся, барыня, я в курсе манёвра!».

В пяти метрах от меня стоял Почечуев с разинутым ртом, оцепенев от неожиданности. И тут, словно сошедший с агитационного плаката, в кадр влетел Соколов.

Он прыгнул вперед с такой прытью, будто за ним гнался сам чёрт. Схватив меня в охапку, он буквально откинул нас обоих в сторону, в мягкий сугроб у лотка с мочёными яблоками. Огниво, как и обещал Мишка, в последнюю секунду элегантно вильнул, пронося телегу в дюйме от наших ног, и умчался дальше, к набережной, где его уже ждала порция овса и хозяин с лишней десяткой в кармане.

На рынке воцарилась тишина, а затем грянул такой рев, что у меня заложило уши.

– Мо-ло-дец! Герой! Спас барыню! – вопили торговки. Почечуев, наконец, обретя дар речи, подскочил к нам, размахивая руками:

– Поручик! Ей-богу, это было... это было великолепно! Такая быстрота! Такая решимость! Вы – гордость полка! – задыхаясь, трубил генерал, привлекая все больше и больше внимания.

Женщины охали, прижимая руки к груди, а проходившие мимо и застывшие в потрясении жандармы орали:

– Качай его, качай!

Я сидела в сугробе, прижимая руку к груди и делая вид, что нахожусь в глубочайшем шоке, что было почти правдой – снег забился мне прямо за шиворот.

Соколов, отказавшийся от подбрасываний его щуплого и всё ещё трясущегося от страха туловища, тяжело дыша, помогал мне подняться. Его руки мелко и часто тряслись, а лицо сияло. Он больше не был «трусом». Он был кумиром Сенной площади.

– Благодарю вас, господин офицер, – прошептала я, кокетливо поправляя сбившуюся шляпку. – Вы подарили мне жизнь, – слёзы от попавшего в глаза снега делали мой образ донельзя ранимым и, как сказал Мишаня: «кисейным».

В тот момент я подумала, что это уже второй офицер с птичьей фамилией, которого я спасла. И решила называть спасение офицеров с любой фамилией «спасением птиц».

Толпа ликовала, Почечуев уже вовсю рассказывал случайным прохожим, как он «чуть было сам не бросился, но юный герой опередил». А я краем глаза увидела Николая. Тот стоял за спинами жандармов и прижимал платок к лицу, содрогаясь от беззвучного смеха.

Все получилось. Репутация Соколова зацементирована, комната для мальчиков в кармане, а в завтрашнем номере «Светского Петербурга» будет такая передовица, что паренёк еще пару лет будет купаться в лучах славы. А мои бездомные пацаны – в тёплой ванне доходного дома.

Эту сцену следовало запечатлеть в веках, но я была слишком занята тем, что пыталась вернуть лёгким способность дышать, а коленям не дрожать, как у бабки в лихорадке. Крики торговок «Спасли! Матушки, спасли красавицу!» эхом отражались от облупленных стен доходных домов.

Я стояла, опираясь на сильную руку запыхавшегося Соколова, и методично отряхивала подол своего многострадального платья. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица.

«Огниво, ты заслужил лучший овес в этой империи.», – пронеслось в голове, пока я натягивала на лицо маску благородного потрясения.

– Вы... вы как, Лизавета Платоновна? – хрипел поручик, чей мундир теперь был украшен живописными пятнами из снега и грязи мостовой.

– Я в порядке, герой, – шепнула я ему, едва заметно подмигнув. – Стой ровно, на тебя смотрит вся площадь. Улыбайся, но с достоинством и скромностью!

В этот момент, когда толпа начала смыкаться вокруг нас, желая коснуться подола «чудом спасённой» или обслюнявить руку «храброго офицера», сквозь плотное кольцо зевак протиснулся юноша. Он выглядел совершенно инородным телом в этой рыночной кутерьме. Лет восемнадцати, не больше. В дорогом суконном пальто, которое явно шил хороший портной, но наспех наброшенном на плечи.

Его каштановые вихры выбились из-под цилиндра, а галстук был завязан так криво, словно его пытались завязать впервые. Но больше всего меня поразили его глаза – расширенные, испуганные, с какой-то лихорадочной глубиной. Он дышал так тяжело, будто пробежал марафон по пересеченной местности. Он резко схватил меня за локоть. Соколов было дёрнулся, чтобы оттолкнуть наглеца, но я остановила его жестом.

Юноша ничего не сказал. Он лишь сунул мне в ладонь узкий плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный темным воском без оттиска.

– Прочтите... молю, только когда будете одна, – выдохнул он. Его голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. – Жизнь... не только моя...

Я коснулась пальцами холодного конверта, чувствуя, как от него исходит почти физическое ощущение тревоги. Прежде чем я успела спросить хотя бы имя, парень отшатнулся, словно испугавшись собственной смелости. Он нырнул в толпу, которая тут же сомкнулась за его спиной, поглотив съехавший набекрень цилиндр и сутулые плечи.

– Кто это был? – Николай, наконец пробившийся ко мне сквозь восторженных баб, подозрительно прищурился.

– Очередной поклонник моего таланта попадать в неприятности, – сухо ответила я, быстро пряча письмо в глубокий карман пальто. – Помоги мне сесть в карету, Коко. Мне нужно домой, пока этот праздник народного ликования не превратился в свалку.

Я почти запрыгнула в экипаж, чувствуя спиной жгучий интерес толпы и тяжесть таинственного послания в кармане. Карета дёрнулась и покатила прочь, а я смотрела в окно на удаляющийся рынок и радовалась, что жизнь преподносит мне только хорошие знакомства.

О письме я забыла моментально!

Глава 33

После спектакля на Сенном, где я едва не рассталась с жизнью ради репутации поручика и, признаться, ради бесплатного постоя для моих сорванцов, мне пришлось спешно приводить себя в божеский вид. Фомич, глядя на моё перепачканное пальто, только крякнул, подавая кувшин с теплой водой.

– Лизавета Платоновна, вы бы поберегли себя, – пробурчал он. – На рынке говорят, конь-то был сущий демон, искры из глаз!

Я лишь усмехнулась, оттирая пятно со щеки. С Огниво мы договорились заранее, но публику не переубедишь: в их глазах я была хрупкой жертвой, а Соколов – античным героем. Спустя полчаса, сменив платье на строгое темно-синее, которое так шло к моим глазам, я вошла в кофейню «Норд».

Евгений уже ждал. Он сидел у окна, залитого бледным солнцем, и в кои-то веки на его лице не было той мучительной маски долга и тревоги. Боже, как он был хорош! Одетый с иголочки, в безупречном сюртуке, он поднялся мне навстречу. Впервые я увидела широкую улыбку – настоящую, открытую, от которой в уголках глаз собирались лучистые морщинки.

– Лизавета Платоновна, – он коснулся моей руки, и по коже пробежал электрический разряд, который я постаралась скрыть за светским кивком. – Я боялся, что вы не придёте после утреннего... происшествия. Город уже гудит!

Софья, следовавшая за мной тенью, тактично пристроилась скраю нашего столика. Она тут же вынула блокнот и карандаш, делая вид, что погружена в дела государственные важности, хотя я готова была поклясться: она ловит каждое слово. Евгений развернулся к официанту с такой энергией, будто хотел скупить всё заведение.

– Кофе, горячий шоколад для дам, круассаны с ягодной начинкой и побольше взбитых сливок! – распорядился он.

– Лиза, попробуйте вот эти корзинки, они здесь лучшие в Петербурге. После такого утра вам нужно восстановить силы.

Я смотрела на мужчину, подперев щёку рукой, и ловила себя на мысли, что мне просто нравится на него смотреть. Голос, глуховатый и бархатный, убаюкивал. Он снова и снова благодарил меня, расспрашивал о делах, предлагал помощь в любом вопросе. Я улыбалась, кивала, но молчала о том, что через пару недель мне, возможно, придётся печатать газету на коленке посреди площади, если Аркадий осуществит свои угрозы.

Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.

В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел – он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.

– Лизавета Платоновна! – Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. – У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.

Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.

– Лиза... не будет ли у вас проблем? – тихо спросил он. – Он смотрел на вас так, будто готов вызвать на дуэль весь мир.

– Он всегда такой, – я небрежно отпила шоколад, хотя внутри всё сжалось. – Не берите в голову, Евгений Александрович. Я переживу его истерики.

Я специально тянула время. Смаковала круассан, расспрашивала о тётушке, о детях, наслаждаясь бешенством Аркадия, который – я видела это в отражении витрины – застыл на крыльце типографии, нервно меряя шагами мостовую.

Наконец Софья деликатно кашлянула и глазами указала на окно. Евгений поднялся вместе со мной.

– Позвольте, я объясню вашему жениху... Скажу, что эта встреча – лишь дань моей бесконечной благодарности за спасение семьи.

Я замерла. «Лишь дань благодарности»? Внутри что-то болезненно кольнуло. Картинка перестала быть «розовой», во рту разлилась излишняя сладость. Значит, для него это было всего лишь вежливым жестом? Ответным визитом вежливости? Глупая я, на что я надеялась? На роман в духе Тургенева?

– Не стоит, Евгений Александрович, – мой голос стал на октаву холоднее. – Мои дела со Столпянским – это мои дела. Благодарю за прекрасный обед. Прощайте.

Я вышла на улицу, чувствуя, что ледяной ветер вряд ли справится с моими горящими щеками. У крыльца Столпянский перехватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:

– Быстро внутрь, дрянная девчонка! Сейчас я устрою такое, что ты забудешь имя этого Шелестова!

Я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза – холодно и жестко:

– Нет, Аркадий Викторович. Вы мне никто, чтобы приказывать. Мы поговорим здесь, на улице, или не поговорим вовсе.

Он скривился, оглянулся на прохожих – приличия снова связали его по рукам и ногам. Бросив на меня взгляд, полный обещания скорой расправы, взбешённый жених прыгнул в свою пролётку и крикнул кучеру: «Гони!».

Я смотрела вслед улетающему экипажу. Мне было плевать на его «ответку», которую стоило ждать со дня на день. В голове всё ещё звучало это вежливое «всего лишь благодарность». Ну что ж, Лизавета, добро пожаловать в реальный мир девятнадцатого века. Здесь кони бегают по сценарию, а принцы на самом деле просто возвращают долги.

Солнце, решившее в это утро загладить вину за неделю вьюжной хмари, заливало нашу столовую так щедро, что даже старинные портреты предков на стенах, казалось, одобрительно щурились. Отец, окончательно пришедший в себя после недавних потрясений и теперь посвященный в подробности нашей «информационной войны», восседал во главе стола с видом главнокомандующего в отставке. Он уже не вздрагивал при упоминании Сенного рынка, а лишь тонко улыбался в усы.

– Ну, господа заговорщики, – промолвил папа, разворачивая утренний лист нашей газеты, – судя по тому, что газету раскупили до завтрака, сегодня в городе будет жарко.

И точно! Не успели мы приступить к омлету, как в прихожей раздался такой решительный и бодрый топот, что сервиз в буфете жалобно звякнул. В столовую, скидывая на ходу шубу, сияя начищенными пуговицами и едва ли не подбрасывая в воздух форменную фуражку, печатая шаг, ворвался генерал Почечуев. Вид он имел настолько бравый, что казалось, за ним невидимым шлейфом тянется оркестр, играющий «Гром победы, раздавайся!».

– Ангел мой! Благодетельница! – возопил он и, едва не опрокинув вазу, бросился целовать мне руку с таким пылом, будто я только что вручила ему ключи от Парижа. – Лизавета Платоновна, что вы сотворили! Эта сегодняшняя статья... это же... это эпос! Гомер отдыхает в сторонке и нервно курит махорку!

Отец, сложив газету, с интересом приподнял бровь:

– Неужели рейтинг ваш поднялся еще выше? Каким же, позвольте спросить, образом? Ведь там, кажется, всё внимание было приковано к офицеру и его… кхм... внезапному порыву отваги.

– Каким образом?! – генерал картинно всплеснул руками, усаживаясь на предложенный стул и немедленно придвигая к себе тарелку с ветчиной. – Позвольте! Лизавета Платоновна в своей колонке так тонко, так изящно упомянула, что я – ваш покорный слуга – находился в тот момент рядом и лично засвидетельствовал сей акт беспримерного мужества, что результат не задержался! И что вы думаете? Мне верят еще пуще! Утром у меня уже пять записок с приглашениями на обеды, три – на карточные вечера. А одна вдова, титулярная советница, намекала на осмотр её оранжереи! Все лучшие дома открыты, все хотят услышать подробности из уст очевидца!

Я скромно опустила глаза, отпивая глоток чая: – Рада, Аристарх Саввич, что мой скромный труд послужил укреплению вашего авторитета. В наше время слово правды, подтверждённое генеральским присутствием, ценится дороже золотых империалов.

– Дороже! Намного дороже! – Почечуев с аппетитом захрустел солёным огурцом. – Я теперь хожу по Невскому, как живой монумент истине. Спасибо вам, душа моя.

– Ну, раз всё так удачно складывается, – я прищурилась, глядя на восторженного гостя поверх чашки, – скажите-ка мне, что же с вашей будущей невестой? Выбрали уже ту единственную, что разделит ваш триумф?

Генерал внезапно замер, а кусок ветчины сиротливо повис на вилке. Лицо его выразило комичную гамму чувств – от гордости до полнейшей паники.

– Ох, Лизавета Платоновна... – простонал Почечуев. – Предложений столько, что я боюсь оплошать. Одна слишком молода, боюсь, перепутает меня с дедушкой. Другая слишком богата, боюсь, заставит считать копейки. Третья... ну, третья так активно поёт романсы, что у меня начинают чесаться старые раны. Я в растерянности! Прямо как на Бородинском поле: куда ни глянь, везде кавалерия, и все хотят взять в плен! Всё смешалось!

Я свела брови. В голове, словно в калейдоскопе, вдруг сложилась картинка. Двадцать первый век постучался в моё сознание с наглым предложением.

– Знаете что, генерал... – медленно произнесла я. – А ведь это проблема. Серьезная, государственного масштаба проблема: честный воин не может найти достойную спутницу в море петербургского кокетства. А что, если мы сделаем этот выбор достоянием общественности?

– То есть как это? – генерал даже жевать перестал.

Я отодвинула тарелку и подалась вперед, чувствуя, как загораются глаза.

– Слушайте мой план. Мы объявим в газете... конкурс. Нет, «Смотр невест для героя». Каждую неделю мы будем описывать ваши встречи с претендентками. Но не просто в гостиных! Мы задействуем лучших модисток города – пусть шьют претенденткам платья, а мы будем описывать их в газете.

Я пропустила часть плана, в которой я, конечно, буду брать хорошую плату от мастерских за рекламу. И продолжила:

– Мы будем назначать свидания в определенных ресторанах и кофейнях!

«Которые тоже будут платить нам за право стать “сценой великого выбора”», – добавила про себя.

– Представьте: толпы народа будут сбегаться посмотреть, в чём пришла сегодня очередная пассия генерала и какой десерт вы ей заказали!

Отец посмотрел на меня так, будто я только что предложила продать Зимний дворец по частям.

– Лиза... это же... это же неслыханно. Шоу? На людях?

Коко, напротив, просиял:

– Это же будет похлеще любого театра! Лиза, ты гений современности!

Почечуев чесал затылок, явно взвешивая на одной чаше весов свою серьёзность, а на другой – перспективу быть в центре внимания Петербурга. А я думала над тем, что если генерал не захочет, то можно и ему приплатить за это действо.

– Нам нужно только облечь это в приличную форму. Благородный поиск идеала! Подумайте, генерал. Уверена, вы станете «гвоздём» сезона, вы будете первооткрывателем, бесстрашным воином, который не боится открыть обществу свою жизнь, потому что он честен и прозрачен, как слеза младенца! – закончила я, и Коко захлопал.

– Ну… если я буду пионером… Стоит подумать, стоит, дитя моё… – ответил генерал, забыв о закусках и даже о наливке, которую требовал и утром, и вечером одним привычным уже для всех движением ладони в сторону Марфы.

После завтрака я потащила Софью в кабинет.

– Софья, скажи мне честно: как женщина женщине: это не слишком? Насколько это прилично для нашего времени?

Софья, чья аналитическая натура всегда работала как швейцарские часы, задумчиво прошлась по комнате, постукивая карандашом по губам.

– Знаешь, Лиза... Если подать это как «воспитание вкуса и нравственности на примере достойного мужа», то это просто идеально. Мы можем тянуть эту историю хоть до самой Пасхи, описывая каждый рюш и каждый вздох. А потом – грандиозная свадьба, красивейший заголовок, колонка, увитая свадебными венками. Это не просто прилично, это станет новой модой. Мы создадим легенду.

Я облегченно выдохнула.

– Значит, решено. Завтра я иду подписывать договор о долгосрочной аренде за рубль в месяц с дядюшкой Соколова, а потом – по ресторанам, чтобы присмотреться. Пока молча, конечно, но нам надо найти такие, где гостей не очень много, а пафоса и денег – с избытком. Пока генерал зреет, мы подготовимся. Сейчас нам надо так рвать подмётки, что берёмся за любое дело. Заказчиков на горизонте нет, а январь уже «дышит» нам в затылок…

Несмотря на произошедшее у типографии, настроение было отличным. Мы еще посмотрим, кто кого выставит на мостовую в январе. Но сначала генералу нужно найти жену, а мне – заработать на этом целое состояние.