Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Этот день моей новой жизни начался с того, что я официально объявила войну корсету. Точнее, мы заключили временное перемирие: он не ломает мне ребра, а я не пытаюсь «прирезать» его кухонным ножом. Поэтому несколько минут воющую, как собака Баскервилей, Марфу я убеждала не затягивать его до посинения. Она сдалась, когда я намекнула, что и без того голова кружится, а если умру, виноватой будет она.

Весь день я посвятила промышленному шпионажу в масштабах отдельно взятого частного владения. Если верить выпискам из моей памяти, которые загружались крайне медленно, как через роутер в подвале, наш особняк на Кирочной был вещью статусной, но изрядно поношенной.

Двухэтажная махина с лепниной, которая местами напоминала осыпавшуюся с прыщей пудру на лице стареющей кокетки. Внутри – анфилады комнат, в которых можно было бы разместить три коворкинга и небольшую дизайн-студию. Но сейчас здесь гуляли только сквозняки и запах мастики. Ковры были заметно потёрты, хоть и чисты. Вазы, давно не видевшие цветов, расставлены хаотично, словно только ради того, чтобы не стоять кучей на подоконнике.

Я вышла во двор. Осень начиналась красивая, золотая. Первые морозцы по утрам еще не сделали траву серой и осклизлой. Редкое в Петербурге солнце по утрам щедро лило свои лучи до обеда, и этого доставало, чтобы не погрузить конец лета в хтонь и мрак.

За домом обнаружились конюшни. Огромные, добротные, пахнущие сухим сеном и застарелым навозом – ароматом, который в этом времени, видимо, заменял запах выхлопных газов премиальных авто. Конюшня была рассчитана на добрый десяток лошадей, эдакий подземный паркинг для элиты. Но в стойлах сиротливо переминались с ноги на ногу всего две животинки: каурая кобыла с грустными глазами и какой-то пегий мерин, посмотревший на меня с таким сочувствием, будто знал состояние нашего банковского счета.

Конюх с мальчишкой лет десяти, которых я увидела, явно были единственным персоналом в конюшне. И, судя по взгляду на меня, совсем не переживали, что я о них подумаю. Скорее всего, они уже подыскивали местечко понажористее, чем наше семейное гнёздышко.

«М-да, автопарк явно поредел.», – отметила я про себя, выходя за ворота. Петербург обдал меня сыростью и шумом. Я стояла у кованой ограды, впитывая эпоху, как сухая губка – коньяк. Мимо протарахтела пролётка. Извозчик в заношенном армяке смачно сплюнул на мостовую.

Поразило меня и то, что некоторые, кажется, совсем незнакомые слова, названия вещей всплывали в моей голове так скоро. Да, я была серой мышью, «синим чулком» с самого детства – книги меня интересовали куда больше людей и тем более развлечений. И это дало мне огромный багаж знаний. Хорошая память и умение разговаривать, в нужном месте вставить нужное слово, а то и шутку – привлекают куда больше, чем накачанные губы, если всё, что тебе требуется – сотрудничество, а не брак.

Дамы в необъятных кринолинах плыли по тротуарам, словно парусники, лавирующие между лужами. Это был хаос, лишенный неоновых вывесок, но наполненный живой грубой энергией.

– Лиза! Ты с ума сошла? – Голос Софьи разрезал воздух, как скальпель. – Без шляпки! Без сопровождения! Прямо у ворот! Ты хочешь, чтобы завтра весь город обсуждал, как дочь Платона Сергеевича окончательно лишилась рассудка после падения?

Я медленно обернулась. Софья стояла за моей спиной, скрестив руки на груди. В её позе было столько властности, что я невольно сделала вывод: прежняя Лизанька была редкостной рохлей, комнатной фиалкой, которой можно было указывать даже направление выдоха.

– Сонечка, – я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, от которой у моих подчиненных в прошлой жизни обычно холодели ладони, – во-первых, не кричи. У меня всё ещё мигрень, а твой ультразвук её не лечит. Во-вторых, не переживай так за мою репутацию. Она – дама капризная, привыкнет.

Софья поперхнулась воздухом. Её идеальные брови взметнулись к челке.

– Не кричать? Лиза, я лишь забочусь о тебе…

– Заботься потише, дорогая. Я просто вышла подышать воздухом. Иди, я скоро вернусь.

Я оставила подруженьку в состоянии когнитивного диссонанса. Внутри меня ликовал маленький внутренний антагонист: первый раунд за мной. Софья была полезна как контролер, но роль «мамочки» в моем сценарии вакантна не была.

Обед прошёл в гробовой тишине. Папенька сосредоточенно изучал газету, а после – тарелку с супом, Софья демонстративно молчала, поджав губы, а Коко… Коко не было. Его стул сиял пустотой, как дыра в нашем семейном бюджете.

Ужин повторил диспозицию, только Платон Сергеевич выглядел еще более помятым и мрачным, а Софья – еще более праведной. Разговора не получилось: все были погружены в свои мысли, отвечали односложно, нехотя, хоть и пытались играть в тёплые отношения. Я, как никто, знала, что количество денег на счёте прямо пропорционально атмосфере в доме. Заботы и долги угнетают, а шанс оказаться содержанками унижает сильнее всего. В этом наши взгляды с папенькой совпадали идеально. И теперь я знала: куда нажимать и где подкрутить, чтобы он принял правильное решение.

Выходить замуж мне хотелось лет в тридцать, и то: позже я списывала это желание на гормоны, буйно расцветшие в моей голове из-за природного процесса в организме. Но, присмотревшись к тройке претендентов, на тот момент крутившихся рядом, здравомыслием победила природу.

Мне потом говорили, что я не там искала. Но даже мой просчитывающий всё и вся мозг не был лишен романтики. Я искренне верила, что браки заключаются на небесах и нужен тот самый первый взгляд, задержанный вздох, нужно, чтобы сердце пропустило удар, когда я увижу того самого, предопределённого мне небом и судьбой.

Поэтому брак с папенькиным врагом сейчас рассматривала в самую последнюю очередь.

Я легла спать, но сон не шел. Мне нужен был Николай. В любом бизнесе нужен человек, который знает, где в этом городе подают лучшие сплетни и кто с кем спит в обход приличий. Мой брат был идеальным кандидатом на роль отдела инсайдов.

Около четырех утра, когда сон, наконец, начал смеживать мои веки, дом вздрогнул. Послышалась возня, приглушенный мат и звук падающей подставки для тростей. Я накинула халат – это чертовски тяжелое, густо испещренное золотой вышивкой сооружение из бархата, и вышла в коридор. Коко или Николай Платонович, если официально, пытался штурмовать лестницу. Его цилиндр съехал на затылок, галстук напоминал побеждённую змею. А от амбре, распространявшегося по дому, можно было бы заправить небольшой дирижабль.

– О-о, Лизавета… – он замер, сфокусировав взгляд на мне. – Ты чего… не спишь? Бессонница после … этого… штурма гранита головой?

Я схватила его за локоть и, несмотря на попытки «брата» изобразить вольную перелётную птицу, затащила в свою комнату. Усадила в кресло, где он тут же обмяк.

– Так, Коко, – я присела напротив, проигнорировав правила приличия, – пьяному нотации читать не буду, это скучно. У меня к тебе деловое предложение.

– Предложение? – он икнул. – Ты хочешь, чтобы я… купил тебе новых лент? Лиза, казна пуста… Я пью, пока мои друзья угощают меня, но скоро это прекратится… к моему ве-ли-ко-му сожалению.

– Забудь про ленты. Мне нужны сплетни. Самые грязные, самые свежие. Кто в Петербурге сейчас на грани позора? У кого из тузов репутация трещит, как корсет после обеда? О ком шепчутся в кулуарах клубов, где ты спускаешь чужие деньги?

Николай внезапно протрезвел: ну, насколько это возможно для человека, наполовину состоящего из шампанского. Он посмотрел на меня, как на говорящую собаку.

– Лиза… ты ли это? Какие сплетни? Зачем тебе эта грязь?

– Затем, братец, что твоя веселая жизнь стоит денег. А денег у папеньки осталось только на то, чтобы купить веревку и мыло. Если мы не превратим нашу газету в главный рупор истины… или хотя бы очень правдоподобной лжи, то через месяц ты будешь играть на гармошке у Казанского собора.

Коко почесал переносицу, и в его глазах зажегся огонек азарта.

– Ну… я не умею на гармошке… – протянул он. – Есть один полковник… Его жена вчера сбежала с учителем фехтования, но официально «уехала на воды». А еще Шелестов… Евгений Шелестов. О-о, там такая история, Лиза, что твои уши покраснеют. Чего это я разоткровенничался… с девицей? – Коко вдруг покраснел и уставился на меня виноватым взглядом.

Я вытащила из ящика стола карандаш и клочок бумаги.

– Поверь, я знаю о жизни людей куда больше твоего. Одно дело молчать о своих знаниях, братец. А совсем другое – использовать их. Нам сейчас не до приличий, знаешь ли. Думаешь, мой муженёк станет вас содержать? Да ни за что! Такие акулы умеют считать деньги, и с тобой, как с содержанкой, очень быстро перестанут общаться друзья, а жениться тебе придётся на вдовушке с тремя детьми и её вечной мигренью. Такой жизни хочешь?

– Нет, – совершенно уже трезвым и вполне оценивающим свои шансы тоном ответил Коко. В его взгляде читалось, что он именно сейчас представляет свою будущую жизнь. И от таких перспектив впадает все в большее уныние. Я порадовалась, что нащупала самую главную мотивацию братика.

– Шелестов? Продолжай, Коко. Считай, что ты только что прошел собеседование на должность главного репортёра. Выкладывай всё.

Город за окном всё еще спал, но в моей комнате только что зародился первый отдел сбора данных «Петербургского пиар-агентства Лизы Второй». И, судя по загоревшемуся лицу брата, наша организация обещала стать легендарной!

Глава 4

Утро в Петербурге – это всегда соревнование между сыростью, серостью и запахом свежеиспечённых калачей из лавки на углу. Последний, к слову, проигрывал.

Я сидела за столом в столовой, стараясь сохранять осанку, подобающую дворянке, и одновременно не заснуть прямо в тарелке с овсянкой. Напротив меня устроился Коко. Вид у него был такой, будто его всю ночь жевали, но так и не решились проглотить. Глаза припухли и не выражали сейчас ничего.

Он смотрел на меня поверх кофейной чашки – долго, не мигая, с таким выражением, будто пытался разглядеть в привычном интерфейсе сестры вредоносное программное обеспечение.

– Лиза, ты вчера… хм… была весьма конкретна под утро, – наконец прошептал он, наклонившись, пока отец с Софьей обсуждали погоду и почему-то цены на недвижимость. – Ты всегда так крепко хватаешь людей за лацканы, когда хочешь поговорить о светских сплетнях?

Я мило улыбнулась, откусывая кусочек поджаренного хлеба.

– Привыкай, Коко. Жизнь – субстанция переменчивая. Чтобы в ней закрепиться, нужна твёрдая рука. Ты со мной? – по-свойски поинтересовалась я. Мне сейчас верный помощник был нужен сильнее, чем воздух. А я боялась, что, протрезвев, Коко отступит, сдаст позиции.

– Еще бы! Я даже не страдал головными болями сегодня, поскольку протрезвел от нашей беседы, сестрица. И как такое могло прийти в твою светлую голову… Ах, точно, это твоё падение. Вероятно, чтобы и мне начать видеть жизнь иначе, надобно приложиться к порогу. Наверное, этим я и займусь сразу после обеда, – настроение у Николая было отменное.

И самое главное, он не передумал. Это было единственным, что меня сейчас радовало. Если не считать наличие талии и шеи у моего нового тела.

Отец, сидевший во главе стола, объяснял Софье, что переезд в Москву, возможно, был бы полезен всем нам. Платон Сергеевич за последние сутки словно уменьшился в размерах. Он как-то весь «скукожился» – идеальное слово из моего лексикона XXI века, которое здесь еще не изобрели, но явление уже вовсю процветало. Он был замкнут, как сейф со сломанным кодом, и излучал такую меланхолию, что даже сливки в кувшине, казалось, вот-вот прокиснут.

Софья же, напротив, была наэлектризована. Она сидела по левую руку от отца, прямая, как инквизиторский столб, и её безмолвное неодобрение в мою сторону ощущалось кожей.

– Я считаю, нам нужно бороться, а не искать пути к отходу. К слову, как я понимаю: пути к отходу у вас готовятся без меня? Сразу после того, как мной рассчитаются за долги? – не смогла промолчать.

Но сразу об этом пожалела: отец глянул на меня с такой горечью, что захотелось встать и, извинившись, обнять мужчину.

– Лизанька, – прошипела Софья тем самым тоном, которым обычно зачитывают смертные приговоры или сообщают об отсутствии скидок в «Глобус Гурмэ», – мне кажется, твоё падение… хм… высвободило в тебе некие черты, которые раньше ты благоразумно держала при себе. Твоё самовольство вчера и сегодня… оно расстраивает папеньку. Ты стала резка, позволяешь себе суждения, не подобающие твоему возрасту.

Я почувствовала, как под столом Софья нашла мою коленку и выразительно на неё надавила. Видимо, это был сигнал: «заткнись и сиди ровно!». Но я никогда не ждала смены погоды. В моём характере было если не разогнать облака, то уехать туда, где солнечно и сухо.

– Папенька, – я игнорировала Софью, глядя прямо в усталые глаза отца, – о чём вы так сильно переживаете? Давайте без экивоков. Мы же семья.

Отец вздрогнул. Его серебряная ложечка с мелодичным звоном упала на скатерть. Он посмотрел на меня с таким искренним сожалением, что мне на секунду стало стыдно за свой напор.

– Лиза… деточка, – он тяжело вздохнул. – Как бы мы ни притворялись, в нашей жизни грядут перемены. И, боюсь, не те, о которых пишут в модных романах. Он замолчал, и тишина в столовой стала такой плотной, что её можно было резать ножом.

Софья икнула – деликатно, почти аристократично, но взгляд её не оторвался от моего лица. Я читала мысли отца, как открытый пресс-релиз: он видел только один выход. Продать меня подороже, чтобы спасти газету, дом и Коко от публичного позора. В его мире женщина была активом. В моём она была тем, кто эти активы перераспределяет.

«Спокойно, Лиза. Только не сорвись на лекцию о феминизме: тебя здесь не поймут.», – приказала я себе. Я уже почти созрела для своего предложения, но тут Марфутка, влетевшая в столовую с видом человека, увидевшего конец света, пролепетала:

– Аркадий Викторович Столпянский! С визитом!

Без дальнейшего расшаркивания и приглашения, правил, которых я не знала, но все равно чувствовала, что они должны быть, в комнату вошел хищник.

Если бы сейчас в мире выпускался культовый журнал для мужчин, Аркадий Викторович красовался бы на обложке под заголовком «Как сожрать конкурента и не испортить маникюр».

Высокий, с безупречно подстриженной тёмной бородкой и глазами цвета крепкого кофе со льдом, он нёс в себе ту пугающую уверенность, которую дают только очень большие деньги и абсолютное отсутствие совести. Отец тут же «скукожился» до состояния изюминки. Он поднялся, рука его заметно дрожала, указывая гостю на кресло.

– Аркадий Викторович… какая неожиданность. Мы как раз…

– Оставьте формальности, Платон Сергеевич, чай, не чужие люди. У нас с вами столько общего: не один пуд соли, так сказать…– голос Столпянского был густым и маслянистым, как дорогой португальский портвейн. – Я зашел засвидетельствовать почтение Елизавете Платоновне. Слышал о досадном происшествии на крыльце.

Он повернулся ко мне, и я ощутила физический толчок. Он смотрел на меня не как на «милую Лизаньку», а с вполне отчетливым, неприкрытым вожделением коллекционера, который нашел на аукционе редкий, хоть и немного запылившийся экземпляр.

– Ну, как вы, душа моя? – он бесцеремонно взял мою руку и запечатлел на ней поцелуй, который длился на полторы секунды дольше приличия. Да, и этих правил я не знала, но хотелось после его “причастия” помыть место прикосновения.

– Жива, как видите, – ответила я, не отнимая руки, но и не отвечая на пожатие. – Голова гудит, но мысли, к удивлению многих, стали удивительно чёткими.

Он уселся рядом со мной, прислуга моментально организовала для него столовые приборы и горячий чай. Тут же вокруг засуетились отец и Софья.

– Скажите, Аркадий Викторович, а какие у вас еще интересы помимо нашей многострадальной газеты? Есть ли у вас… как бы это сказать… более прибыльные активы? – спросила я, не дождавшись, когда он прожует. Нравилось мне заставлять вот таких гиен показать свою суть. А в этом очень помогали вопросы не вовремя.

Отец поперхнулся чаем. Коко замер с куском булки во рту. Софья, отодвинутая от меня, больше не могла под столом выстукивать на моем колене морзянку, но взгляд ее максимально качественно передавал сообщение: «Прекрати немедленно, идиотка!».

Столпянский приподнял бровь. Мой вопрос о бабках явно не вписывался в его концепцию «беседы с невинной девой». Но шок быстро сменился азартным блеском в глазах.

– О, вы интересуетесь коммерцией? Неожиданно. Полагал, ваш круг интересов – это новые фасоны шляпок и… благотворительность.

– Деньги – это самая честная благотворительность, – парировала я, глядя ему прямо в зрачки. – Они позволяют помогать людям, не тратя время на фальшивые улыбки. Так что там с бизнесом?

– У меня есть хлопковые мануфактуры и кое-какое участие в железнодорожном строительстве, – он усмехнулся, присаживаясь напротив. – Вам это о чём-то говорит?

– Говорит о том, что у вас хороший инвестиционный портфель, – кивнула я, окончательно добивая окружающих использованием терминологии будущего. – Это внушает уважение.

Аркадий Викторович выглядел так, будто ему в чай внезапно добавили острый перец. Он был шокирован, но, черт возьми, ему это нравилось! Решив выбить его из колеи, я только усилила его интерес к себе. Это говорило о нашем госте только одно: он не гиена, он лев!

– Елизавета Платоновна, вы само очарование в своём новом амплуа, – он перевёл взгляд на отца. – Платон Сергеевич, я полагаю, нам не стоит затягивать. Зачем ждать? Свадьба в начале зимы была бы прекрасным решением всех… наших общих затруднений.

– Аркадий Викторович, – вкрадчиво начала я, подавшись вперёд, так, что наши лица оказались совсем рядом. – Зима – это так… суетно. Холода, метели, гости замёрзнут. Мы ведь почти не знаем друг друга. Вы же не покупаете акции… простите, долю в деле, не изучив отчётность? Давайте не будем торопиться.

Отец, почувствовав в моём голосе не страх, а какую-то новую, непонятную ему силу, робко вставил:

– Возможно… возможно, Елизавета права. До весны…

– А лучше до лета, – добавила я, ослепительно улыбаясь. – Летом в Петербурге такая чудесная атмосфэ-эра!

Столпянский резко поставил чашку на блюдце. Весь его лоск мгновенно испарился, обнажив сталь.

– Лето – это слишком долго, – отрезал он, и от такого голоса по комнате прошёл сквознячок. – Платон Сергеевич, вы ведь понимаете ситуацию. Векселя не ждут оттепели и приятной обстановки. Срок истекает. Либо свадьба в январе, либо к февралю вы будете искать жильё на окраинах. А ваша типография отойдёт мне за бесценок. Это мой ультиматум.

Он встал, поправил манжеты и посмотрел на меня. В его взгляде теперь было не только вожделение. Лев понял, что перед ним если не достойный противник, то прекрасная, сильная жертва, которая не сдастся в первую минуту, а заставит размяться, разогреть кровь, почувствовать себя охотником в полной мере. Я сама ошиблась в тактике. Стоило разыграть чахоточную и припадочную, склонную к болезням и депрессии инфанту, и тогда, возможно, ссылаясь на здоровье, удалось бы оттянуть на нужное время эту чертову свадьбу. Сама виновата!

– Даю вам неделю на осознание неизбежного счастья рядом со мной, дорогая Елизавета, – бросил он с уверенностью, поклонился отцу и вышел, не прощаясь. В столовой воцарилась тишина.

Отец закрыл лицо руками. Я понимала, что он сейчас чувствует: бессилие и унижение оттого, что не может обезопасить нас всех. И я его совсем не винила.

– Папенька, вы не отчаивайтесь. Есть у меня кое-какие идеи. И если они окажутся утопическими или не смогу их реализовать, то я соглашусь на брак. Не такой он уж и плохой человек, – чтобы подбодрить отца, соврала я.

Несчастных нам в этом доме не нужно. И если у меня есть хоть какие-то возможности успокоить близких, я это сделаю. Как делала всегда. Потому что люди, которые нас любят, не заслуживают боли.

Софья подвинулась и гневно засопела мне в ухо. А я сидела и думала: «Неделя. Семь дней на то, чтобы запустить в этом городе репутационную революцию. Вызов принят, господин мануфактурщик!».

Глава 5.

Вечер опустился серой шерстяной шалью, пропитанной запахом печного дыма и волглого воздуха. Я допила свой остывший чай, на вкус напоминающий теперь сено, и направилась в библиотеку. Настало время прощупать почву нашего семейного банкротства. Библиотека пахла старой бумагой и воском. В моём детстве так же пахла сельская библиотека, в которой я проводила с мамой почти каждый вечер. Было там что-то волшебное: будто впитывая этот запах, ты начинаешь понимать скрытое.

Я постояла несколько минут незамеченной, закрыв глаза и словно проживая еще раз счастливые минуты детства. Потом прикусила губу, чтобы вернуться в реальность, которая больше походила на сон.

Отец сидел в глубоком кресле, обложенный стопками газет, как инженер на груде чертежей рухнувшего моста. В свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из серого камня – каждая морщина глубиной с каньон. Он подпёр голову руками и казался спящим.

– Папа, не спишь? – я тихо подошла и заглянула через плечо. Он вздрогнул, но тут же мягко улыбнулся, протягивая мне пожелтевший лист.

– Вот, Лизанька. Смотри. Это наш первый выпуск. Сорок второй год. Какой шрифт, какой набор! Я тогда верил, что мы станем голосом совести Петербурга. Мы освещали открытия, трезвонили о самых ожидаемых в столице балах…

Я взяла в руки «Светский Петербург». С точки зрения современного пиарщика – это была катастрофа. Верстка «вырви глаз», колонки текста длиной с Транссибирскую магистраль. И ни одного заголовка, способного заставить читателя хотя бы проснуться, не то что купить номер.

Но я смотрела на человека, который стал мне отцом, и чувствовала странный укол в груди. Он горел этим. Он был профессионалом-фанатиком: из тех, кто готов сдохнуть на рабочем месте, лишь бы шрифт ложился ровно. Я ведь и сама такая. В той жизни мой телефон не умолкал даже в душе, а стратегия продвижения захудалого бренда была для меня важнее личной жизни, которой, собственно, и не было. Семья? Дети? На эти темы я наложила вето еще в тридцать. Работа была моей единственной истинной религией.

И сейчас, глядя на Платона Сергеевича, я видела своё отражение: только почти три столетия назад, в мужском варианте и с бакенбардами.

– Красиво, пап, – я искренне коснулась его плеча. – Но красотой долги не закроешь. Давай по фактам: сколько мы должны Столпянскому?

Отец поник. Долго откашливался, и было понятно, что так он глушит слёзы. Но я молча ждала несколько минут, не мешая ему собраться.

– Всё, Лиза. Почти всё. Долг огромен. Если я отдам долю в типографии, это покроет только проценты. Нам придётся продать дом, дачу в Павловске… Коко останется без наследства, а ты… – он запнулся. – Контракт со Столпянским истекает в середине января. До января я должен вернуть как минимум шестьдесят процентов суммы. Остальные сорок можно протянуть по договору до апреля. Иначе – опись имущества и… долговая тюрьма.

– Четыре месяца, – я прикинула в уме: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. – Отец, давай сделку. Ты даёшь мне карт-бланш на управление газетой и типографией. На эти четыре месяца. Если к середине января газета не выйдет в плюс и мы не закроем эти чёртовы шестьдесят процентов, я выйду за Аркадия Викторовича. Сама. Без истерик.

Отец посмотрел на меня как на умалишенную.

– Лиза, ты бредишь? Ты – барышня, выпускница пансиона! О каком управлении…

– Пап, – я перебила его своим фирменным «директорским» тоном, от которого у моих сотрудников в Москве подгибались колени. – Хуже уже не будет. Либо я спасаю семью, либо иду под венец исполнять роль трофея. Но иду уже с пониманием и выбрав этот путь сама. Дай мне шанс.

Он долго молчал, глядя на догорающую свечу, а потом просто махнул рукой – то ли от отчаяния, то ли от проблеска надежды.

– Хорошо. Делай, что хочешь. Всё равно мне погибать. Только вот и Столпянский должен согласиться на твоё пребывание в типографии, милая! Он хоть и не понимает в деле ни черта, и газета ему нужна исключительно для того, чтобы продвигать свою мануфактуру, но всё же!

– Нет, папенька. Погибших в этой войне не будет. По крайней мере, с нашей стороны! А вопрос с этим павианом сама решу, будь спокоен. Сейчас мне от тебя требуется профессиональная поддержка. Скажи, а сотрудники типографии… они ближе к тебе или к тому, кто им платит?

– Думаю, ты сама ответила на свой вопрос. Я даже не подозревал, что моя дочь обладает таким складом ума! – он обернулся и посмотрел на меня так, словно заговорил книжный шкаф.

– Ну, пара человек, которым можно доверять?

– Скорее, есть пара, которой вовсе нельзя довериться, дорогая моя, – грустно ответил отец.

Я вылетела из библиотеки и направилась в малую гостиную, где Коко меланхолично терзал струны гитары.

– Сдвинься, – я плюхнулась рядом. – Значит так, отдел новостей. Слушай задачу. Я беру газету на себя. Но официально я просто «помогаю папеньке с корректурой». На самом деле мы будем заниматься восстановлением репутации. Коко выронил медиатор.

– Чем? Лиза, ты что? Какая репутация?

– Дорогая, мой наивный брат. В этом городе куча людей с деньгами и подмоченным именем. Кого-то застали с чужой женой, кто-то проиграл казенные деньги, кто-то просто неудачно чихнул на балу у Великого князя. Мы будем предлагать им пакет услуг: статья в «Светском Петербурге», правильно поданные слухи через твоих друзей-повес и вуаля – человек снова рукопожатен. И за это они будут платить золотом.

Коко смотрел на меня очумевшими глазами.

– Так вот зачем ты про сплетни спрашивала… Ты… ты гений или дьявол, Лиза?

– Я пиар… я человек, поставленный на край обрыва, Коко. Это нечто среднее между гением и демоном. И хорошо бы тебе тоже научиться кусаться или хоть крепко держаться зубами за эту жизнь.

Уже в своей комнате я приказала испуганной Марфутке:

– Завтра утром отправишь записку Столпянскому.

Написала сама: «Елизавета Платоновна ждет вас завтра в половине первого в типографии.».

– Ой, барышня! Прямо в типографию? Одни? – Марфа задрожала, как осиновый лист.

– Не ори. Пойду с конвоем! С Софьей. Она у нас опытный надзиратель. Работай давай.

Утром я собиралась, как на битву при Ватерлоо. Корсет затянули так, что мой голос приобрел приятную хрипотцу роковой женщины. Платье выбрала серое, строгое, но с таким кроем, который подчеркивал, что я хоть и «тонкая как тростинка», но внутри у меня титановый стержень.

Я решила: раз Аркадию нравятся дерзкие штучки, он получит их сполна. Никакой кротости.

Софья всю дорогу в экипаже зудела над ухом, как надоедливый комар:

– Лиза, это неприлично! Женщина в типографии! Ты ведешь себя как… как эмансипированная особа! Папенька расстроится! Ты должна быть кроткой, если хочешь, чтобы он смягчился…

Я терпела ровно пять минут.

– Софья, а ты ведешь себя, как комар без хоботка. Жужжишь над ухом, а укусить не можешь. Закрой рот, – спокойно сказала я, глядя в окно на проплывающий мимо Невский. – Давай по фактам. Если я не выкручусь, папа разорится. Если он разорится, дома не будет. Мой муж – если я выйду за Столпянского – не обязан тебя кормить и одевать. Ты пойдешь на улицу или в гувернантки к купцам первой гильдии, где тебя заставят учить их недоумков французскому за медные гроши. Тебе оно надо?

Софья подавилась воздухом и икнула.

– В твоих интересах, – продолжала я, – чтобы я замуж НЕ вышла. Чтобы папа остался при деньгах. Так что: либо ты играешь за мою команду и изображаешь верную тень, либо проваливай прямо сейчас.

– Лиза… – она смотрела на меня с неподдельным ужасом и… уважением. – Откуда в тебе это?

Софья побледнела. Кажется, до этой «умницы» только сейчас дошел элементарный расклад сил.

– А до самой не доходило? – я усмехнулась. – Или тебе минимальные блага, типа овсянки и пары платьев в год, глаза застили? Включай голову, Соня. Мир меняется. Мы едем на войну за наше будущее.

Я отвернулась к окну. Петербург был прекрасен в своём мрачном величии. Кареты, стук копыт по брусчатке, крики разносчиков… Я видела историю вживую. И внутри меня разгорался такой азарт, какого я не чувствовала со времён своего первого миллионного контракта.

Пока Софья, обалдевшая от моего делового инсайда, переваривала услышанное, я прильнула к окну. Город проплывал мимо – величественный, строгий, полный тайн. Я чувствовала, как внутри меня закипает азарт. Репутация – это валюта, которая не обесценится ни при каком царе. И я собиралась стать главным банкиром в этом городе.

«Ну, Аркадий Викторович, – подумала я, поправляя перчатку. – Готовьтесь. Сейчас мы будем обсуждать не кружева, а бизнес.».