Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Глава 1

Когда я открыла глаза, первой мыслью было, что мой менеджер переборщил с креативом для корпоратива. Над головой распластался потолок такой высоты, что на нем можно было бы разместить наружную рекламу целого жилого комплекса. А вместо привычного минимализма моей спальни я созерцала лепнину с пухлыми купидонами, целящимися в меня из луков с выражением лиц серийных убийц.

– Лизанька! Господи, Лизанька, душенька, приди в себя! Не пугай папеньку! – голос над ухом вибрировал, как старый холодильник.

Я повернула голову. Над кроватью навис мужчина. Бакенбарды – по три рубля пучок, взгляд – как у побитого спаниеля, и запах… Боже, от него пахло не парфюмом от Tom Ford, а какой-то смесью духов, краски и... табака! Чистого табака, запах которого я узнала лишь в поездке на Кубу.

– Так, – сказала я, и мой голос прозвучал как писк потревоженного бурундука. – Очень смешно. Вадик, это ты? Если это розыгрыш на мой юбилей, то предупреждаю: бюджет на твой отдел я сокращу до стоимости пачки сухариков. Вылезайте из-за штор! Где камеры?

Мужчина замер, его лицо вытянулось, став еще более похожим на грустную грушу.

– Дочка… Лизанька… Ка-ме-ры? Какие камеры, ангел мой? Ты о чем шепчешь? Это я, Платон Сергеевич, отец твой!

– Отец мой в Химках на даче огурцы закатывает. Пятьдесят шестую банку! – рявкнула я, пытаясь сесть. – Чья это шутка? Кто спонсор банкета? Если это конкуренты из «Медиа-Стар», то передайте им, что корсет – это уже перебор, это нарушение прав человека и Женевской конвенции! Снимите с меня этот панцирь, я дышать не могу! – я дёрнулась, и тут же в комнату, подпрыгивая, как мячик для пинг-понга, влетела девица в чепчике.

Она была такой субтильной и дёрганой, словно её только что достали из розетки.

– Эт-то что за будуар царя Гороха? – хмыкнув, огляделась я.

– Ой, барышня! Ой, Елизавета Платоновна, вы никак бредите! – вскрикнула тощая в чепце, выпучила и без того на выпучку глаза и выронила медный таз. Звук был такой, будто в моей голове решили устроить репетицию оркестра тяжёлого рока.

– Марфутка, тише ты, дура! – прикрикнул на неё «отец».

– Марфутка? Серьезно? – я расхохоталась, но смех перешёл в кашель. – Ребята, сценарий – дно. Китч. Лубок. Актерская игра на троечку. Где мой телефон? Мне нужно позвонить адвокату и в службу доставки еды, я от этого вашего «реалити» проголодалась.

В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли штурмом. В комнату ввалился молодой человек – холёный, с усиками, которые он, очевидно, подкручивал перед зеркалом. Но выглядело это вполне себе лампово для сего представления.

Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею и сразу же ее пропил.

– Очнулась наша спящая красавица! – провозгласил он, картинно прижимая руку к сердцу. – Лиза, душа моя, ты решила умереть прямо перед моим первым выходом в мужской клуб? Не комильфо, сестрица, совершенно не комильфо!

Я посмотрела на него с нескрываемым презрением. Мой опыт подсказывал, что паренёк далеко пойдет, если, конечно, не заплывет жирком.

– Ты ещё кто? – буркнула я, решив игнорировать его клоунаду. – Аниматор?

– Я? – он картинно обиделся, вопросительно глянул на остальных актеров, но собрался и продолжил: – Я твой обожаемый брат Николай! Для друзей – Коко, для тебя – источник всех жизненных мудростей и долгов. Что за дивный вид у тебя сегодня, Лизи? Словно ты увидела привидение или, упаси бог, счёт от портнихи.

Я не удостоила его ответом. В голове пульсировала мысль: «Они не раскалываются.». Если это розыгрыш, то актёры – просто маньяки системы Станиславского.

– Хватит! – я сорвала с себя тяжёлое одеяло. – Шоу окончено. Я ухожу. Где моя одежда? Мое пальто? Мои сапоги?

Я вскочила с кровати, ожидая привычной одышки и тяжёлого колыхания своих законных ста двадцати сантиметров в бедрах. Но тело было… странным. Оно было лёгким. Слишком лёгким. Я словно не шла, а летела, едва касаясь босыми ногами пушистого ковра с восточными узорами. Мой путь к выходу преградило огромное зеркало в тяжёлой золоченой раме. Я остановилась перед ним, собираясь поправить прическу и выдать финальную гневную тираду. Слова застряли в горле. Из зеркала на меня смотрело… существо.

Это была девушка. Лет восемнадцати. Бледная, как свежевыстиранная простыня, с огромными испуганными глазами цвета крепкого чая. По плечам рассыпались густые каштановые волосы и была – о боги! – шея! Настоящая длинная шея, а не тот переход от головы к плечам, который я привыкла маскировать шарфиками от Hermes.

Я подняла руку. Существо в зеркале повторило движение. Я потрогала свою талию – руки почти сомкнулись. В той, прошлой жизни я была «женщиной в самом соку», «приятной полноты» и «обладательницей грандиозного харизма-фактора». Здесь же я была тонкой, как тростинка, которую забыли полить.

– Мать твою… – прошептала я. – Это что, фильтр такой? Глубокая ретушь в реальном времени?

Я подошла вплотную к стеклу, едва не коснувшись его носом. Никаких пикселей. Никакой сетки. За кожей пульсировала живая жилка.

– Лизанька, что с тобой? – Платон Сергеевич подошёл сзади, его лицо в зеркале выглядело до ужаса реальным. – Ты словно себя не узнаешь.

До меня начало доходить. Медленно, как осознание того, что ты провалил тендер всей жизни. Все эти сказки про попаданцев, над которыми я подтрунивала, потягивая просекко в офисе… они были не сказками. Они были инструкцией по эксплуатации, которую я не удосужилась прочитать.

– Лизи, ты так смотришь на зеркало, будто ждёшь, как оно молвит, что ты на свете всех милее, – подал голос Коко, развалившись в кресле и бесцеремонно вертя в пальцах серебряную щетку для волос.

В этот момент из тени угла вышла еще одна фигура. Девушка чуть старше той, что отражалась сейчас вместо меня в зеркале, в строгом, почти закрытом платье. У неё было лицо человека, который знает, где зарыты все трупы в этом доме, и лично подписывал счета за лопаты.

– Елизавета Платоновна, вам не стоит так резко вставать, – сказала она холодным, идеально поставленным голосом. Это была не прислуга. Вернее, она играла не прислугу! Это был кто-то рангом выше. – Доктор предупреждал об опасностях приливов крови к голове после обморока.

– А это кто? – я обернулась к отцу, стараясь сохранить остатки своего профессионального самообладания. – Ваша личная нейросеть в юбке?

– Это же Софья, – растерянно моргнул отец. – Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!

Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и лёгкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме. Не считая, конечно, меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.

– Так, – я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. – Давайте проведём короткую летучку. Значит, я – Лизавета?

Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.

– Это – мой отец с бакенбардами. Это – брат-паразит Коко. Это – Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях дрожит Марфутка, которая явно ждёт, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?

– Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, – хмыкнул брат. – И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.

Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника – плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас – прямой путь в «жёлтый дом». А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.

– Как меня зовут полностью?

– Елизавета Платоновна Вторая! – со всей серьезностью ответил «батюшка».

– Вторая? – удивилась я, поскольку имя Елизавета я носила все свои почти пятьдесят лет, а вот фамилия моя была «Первая». Да, родители мои – те ещё шутники. Но в жизни это имя очень помогало и даже давало понять, что шутки со мною – плохая затея!

– Значит, братец мой – Николай Второй? – внутри меня назревал такой хохот, что сжимавший туловище корсет уже не выдерживал.

– Всё так, – вставила Софья, всё ещё присматриваясь ко мне, как к диковинной зверушке.

Из чего я сделала выводы, что надо сбавить обороты, а то не доживу до полного выяснения вводных: увезут лечить током и ледяной водой. Хотя… тока тут может ещё не быть!

– А год сейчас… какой? – спросила я вкрадчиво.

– Одна тысяча восемьсот пятидесятый, – пролепетал «батюшка».

В голове проскакали даты, и я, боясь ошибиться, предположила все же, что время Николая Первого… Значит, семейка тоже с «изюминкой»…

– Через пару Александров, ты, Николашенька, очумеешь от удивления, – прошептала я себе под нос. – Если это, конечно, не сумасшествие или… кома, в которой нахожусь сейчас под забористыми препаратами.

Я почувствовала, что у меня начали трястись руки...

– Выйдите все, – сказала я тоном, которым обычно закрывала совещания по кризисному пиару. – Марфутка, ты останься. Будешь работать моим поисковиком.

– Кем-кем, барышня?! – пискнула горничная, роняя на пол полотенце.

– Обучать буду на ходу, – отрезала я. – Папенька, Коко, Софья , идите по своим делам. Жива я и, вроде даже, здорова. Помоги корсет снять, Марфа, а то не вдохнуть, как говорится, и не… это.

Отец, выглядящий так, словно его только что помиловали, поспешно потащил Коко за рукав к выходу. Софья задержалась в дверях на секунду, окинула меня долгим взглядом и молча кивнула. Она мне уже нравилась. Редкий тип понимающего зрителя.

Когда за ними закрылась дверь, я повернулась к зеркалу и подмигнула своему новому отражению:

– Ну что, Лизавета Вторая, – прошептала я, – посмотрим, как девятнадцатый век прожуёт и переварит современную акулу!

Глава 2

Весь остаток дня я провела в режиме «энергосбережения», который больше напоминал глубокую депрессию. Забаррикадировавшись в своей комнате, напоминающей больше филиал Эрмитажа с запахом нафталина. Состояние «не в своей тарелке» сменилось состоянием «не в своем теле». Это пугало меня до икоты.

Единственным источником связи с реальностью стала Марфутка. Слава богу, девочка оказалась настоящей информационной сокровищницей: из тех, кого в моем агентстве называли «сливными бочка́ми». Стоило мне просто кивнуть, как она включала режим радиовещания без пауз на рекламу.

– Ой, барышня, ну и напугали вы нас! – причитала она, яростно взбивая подушки. – Аккурат на крыльцо вышли, а под утро-то подморозило: гладь, как зеркало! Вы только ножку занесли, а юбки-то тяжелые, бархат-с… И как ахнетесь! Затылком прямо о гранит. Папенька ваш чашку с чаем выронил, так и стоит теперь в столовой пятно, ничем не вывесть.

Я слушала поток информации, лениво перебирая пальцами кружево на сорочке. Тело было чужим, как арендованный костюм, который тебе явно мал в плечах, но велик в талии.

– Марфуш, – подала я голос, стараясь попадать в тональность кисейной барышни, – а напомни-ка мне… вот чисто для проверки твоей памяти, как мы тут вообще живем? Кто в доме главный, а кто на подхвате?

Марфутка на секунду замерла с наволочкой в руках, округлив глаза:

– Ой, барышня, неужто всё из головы вылетело?

– Проверяю тебя, говорю же! – отрезала я тоном начальника отдела кадров. – Стану я из-за какого-то льда всё забывать. Давай, не отвлекайся.

Марфутка облегченно выдохнула и застрочила еще быстрее. Из её болтовни я выудила, что мы – дворяне «средней руки, с уклоном в левую нижнюю». Что матушка скончалась, оставив папеньку с газетой и двумя чадами – мной и этим Коко. И что дела наши, мягко говоря, пахнут керосином.

Когда голова более-менее перестала имитировать колокол, я совершила героический марш-бросок подоконнику. Уселась на него, поджав ноги. Странная и совершенно неудобная раньше поза стала настолько приятной и уютной на деле, что защемило в груди.

Петербург девятнадцатого века выглядел как очень дорогой, но не слишком чистый исторический фильм. Дорога, проходящая от дома метрах в десяти, была вымощена камнем, по которому с грохотом проносились кареты и пролётки. Лошади фыркали, извозчики орали что-то нечленораздельное, а прохожие кутались в шинели и пальто. Дом напротив монументален и мрачен, но на первом этаже жизнь била ключом. Над дверью красовалась вывеска с золочеными буквами: «Чайная торговля товарищества Высоцкого».

Люди входили туда с постными лицами, а выходили, прижимая к груди заветные свертки, и лица их светлели прямо на глазах.

«Маркетинг работает во все времена.» – цинично подумала я. Масштаб массовки впечатлял. Если это розыгрыш, то бюджет у него больше, чем у Олимпиады. Но главное доказательство было не за окном. Оно было здесь, под кружевной сорочкой. Я посмотрела на свой плоский – боже мой, по-настоящему плоский! – живот.

В той жизни я десять лет воевала с каждым лишним эклером, и эклеры обычно побеждали со счетом 5:0. Здесь же я была тонкой, как тростинка, изящной и… пугающе молодой. Кожа светилась так, будто её отфотошопили еще до рождения.

«Ну что ж, Лизавета, – сказала я своему отражению в тёмном стекле. – визуальный ряд у нас на пятерку. Осталось разобраться с контентом.».

Утро началось с экзекуции. Марфа влетела в комнату с энтузиазмом кавалерийского офицера перед боем. Умывание, причёсывание, облачение… Когда она начала затягивать на мне корсет, я поняла, почему женщины того времени постоянно падали в обморок. Это не мода, это пыточный инструмент для подавления политической воли. Да что там политической – любой воли вообще!

– Елизавета Платоновна, к завтраку извольте, – пропела она, втыкая последнюю шпильку мне в затылок. – Папенька и Николай Платонович уже за столом-с. Ждут-с.

«Ну, пошли в логово льва.», – решилась я, одновременно пытаясь справиться с тяжеленными юбками.

В столовой висела такая тишина, что было слышно, как муха бьётся о стекло где-то в соседнем квартале. Папенька Платон Сергеевич сидел во главе стола, печально глядя в тарелку с овсянкой. Коко вяло ковырял вилкой ветчину, выглядя так, будто его только что переехала конка. При моем появлении оба синхронно вскинули головы. В их глазах читалось ожидание: заору ли я снова про «камеры» и «адвокатов» или просто начну кидаться посудой.

Я мило улыбнулась – так, как улыбалась спонсорам, когда смета увеличивалась втрое. Или, наверное, если ты оказалась черт те где, и не представляешь, что делать дальше.

– Доброе утро. Прошу прощения за вчерашний… перформанс. Головой знатно приложилась, в глазах двоилось, вот и несла чепуху несусветную. Сейчас всё в порядке. Почти.

Папенька выдохнул так громко, что пламя свечи на столе дрогнуло.

– Слава богу! Лизанька, душа моя, мы так испугались. Доктор сказал: сотрясение мозга, покой нужен. Но ты, я вижу, бодришься?

– Бодрюсь, папенька, – я присела за стол, оценивая сервировку. Серебро тусклое, фарфор со сколами. Видимо, финансовая подушка превратилась в половую тряпку.

– Расскажите-ка мне лучше, как у нас дела. А то я из-за этого падения чувствую себя… дезориентированной. Чем живёт наше семейное гнездо?

Николай, которому действительно больше подходило дурацкое “Коко”, фыркнул, не поднимая глаз.

– Дебютом твоим оно живёт, сестрица. Который, судя по всему, откладывается до морковного заговенья, – малец, по всей видимости, пользовался мягкостью отца и встревать в разговоры не то что любил, а не мог вовсе без своих «пяти копеек».

Отец нахмурился и отставил чашку. Он выглядел как человек, который всю жизнь пытался построить храм, а в итоге построил карточный домик и теперь не дышит на него, чтобы не рухнул.

– Дела, дочка… – он замялся. – Дела идут своим чередом. Газета наша «Светский Петербург» всё так же востребована… в определенных кругах.

– В кругах тех, кому нечем растопить камин? – не удержалась я. – Папенька, давайте на чистоту. Я, конечно, «головой ударилась», но не до стадии амнезии и полной потери мозга. Издание убыточно?

Платон Сергеевич вздрогнул и глянул на меня с большим удивлением. Судя по его лицу, слово «убыточно» в этом доме было сродни матерному.

– Ну… как тебе сказать. Объявления о продаже подержанных карет и некрологи приносят не так много, как хотелось бы. Но это моё детище, душа моя! Я ведь каждый номер собственноручно вычитываю…

Я смотрела на него и видела классический тип «клиента-идеалиста». Добрый, образованный, бесконечно наивный человек, который думает, что качество продукта гарантирует продажи. Ага, щас. В 2024-м он бы вёл блог про бабочек с тремя подписчиками и искренне удивлялся, почему рекламодатели не стоят в очереди.

– И в чём главная беда? Кроме отсутствия креатива? – спросила я, деловито намазывая масло на булку. Корсет заскрипел, протестуя против углеводов. Я в очередной раз прикусила язык: вот ведь дура: никак не могу следить за ним и не вставлять эти слова из моей привычной жизни.

– Беда в том, Лиза, – подал голос Коко, – что Аркадий Викторович Столпянский, наш дорогой совладелец, больше не хочет быть «совладельцем». Он хочет быть хозяином. Или получить свои деньги назад. А денег, как ты понимаешь, нет. Даже на мои новые перчатки.

– И много мы ему должны? – я подняла бровь. Отец побледнел.

– Всю газету, дом и, боюсь, твое приданое, которого и так… хм… негусто. Он настаивает на возврате долга до конца сезона. Или…

– Или? – я чувствовала, как во мне просыпается азарт. Старая добрая схема: рейдерский захват через долговые обязательства?

– Или свадьба, – тихо закончил Платон Сергеевич. – Он настаивает объединить капиталы и… судьбы. Лиза, он человек почтенный, состоятельный. Немолод, конечно, но…

Я чуть не подавилась булкой. Во-от оно что. Классика жанра. Слияние и поглощение в самом буквальном смысле. Но вторым элементом так называемого слияния душ и тел в этой семье могла быть… только я!

«Так, Лизавета Первая-Вторая, – подумала я, глядя на поникшего отца. – Перед тобой совершенно непрактичный мужик, владеющий СМИ в центре культурной столицы. И хищник, который хочет прибрать это СМИ к рукам, прицепом забрав тебя в качестве мебели. И хорошо, если мебели, а не инструмента для своих похотливых стариковских желаний! Издательство? Это же золотая жила! Да я из этой газетёнки сделаю такой холдинг, что Столпянский сам мне за рекламу приплачивать будет!».

– Папенька, – сказала я, вытирая губы салфеткой. – Не надо меня продавать. Считайте, что мой ушиб головы открыл у меня чакру… то есть дар предвидения и управления массами. Газета не умрёт. Мы сделаем из нее «Светский Петербург», который будут читать «под одеялом» даже в Зимнем дворце.

Отец посмотрел на меня так, будто я предложила ему слетать на Луну на паровозе. Коко прыснул в кулак. А я почувствовала, как внутри меня начинает работать привычный мотор. Пятидесятый год махрового века? Отлично. Здесь нет интернета, зато полно людей с грязными секретами и потребностью в чистоплотной репутации.

Двери столовой отворились, и в комнату вошла Софья. Если бы в моем времени существовал эталон строгого завуча в теле молодой аристократки, Софья заняла бы в этой палате мер и весов центральное место. Подтянутая, упакованная в тёмное платье так плотно, что казалось, девушка не дышит, а совершает фотосинтез, она несла себя к столу, как священный Грааль.

– Доброе утро, – голос прозвучал, как удар серебряной ложечки о хрусталь. Никакой суеты, никакой Марфуткиной прыти. Она присела на край стула, расправила салфетку и внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде было рентгена больше, чем в современном томографе.

– Лиза, душенька, – Софья едва заметно улыбнулась одними уголками губ. – Вижу, румянец вернулся. Мы все вчера не находили себе места. Надеюсь, временное помутнение рассудка осталось в прошлом?

Я неопределенно хмыкнула, сосредоточенно ковыряя вилкой омлет, который здесь называли как-то иначе, но на вкус он был вполне съедобным.

– Сонечка, я в полном порядке, – ответила я, примеряя на себя амплуа «послушной девочки». Голос всё ещё казался мне чужим, но я уже начала к нему привыкать, как к новому интерфейсу в смартфоне.

– Это похвально, – кивнула Софья, бросив короткий взгляд на Платона Сергеевича.

– Сейчас не время для девичьих обмороков и капризов. Ты должна послушать отца. Нам всем… – она сделала крошечную паузу. И я кожей почувствовала, как под этим «нам всем» скрывается её личный страх за завтрашний день, – …нам всем будет спокойнее, если ты вникнешь в дела и поможешь сохранить то немногое, что осталось от семейных активов.

Я посмотрела на неё поверх чашки.

«Логично, дорогая.», – подумала я про себя.

Софья была умна. Она прекрасно понимала: если газета «Светский Петербург» окончательно превратится в туалетную бумагу для извозчиков, её собственное положение «подруги-наперсницы» при богатом доме лопнет, как мыльный пузырь. А идти в гувернантки к каким-нибудь купчатам ей явно не улыбалось. Там масло на хлеб мажут не так густо, да и манеры хромают.

– Я всё выслушаю, Софья. Не беспокойся, – кротко сказала я, стараясь не заржать от собственной праведности. – Папенька как раз собирался ввести меня в курс дела.

Софья удовлетворенно кивнула и принялась за свой тост. А я подумала, что из этой женщины вышел бы отличный финансовый контролер. Жёсткий, неподкупный и чертовски мотивированный чужим разорением.

Когда отец, а следом и Софья, воспитанная в уважении к хозяину дома, вышли из-за стола и покинули столовую, я решила взяться за второго по глупости обитателя этого дома. Правда, надежда была, что дело в его возрасте, и со временем этот молодой человек станет умнее, надежнее. Не хотелось стыдиться своего собственного брата, раз уж судьба распорядилась вот так!

– Коко, – я повернулась к брату, – твои перчатки подождут. После завтрака расскажешь мне всё, что знаешь о Столпянском. В деталях. Его любовницы, его долги, его любимый сорт табака.

– Лиза, ты пугаешь меня. Откуда я это узнаю? В обществе принято говорить только о том, что на виду! Да и ты! Ты приличная девица, и говорить с тобой о сплетнях – моветон! – пробормотал Коко.

– Привыкай, братец. Это называется: стратегия захвата рынка. И коли ты любишь светскую жизнь, то лучше слушать во все уши и смотреть во все глаза, иначе мир покажется тебе несправедливым и грубым уже очень скоро.

Я встала из-за стола, ощущая странную лёгкость. Быть молодой и стройной – это бонус. Быть умной и опытной – это оружие. А быть Елизаветой Второй в городе, который ещё не знает, что такое чёрный пиар – это просто подарок судьбы.

___________

* конка – конный трамвай.