Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23

Петербург – это не только город пышных балов и гранитных набережных. Это и гигантский часовой механизм, где шестерёнки из золота и ржавчины вращаются в опасном ритме. Чтобы спасти Алексея Синицына, мне нужно было не просто перо, а навыки профессиональной актрисы.

День выдался пронзительно ясным, но свинцовые снеговые тучи, надвигающиеся с Балтики, пророчили снегопад. Я велела извозчику остановиться за квартал до нужного адреса на Мойке.

Ломбард «Честный залог», судя по вывеске, обещал золотые горы, но на деле представлял собой приземистое здание с тяжелыми коваными решетками, которые выглядели так, будто за ними держали не броши, а провинившихся гномов. Я поправила шляпку и глубоко вдохнула.

Моё платье из скромного тёмно-синего сукна, пальто с меховым воротником и шляпка, по моде накрытая тёплым платком из пуха коз, создавали образ порядочной, но глубоко несчастной женщины, чей уютный мирок только что дал трещину.

Прежде чем войти, я решила понаблюдать. У входа стояла добротная карета. Дверь ломбарда распахнулась, и на крыльцо вышел мужчина. По тому, как он хозяйски прикрыл дверь и прижал ее носком, я поняла, что это хозяин заведения – удивительно круглый улыбчивый толстяк в жилете, который грозил вот-вот расстаться с пуговицами от избытка добродушия.

Он держал под руку девушку, мою ровесницу в очаровательном капоре. Она смеялась, подставляя лицо редкому солнцу. А старик смотрел на неё с такой неприкрытой, щемящей нежностью, что сразу стало ясно: это – его сокровище, его единственная дочь. В карете их ждал мужчина – высокий, с суровым лицом кадрового военного, чьи усы напоминали стальные щетки. Он не вышел навстречу, лишь коротко кивнул.

– Берегите мою птичку, Савелий Петрович, – пробасил толстяк, бережно усаживая дочь в экипаж. – Сердце-то не на месте, когда она далеко.

– Я сам знаю, как мне заботиться о своей жене, – строго оборвал его зять, и карета, лязгнув колёсами, укатила прочь.

Старик остался на крыльце, провожая их взглядом, в котором мешались гордость и легкая грусть.

«Добрый человек, – отметила я про себя, – а значит, на него подействует только старая добрая драма.». Я выждала минуту, достала платок и начала методично тереть глаза, пока они не покраснели. Несколько резких вдохов, пара щипков за щеки для болезненного румянца и вуаля – перед вами не железная леди петербургской прессы, а жертва домашнего произвола.

Я вошла в ломбард, едва не зацепившись за порог, и издала тихий надрывный всхлип.

– Господин... Ох, господин, скажите, что я не опоздала! – я буквально рухнула на стойку, заламывая руки так художественно, что Коко бы зааплодировал. Хозяин, только что вернувшийся к своим весам, вздрогнул.

– Помилуйте, сударыня! Что с вами? Воды?

– Нет-нет, только не воду... Мой муж... – я вытащила из ридикюля ту самую расписку на имя Смирнова. – Я нашла это в его кабинете сегодня. Скажите, он был здесь? Он сдал золото? То самое, что папенька оставил мне в приданое... Последнюю память о человеке, который любил меня больше жизни!

Я зарыдала уже в голос. Это было легко – я просто вспомнила свою прошлую жизнь, то, что мне пришлось оставить за чертой, и то, о чём думать я себе просто запрещала.

Гнев и отчаяние превратились в настоящие слезы, и они потекли по щекам ручьями.

– Муж – тиран, – выдавливала я сквозь икоту. – Он ненавидит, что я храню вещи отца, он говорит, что я должна забыть свою семью и принадлежать только ему... Он разоряет меня специально, чтобы я не могла уйти!

Толстяк окончательно сдулся. Его глаза округлились от сочувствия, он торопливо вынес мне стакан воды из подсобки.

– Ну-ну, сударыня, не убивайтесь так. Мужчины – народ суровый, но… чтобы так... Вот, выпейте.

Я пригубила воду, продолжая дрожать всем телом.

– Покажите... молю вас, покажите, что он принёс. Я должна знать, лишилась ли я сердца или ещё есть надежда выкупить тайно.

Старик замялся, но закон ломбарда суров, а закон мужской жалости к заплаканной красавице, так похожей на его любимую девочку, еще суровее. Он достал из сейфа небольшой футляр и открыл его. На бархатной подушечке лежал массивный золотой перстень с изумрудом. Камень был чистый, глубокий, явно не из тех вещей, что закладывают обычные пропойцы.

Я замерла. Мой мозг, холодный и расчётливый, в отличие от моих глаз, тут же зафиксировал: изумруд такого качества стоит целое состояние, явно украден и сдан в ломбард за сумму куда меньшую, чем стоит на самом деле.

– О боже... – я прикрыла рот рукой, изображая высшую степень ужаса. – Это... это не папенькин перстень. Но как же? Бумага была у него в столе! Господин, умоляю, опишите мне того, кто это принёс! Может, мой муж подослал слугу? Или... или это был не он вовсе?

Хозяин ломбарда нахмурил лоб, стараясь вспомнить.

– Да какой там слуга, сударыня. Вполне видный господин. Таких запоминаешь сразу: не из простых. Высокий, подтянутый, как струна, лет сорок, не больше. Одет по последней моде, но сдержанно.

– Это он... – я снова начала реветь, закрыв лицо платком. – Высокий, подтянутый... Мой муж именно такой! Но почему перстень чужой? У него было пенсне? Он всегда носит пенсне, когда хочет казаться важнее!

– Да-да! – оживился старик, обрадованный, что может помочь следствию обманутой жены. – В золотом пенсне! И еще... – он приставил палец к своему лицу, примериваясь. – У него под правым глазом большая родинка. Вот здесь! Прямо под внешним уголком. Ее обычно не видно из-за оправы пенсне, но когда он его снимает или поворачивается к свету... Я как раз лампу поправлял, вот и заметил. Темная такая точка, заметная. И глаза карие, острые, как у ястреба. Губы тонкие, словно он их постоянно поджимает.

Я замерла. Родинка. Вот она, та самая деталь, которую перепуганный Синицын в полумраке «кукольной» кареты просто не мог разглядеть. А дотошный оценщик, привыкший изучать мир через лупу, зафиксировал навсегда.

– Нет... – я медленно опустила платок, и на моём лице отразилось искреннее недоумение. – У моего мужа нет никакой родинки под глазом. И глаза у него серые, как туман. Значит... значит, он просто перекупил эту расписку? Или нашел?

– Всё может быть, сударыня, – вздохнул толстяк, явно разочарованный тем, что драма не сложилась в единый пазл. – Возможно, ваш супруг просто встретил этого господина и оказал ему услугу. В любом случае, если кто-то отдаст сумму залога и предъявит эту бумагу, я верну украшение.

Я поднялась, шмыгая носом, и взяла старика за руку.

– Спасибо вам, добрый человек. Пусть бог хранит вас ... и ваших деток, если они есть. Вы подарили мне надежду, что всё не так страшно, как я думала.

Я вышла на улицу, и как только дверь ломбарда закрылась, моя осанка мгновенно выправилась, а слезы высохли, словно их и не было. Я почти парила над грязным снегом Мойки. У меня в кармане была не просто зацепка – у меня был портрет преступника, который не смыть ни одной казначейской печатью.

Офицер Синицын не увидел главного. Родинка под глазом – это не просто деталь, это приговор. И теперь я точно знала, каков будет мой следующий ход в этой партии против «кидальных» дел мастеров.

Карета подпрыгивала на каждом стыке камней. Чернильница в моих руках опасно кренилась, но я не замечала ничего. Перо летело по бумаге, выписывая слова, которые должны были стать либо моим триумфом, либо окончательным крахом для бедного Синицына.

– Быстрее, любезный, к типографии! – крикнула я кучеру, не отрываясь от текста. Статья рождалась мгновенно. Это не был обычный светский репортаж, это был прямой вызов, брошенный в лицо хищнику, который привык прятаться в тени.

Я писала, и буквы казались мне заряженными пулями.

«Господину П.С., любителю заграничных пенсне и обладателю весьма приметной родинки под правым глазом, – строчила я, едва успевая промакивать чернила. – Том самому, кто вчера проявил излишнюю заботу о молодом офицере в карете у казначейства. Сообщаем вам, что некий "зеленый предмет", оставленный вами в ломбарде на Мойке, стал ключом к дверям, которые вам лучше держать закрытыми. Опытный художник уже завершил ваш портрет со всеми деталями, включая ту самую родинку, которую не скрыло золото вашей оправы. Завтра этот облик украсит передовицы самых влиятельных газет столицы.».

Я на секунду замерла, глядя в окно на проносящиеся мимо фасады. Нужно было дать ему шанс отступить, иначе крыса, загнанная в угол, станет опасной.

«Вернуть то, что "случайно" перекочевало из рук молодого человека в ваши, можно завтра в полдень на том же месте, где произошла досадная ошибка. Тишина и забвение – цена, которую мы предлагаем за возврат чужого имущества. В противном случае завтра к вечеру о П.С. будет знать каждый городовой в Империи.».

В типографии меня встретил Коко. Он выглядел встревоженным – мой порыв сорваться в ломбард без объяснений явно не добавил ему душевного спокойствия. Я схватила его за рукав и затащила в свой кабинет, плотно прикрыв дверь.

– Коко, слушай меня внимательно. Сейчас это пойдёт в набор экстренным выпуском. Листовками, вкладышами – как угодно, но к вечеру это должно быть в каждом клубе и на каждом углу Большой Морской.

– Лиза, ты с ума сошла? – Коко быстро пробежал глазами текст. – Если он не испугается...

– Испугается, – отрезала я, чувствуя, как внутри вибрирует натянутая струна. – Такие люди, как он, строят карьеру на незаметности. Родинка под глазом – это его смертный приговор. И мы знаем, что он работает по-крупному. Он поймет, что его «засветили».

Я посмотрела Коко прямо в глаза, и мой голос стал серьёзным:

– Завтра в полдень ты пойдёшь к казначейству. Один. Встань у того самого места, где стояла карета. Будь в пенсне и, думаю, он поймёт. Если мой расчёт верен, он не рискнёт прийти сам, но пришлёт кого-то. Или просто подбросит баул. Ты должен просто ждать.

– А если он пришлёт не деньги, а пару крепких парней с кистенями? – Коко нервно поправил галстук.

– Аристарх Саввич выставит засаду, – успокоила я его, хотя сама не была уверена в этом до конца. – Но ты об этом знать «не должен». Твоя задача – быть лицом честной сделки. Мы даём ему шанс уйти красиво, без уголовного дела. Смирнов умен, он не станет воевать с газетой, которая знает его лицо.

Коко вздохнул, сложил листок и вдруг улыбнулся своей широкой бесшабашной улыбкой.

– Знаешь, Лиза, если нас когда-нибудь сошлют в Сибирь, я уверен, ты и там начнешь издавать «Вестник каторги» и шантажировать надзирателей. Ладно, сделаю всё, как надо. Сам попрошу генерала о поддержке.

Когда он вышел, я опустилась в кресло. Руки, наконец, задрожали. Смирнов не просто мелкий мошенник, он тень. А с “тенями” воевать труднее всего. Но деталь с родинкой... Боже, какая удачная, какая человеческая ошибка!

Глава 24

Окна редакции выходили на темнеющую улицу, где редкие фонари отражались на мокрой мостовой маслянистыми пятнами. Я сидела в своём глубоком вольтеровском кресле, и единственным звуком в кабинете было мерное тиканье напольных часов, которые, казалось, отсчитывали не секунды, а капли моей выдержки. Внизу мерно чеканили свой ритм станки. Мне казалось, что типография – огромный дракон, а станки – его сердце. Я улыбнулась этому сравнению, потому что мечтала сделать «светский Петербург» драконом, сжигающим на своем пути всё.

Вечерний чай на столе давно остыл, покрывшись тонкой матовой пленкой. Я смотрела на свои руки – бледные, тонкие руки Лизаветы Платоновны, и вдруг почувствовала, как внутри меня медленно приоткрывается та самая дверца. Тайный схрон, запертый на три тяжёлых засова, куда я не заглядывала с самого того момента, как очнулась в этом пропахшем нафталином и духами девятнадцатом веке.

Сегодня в ломбарде, чтобы вызвать те сокрушительные, библейского масштаба слёзы, мне пришлось совершить диверсию против собственного рассудка. Я не просто играла, я позволила себе вспомнить мою прошлую жизнь. Вспомнить то, что мне пришлось оставить против своей воли. Вспомнить всё то, что сделало меня той «акулой», которой я была в Москве двадцать первого века.

Мое детство не пахло духами Guerlain. Оно пахло казённой мастикой для полов, оружейной смазкой и пылью бесконечных дорог. Отец, суровый полковник, человек чести и железного устав, кочевал из гарнизона в гарнизон, из одного забытого богом военного городка в другой. Сегодня мы в продуваемом всеми ветрами Забайкалье, завтра – в бетонной коробке под Мурманском, где полярная ночь выедает глаза.

Моими единственными постоянными друзьями были книги. Мама, тихая женщина с вечно печальными глазами, даже будучи библиотекарем, всё равно возила за собой личные книги: связки томов, перевязанные бечевкой. В поселках, где единственным развлечением было наблюдение за тем, как медленно ржавеет трактор на окраине, я читала запоем. Я путала реальность с вымыслом, представляя себя то Анжеликой, то Элизабет Беннет, пока соседские мальчишки кидались в меня косноязычными шутками.

Я проводила в библиотеках все вечера, а часто и все выходные, не занятые уборкой. Мама всегда сидела рядом, и ей, казалось, нравилось, что я не такая, как остальные дети, которых она видит на работе ежедневно. Она, вероятно, считала, что стены библиотек, да и сами книги, добавляют брони, добавляют силы, но в то же время делают человека незаметным, а тем самым и нерушимым, непобедимым.

Мой первый позор, сломавший во мне остатки доверия к миру, случился в восьмом классе. Я написала роман. Огромную тетрадь в девяносто шесть листов, полную возвышенной чуши о рыцарях, которые никогда не опаздывают на свидания и пахнут морским бризом, а не дешевыми сигаретами, выкуренными за школьной кочегаркой. Эту тетрадь нашли одноклассники.

Глас зачитывал мои самые сокровенные строки в раздевалке перед физкультурой, а остальные ржали так, что звенели окна.

«Смотрите, наша Лиза-писалка влюбилась в воображаемого графа!» – кричали они. В тот день я впервые поняла: открываться – значит подставиться под удар.

В институте я стала тенью. Пока подруги бегали на свидания с первокурсниками, я сидела в углу столовой и методично, слой за слоем, заедала свое одиночество пирожками с повидлом. Дешевые, липкие, невыносимо сладкие – они были единственным доступным антидепрессантом.

Именно в этот период погиб мой брат. Единственная моя защита и опора. Тоже военный, как отец, он был примером чести и силы, но одновременно он был доказательством, что в любом несгибаемом и даже жёстком человеке есть душа, забота и мягкость. Он любил меня и маму, дома он превращался в кота, которого хотелось тискать и зацеловывать. Больше я таких мужчин не встречала.

Мужчины? Я смотрела на них сквозь прицел иронии. Доверие было роскошью, которую я не могла себе позволить. Они всегда уходили – или в другой полк, или к другой женщине, или просто в туман своего эгоизма.

Но потом Москва проглотила меня и выплюнула совершенно другим человеком. Сладкие пирожки сменились суши и аперолем. Моя хватка стала стальной, а взгляд – рентгеновским. Я приехала завоевывать столицу и сделала это так виртуозно, что вскоре мое имя шептали в кулуарах Останкино и в вип-ложах Большого театра.

Лиза Первая – лучший имиджмейкер, мастер «черного» и «белого» пиара. Я была Елизаветой Незаменимой – сорокавосьмилетней хозяйкой пиар-агентства «Реноме», женщиной весомых достоинств (во всех смыслах этого слова) и обладательницей пробивного характера, перед которым пасовали даже двери закрытых клубов.

Я не была замужем. Как говаривала моя покойная бабушка: «Лиза, ты слишком умная, чтобы быть счастливой, и слишком гордая, чтобы быть удобной.». Работа была моим мужем, любовником и единственным ребёнком. Я вытаскивала из навозных куч таких остолопов, что им впору было ставить мне памятники из чистого золота. Я создавала героев из пустоты. Я знала, как превратить скандал в триумф, а подлеца – в мецената.

Я была той, кто мог превратить скандального актёра-дебошира в святого мученика всего за один эфир. Я обеляла репутации, которые казались чернее дёгтя, придумывая «случайные» сплетни, которые поднимали капитализацию заводов на миллионы долларов. Я стала необходима всем. Телефон обрывали министры и звёзды эстрады. Я была центром паутины. И мне казалось, что теперь-то нахожусь в полной безопасности. Если ты королева интриги, тебя никто не сможет обмануть, верно?

Для души, естественно, тайно я посматривала на фотографии детей, которых предлагали к усыновлению. Единственное, что меня всегда останавливало от этого шага в самый последний момент – страх. Страх не перед ответственностью, не перед тем, что я перестану быть свободной. А страх, что не смогу полюбить ребёнка, не подарю ему то, чего он ждёт больше всего. Я была честна с собой, и каждый день, когда твёрдая решимость сделать поступок доводила меня до дверей, за которыми меня уже ждали, страх останавливал и заставлял отступить.

Я была знакома с парой семей и даже одинокой женщиной моих лет, которые приняли в свой дом и в своё сердце чужих детей. Они поддерживали меня, мотивировали и не винили за слабость. Вот эти семьи были вписаны в мое завещание. И сейчас я надеялась на то, что они вспомнят меня добрым словом, получив эту помощь! И была уверена, что это будут самые искренние слова благодарности, и кто-то поставит в церкви свечу за мою душу.

Вечер в ломбарде вернул мне ту забытую горечь. Чтобы заплакать перед добрым мужчиной в потёртом жилете я вспомнила ту настоящую Лизу, которая всегда была одна против мира. Даже на пике славы в Москве, возвращаясь в свою пустую квартиру на сорок пятом этаже, я чувствовала тот же холод, что и в забайкальском гарнизоне. И самое ироничное... та роковая сделка. Тот последний шаг в пахнущем выхлопами и дорогими духами мире, в удобном и в то же время совершенно бесчеловечном мире. Последняя точка в моей «прошлой» жизни.

Был дождливый сентябрьский вечер в Москве, но за час город обледенел. Минус три: и город встал, скованный налетевшим на город снегом и волчьим холодом. Я летела на встречу, которая обещала стать крупнейшим контрактом в моей карьере – раскрутка нового политического движения.

Миллиарды на кону, статус «серого кардинала» в кармане.

Я вышла из такси у входа в пафосный бизнес-центр, на ходу проверяя презентацию в айпаде. На мне были каблуки, мои боевые копыта – символ власти и успеха. Глянцевая плитка на пороге решила всё за меня. Одна неловкая секунда, один проскальзывающий шаг – и мир перевернулся. Я помню этот нелепый звук: хруст дорогой набойки и глухой удар затылком о мрамор.

Звёзды в глазах были не из хроник светской жизни, а настоящие, ослепительно белые. Последнее, что я видела – это спешащие мимо ноги прохожих и отражение неоновой вывески в луже.

А очнулась я здесь. В корсете, который сдавливает рёбра, с нависающим надо мной «папенькой».

К последнему дню моего пребывания в той реальной жизни мамы уже не было. А отец, вдруг свихнувшийся на даче, не вылезал оттуда, покоряя соседок своим зычным голосом, соленьями и, естественно, самогоном.

Он редко звонил, и все его разговоры касались только его. Именно поэтому меня умилял генерал Почечуев, как под копирку списанный с моего отца. Хотя, если вспомнить, что я в прошлом, и моего отца, и даже его деда еще нет… это он похож на Почечуева.

– Лизавета ? – Голос Коко вырвал меня из оцепенения.

Мой верный брат и помощник стоял в дверях, держа в руках свежий выпуск, который я хотела утвердить сама. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. – Ты сидишь в темноте уже час. Свеча догорела, а ты всё смотришь в одну точку. Неужели этот поручик Синицын так тебя расстроил? Я уже договорился с генералом. Я поеду, ты не беспокойся, сестрица!

Я медленно повернула голову. Глаза всё еще были влажными, но взгляд уже обрел привычную остроту. – Нет, Коко. Синицын – это просто шахматная партия. Мы всё осилим вместе, правда?

– Истинная правда, душа моя. Смирнов заглотит наживку. Он ведь считает себя умнее всех, а такие люди – самая лёгкая добыча, – повторил мои слова Коко и усмехнулся, подавая мне газету.

На передовице красовалось объявление, которое рано утром должно было удивить Петербург и, надеюсь, напугать нашего господина с родинкой!

– Ты страшная женщина, Лиза. Иногда мне кажется, что ты прибыла к нам прямиком из Преисподней, настолько у тебя холодный расчёт.

– О нет, Коко, – я улыбнулась, глядя на своё отражение в тёмном окне. – Я просто ударилась головой, и в ней всё встало на свои места.

Теперь я уже искренне смеялась, потому что признала случившееся, вспомнила и пережила свои потери и, наконец, осознала всё происходящее. И удивилась тому, что это не сделало меня слабачкой, а только придало больше сил, хоть и попахивало меланхолией.

Я взяла перо. Нужно было дописать еще пару строк в колонку происшествий. Работа – это единственный способ заглушить скрип той самой тайной дверцы, которую я только что снова заперла. На этот раз, надеюсь, навсегда.