Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 28

Забыв о приличиях и тяжелых юбках, я влетела в типографию так, словно за мной гнались все кредиторы империи разом.

Фомич посмотрел за мою спину, видимо, уверен был, что это погоня, и уже было размахнулся тяжелым инструментом.

– Фомич! – крикнула я, перекрывая мерный грохот печатного станка. – Бросай всё! У нас экстренный выпуск. Сто штук листовок, формат в четверть листа, шрифт самый жирный, какой найдешь в кассах.

Фомич, старый наборщик с пальцами, навеки почерневшими от типографского сплава, медленно отступил. Его очки на кончике носа опасно качнулись.

– Лизавета Платоновна, помилуйте, у нас передовица в наборе...

– К черту передовицу, Фомич!

Я схватила клочок бумаги и, примостившись на краешке высокого табурета, открыла чернильницу, спешно начав выводить текст, который должен был стать наживкой для жадности Аглаиного кузена.

– Вот это. Читай. Нужно, чтобы через два часа краска уже не мазалась на пальцах!

Старик прищурился, шевеля губами:

«Тому, кто недавно выиграл графский особняк, который по несчастливой случайности уже обещан в казну под государственные испытания! Тот, кто желает получить за "пустую" купчую живые деньги – тысячу и еще пять сотен сверху, – может явиться сегодня к сумеркам на постоялый двор, ближайший к тому самому особняку. Я выкуплю ваш риск. Тайный игрок.».

Фомич хмыкнул, глянув на меня поверх очков:

– Тонко ведёте, барыня. На жадность ловить – милое дело. Только сумма-то... полторы тысячи. Где ж вы их возьмете, если клюнет?

– Главное, чтобы клюнул он, а не я, Фомич. Печатай!

Через три часа Сенная площадь закипела. Десяток оборванных, но шустрых мальчишек-газетчиков, которых я выучила работать по свистку, рассыпались по рынку и ближайшим кварталам. Они не просто раздавали листовки – они шептали «по секрету» кучерам и лакеям, совали бумажки в руки подозрительным личностям, создавая вокруг текста ореол величайшей тайны и огромных денег. Сама же я в это время совершала превращение, которому позавидовала бы любая прима императорских театров.

– Марфутка, раздевайся! – скомандовала я, влетев домой. Моя прислуга, девушка честных взглядов и доброго нрава, застыла с половником в руке.

– Барыня, окститесь! Пост же...

– Пальто свое старое давай, шаль порыжее и валенки! Быстро! – я срывала с себя шелковый капот, чувствуя, как адреналин вытесняет страх.

Минуту спустя из зеркала на меня смотрела типичная торговка с Охты – в бесформенном сером пальто, пахнущем печным дымом, замотанная шалью до самого подбородка. В тяжёлых валенках, которые делали походку похожей на перевалку медведицы. Пришлось надеть пару чулок, чтобы валенки, наконец, сели потуже.

В таком виде я могла стоять у любого забора часами, и ни один городовой не заподозрил бы во мне хозяйку издательства. На рынке Софья уже нашла Николая и Евгения. Последний выглядел как грозовая туча – в простом армяке поверх мундира, с надвинутым на глаза картузом.

Софья, сияя, как именинный пирог, успела доложить, что план в действии: листовки разлетелись веером по всему околотку. Мы затаились в тени торговых рядов. Я пристроилась за штабелем пустых ящиков, изображая торговку, ожидающую подвоза товара. Николай устроился чуть дальше, прислонившись к стене трактира, с видом человека, у которого нет ни гроша, но есть много свободного времени.

– Смотри... – прошептала Софья, дёрнув меня за рукав. У того самого дома с «Бровастым» охранником произошло движение. Мальчишка-газетчик, виртуозно изображая крайнюю степень рассеянности, буквально сунул листовку в руки одному из мужиков у ворот. Тот лениво глянул на текст, потом вчитался... Его брови взлетели вверх. Он что-то крикнул товарищу и, ломая стройную очередь из телег, бросился внутрь дома. Минуты тянулись, как вечность. Я чувствовала, как валенки начинают нестерпимо жечь ноги, а сердце колотится где-то в гортани.

Наконец тяжелая калитка распахнулась. Из дома выскочили двое. Один, сухопарый, нервный, был одет в добротный, хоть и слегка помятый сюртук. Второй – плотный господин с хищным профилем. Они переговаривались на ходу, возбужденно жестикулируя. Первый сжимал в руках нашу листовку так, будто это был лотерейный билет на миллион. Они прыгнули в пролетку, стоявшую неподалёку.

– За ними! – скомандовала я Николаю одними губами. Коко, прихватив двоих друзей Евгения – крепких парней, чей вид не оставлял сомнений в их боевых навыках, мгновенно вскочил в заранее приготовленный легкий экипаж. Они тронулись следом, стараясь держаться на расстоянии двух-трёх повозок.

Евгений остался со мной. Он сбивчиво дышал, рука постоянно тянулась к боку, отчего я решила, что он был привычен к оружию.

– Лиза... если они их там заперли... если это ловушка... – прохрипел он.

– Тише, Евгений. Мы только что вскрыли их оборону жадностью. Если они правильно нас поняли, то сейчас они едут доложить об этой новости нашим «голубкам».

Я заметила, как Евгений прикрыл и снова открыл глаза, медленно вдыхая.

– Тогда почему я здесь?

– Потому что холодная голова сейчас у любого, чьи дети в безопасности. Нам нужно быть тут – это ключевое место, куда должны приехать Аглая и ее братец, – спокойно ответила я.

– Он не братец. Он кузен и её любовник. Как я выяснил недавно, с пристрастием допросив горничную жены, девку, приехавшую с ней из родительского дома. Мой сын – это его сын, Елизавета Платоновна. Дочь моя. Но я вырастил обоих и не позволю, чтобы хоть кто-то узнал об этом, – – сквозь зубы выдавил он, как только Софья отошла.

Я несколько минут стояла молча, замерев, как статуя. Софья же вернулась откуда-то, проявив чудеса хозяйственности: принесла два жестяных стакана с обжигающим чаем.

– Пей, сестрица. И вы, ваше благородие. День только начинается, а у меня предчувствие: к вечеру мы этих иродов за бороды притянем.

Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мы стояли на грязном рынке, замаскированные под нищих и торговцев. Но в этот момент я чувствовала себя странно. Не из-за внешнего вида. Мой заказчик и человек, с которым я прошла за неполный день больше, чем с кем-либо, открывался мне с совершенно новой стороны.

Весь день, проведённый на рынке, превратил мои ноги в два негнущихся столба, а пальцы рук, спрятанные в грубые варежки Марфутки, казались чужими. Евгений, закутанный в потрёпанный армяк, стоял на другом конце рыночной площади, делая вид, что выбирает вяленую воблу. Но его взгляд, острый и тяжёлый, неотрывно следил за домом с высоким забором.

Когда сумерки окончательно поглотили город, я поняла: пора. Ловушка была расставлена, листовки разлетелись, как искры от костра, и теперь мне нужно было сбросить личину нищенки, чтобы заняться второй частью плана.

Я домчалась до дома на извозчике, мечтая только о глотке горячего чая и легком пальто. Влетев в прихожую, я даже не успела скинуть промокшую, пахнущую дымом шаль, как наткнулась на немую сцену. В гостиной горели все свечи. Мой отец, Платон Сергеевич, сидел в кресле, прижимая платок к губам. Лицо было бледнее накрахмаленного воротничка. А напротив него, развалившись на диване с бокалом нашего лучшего хереса, сидел Аркадий. Мой «жених». Моё проклятие в лаковых сапогах.

– О боги! – Аркадий медленно поднялся, оглядывая меня с головы до ног. Его губы растянулись в глумливой усмешке. – Лизавета Платоновна, душа моя... Я знал, что издательское дело доводит до греха, но чтобы до маскарада? Вы выглядите как кухарка, которая только что украла казённый пирог и убегает от городового.

Отец дёрнулся, взглянул на мои валенки и несчастный тулупчик Марфутки, и в его глазах отразился такой коктейль из стыда и боли, что мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю.

– Лиза... что это значит? Где ты была в таком виде? – его голос дрожал.

– Папа, сейчас не время для объяснений, – я начала стягивать промокший платок, чувствуя, как по шее потекли ледяные капли. – Аркадий Викторович, ваше присутствие здесь так же уместно, как соловей в морге. Уходите. У меня деловая встреча.

Аркадий гротескно расхохотался, отставив бокал.

– Встреча? О, я не сомневаюсь! В таком наряде только встречи под мостами назначать. Вы заигрались, Лиза. Эти ваши газетёнки, интриги, «акулы пера»... Вы забыли, кто содержит вас.

Отец предпринял слабую попытку заступиться, подняв руку:

– Аркадий, прошу вас, она просто напугана событиями дня...

– Помолчите! – Аркадий резко обернулся к хозяину дома, и в его голосе зазвенела сталь. – В ваших интересах сейчас вообще не открывать рта. Ваша долговая яма стала глубже, чем вы можете себе представить.

Я замерла, наполовину выпутавшись из рукава.

– О чем он говорит, папа?

Отец закрыл глаза, и я увидела, как его плечи поникли.

– Лиза... Аркадий Викторович сообщил... он перекупил все наши долги. Абсолютно все. У Сомова, у банкира Левина, даже векселя типографии. Теперь он наш единственный кредитор. До последнего гроша.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног. Силы, крохи которых ещё оставались, испарились. Я просто опустилась в кресло прямо в этом дурацком тулупе, выронив платок, который соскользнул с одного плеча и упал на паркет грязной кучей.

– Ну же, Лизавета, где ваша хвалёная дерзость? – Аркадий подошел почти вплотную, обдав меня своим запахом. – Мой основной долг, как мы и договаривались, ждёт до января. Но вот кредит, который я выкупил сегодня у Левина... О, у него есть чудесная юридическая особенность. Маленький пункт. Давший его может затребовать выплату в течение сорока восьми часов, если почувствует «неблагонадёжность заёмщика». Со дня займа прошло пять месяцев. А ваш вид сейчас, согласитесь – эталон неблагонадёжности.

Он снова хохотал – противно, лающе, упиваясь своей властью. Его лицо, обычно гладкое и холёное, сейчас казалось мне маской сатира.

– Значит так, – я медленно поднялась, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, которая когда-то заставляла олигархов бледнеть. – Послушай меня внимательно, Аркаша. Иди к черту. В это раз. Во-вторых, иди к черту дважды. А в-третьих, иди ты на... – я вовремя прикусила язык, вспомнив, что я в девятнадцатом веке, а не в офисе на Москва-Сити, но взгляд мой закончил фразу за меня.

Аркадий пунцовел на глазах. Его вены на шее вздулись, он задыхался от возмущения.

– Да как вы... Вы нищенка! Завтра же я пущу вас с молотка! Лично буду стоять и смотреть, как ваши станки увозят в металлолом! Вы сгниёте в долговой тюрьме, Лизавета! – Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Грохот входной двери эхом отозвался в пустом коридоре.

Отец тяжело, со свистом дышал, хватаясь за сердце. Я подбежала к нему, упав на колени перед его креслом.

– Папа! Тише, умоляю, тише. Смотри на меня. Он блефует. Мы не пропали.

– Как не пропали, Лиза? – простонал он. – Он разорит нас за два дня...

– Послушай! – я схватила его за холодные руки. – У нас уже есть четыре части нужной суммы. Завтра же, как только откроются банки, ты поедешь и оплатишь вторую часть долга. Это закроет самые опасные дыры. А остальное... я клянусь тебе, я наберу остальное.

Я вскочила, скинула валенки, натянула ботики и набросила на плечи своё пальто с меховым воротником. Глянув в зеркало, я увидела там не перепуганную дочку разорённого дворянина, а женщину, которой нечего терять.

–Ты мне веришь? – спросила я, внимательно наблюдая за отцом. Он отхлебнул из кружки чай, а Марфутка подала капли, которые он, не споря, выпил с ложечки.

– Мне больше некому верить, Лизанька. Последние месяцы показали, что жизнь может так круто измениться, что я не удивлюсь уже ничему!

– Оставайся дома и запри двери, мы с Софьей скоро вернёмся, – я подошла к отцу, присела на подлокотник кресла и обняла его.

За окном валил густой колючий снег. Фонари раскачивались от ветра, превращая тени в призраков. Но мне больше некого было бояться!

Глава 29

Мы с Евгением неслись в карете в сторону постоялого двора, который я заметила ещё тогда, когда ехала от графини Браницкой после обсуждения нашего дела с особняком, проигранным внуком.

Мой попутчик молчал. От него пахло рыночным дымом, жареным окороком и табаком. Плечо, затянутое в грубый армяк, казалось каменным. Когда мы свернули к постоялому двору «Гнутая подкова», нас уже ждал Николай. Он вынырнул из тени конюшни, раскрасневшийся от бега и азарта.

– Лиза! – зашептал он, подбегая к окну кареты. – Кузен Аглаи Николаевны, Вениамин, уже там. Зашел минут десять назад, злой как черт, постоянно оглядывается. Сидит в углу, ждет «тайного игрока» с деньгами.

Евгений рванулся было вон из кареты, но я перехватила его за ледяные пальцы.

– Стойте. Рано. Если вы сейчас ворвётесь туда без закона за спиной, он поднимет крик, что вы его преследуете. А охранники, явно приехавшие с ним, нам всё сорвут. Нам нужно официальное прикрытие. Евгений Александрович, оставайтесь здесь с Коко. Следите за входами. Я к графине Браницкой.

– К графине? Лиза, сейчас каждая минута... – начал он.

Но я перебила:

– У неё связи, которые нам недоступны. Без жандармов мы просто кучка заговорщиков. Ждите.

Карета рванула с места. Особняк графини Браницкой встретил меня яркими огнями. Графиня, увидев меня в растерзанном виде, с разметавшимися волосами и лихорадочным блеском в глазах, едва не выронила веер.

– Лизавета Платоновна! На вас лица нет! Что сталось? – она схватила меня за руки, ведя в малую гостиную.

– Графиня, милая, времени нет. Жизнь детей Евгения Александровича Шелестова под угрозой. Всё, что о нём говорят – неправда. Я знаю это точно, а вы… вы верите мне? Их выкрали. Мне нужны жандармы на постоялом дворе. Прямо сейчас. И не простые постовые, а те, кто имеет вес и чин. Умоляю вас, используйте своё влияние!

Браницкая, при всём своём светском легкомыслии, в критические моменты соображала быстро.

– Боже мой... Бедный Евгений! Постойте, у моих соседей по правую руку, Трубовых, как раз гостит старший сын, офицер особого поручения при жандармском управлении. Александр Николаевич. Я сейчас же пошлю мальчишку с запиской. Он авантюрист в душе, наслышан о вашей газете. А на днях сам признался, что уморительнее очерков «Грифона» ничего не читал. Да он полетит с вами на крыльях!

– Благодарю вас, графиня! Вы спасаете, возможно, не только репутацию человека, а живые души, – я почти бегом покинула её дом, чувствуя, как внутри разгорается упрямое пламя победы. Когда я вернулась к «Гнутой подкове», снег уже намёл приличные сугробы. У конюшен в глубокой тени я увидела семерых мужчин. Они стояли плотной группой, приглушённо переговариваясь. Шестеро из них были одеты в простое «людское» платье – торговцы, мастеровые, но прямая выправка выдавала в них офицеров, друзей Евгения. Сам Евгений стоял чуть впереди, вглядываясь в окна трактира. Николай, единственный, кто все ещё носил пальто, подошёл ко мне, едва я спрыгнула с подножки. Его глаза светились триумфом первооткрывателя.

– А дети? О них что-то… – начала я.

Но брат перебил меня:

– Лизонька, мы узнали всё! Те двое, что из дома на Сенной выехали, погнали в самый центр, к доходному дому на набережной Мойки. А мы, как ты видела, за ними. Один поднялся, пробыл там минут пять и вышел с какой-то бумагой. Мы на хвосте висели, как репей! Я рискнул: в парадную зашел, швейцару представился жандармом в тайном поиске вора.

– И что? – я затаила дыхание.

– Тот всё выложил! Сказал: приехали господа к даме с двумя детками. Описал Аглаю Николаевну и её «мужа» в точности. Мальчик и девочка. Но главное, там уже наш человек! Генерал Почечуев, как только я ему весточку через мальчишку кинул, лично приехал туда и с швейцаром сейчас в карты играет. Уж генерала-то выгнать не посмеют. С ним один из друзей Евгения Александровича. Под видом слуги. Дети под присмотром, Лизонька! И «прикормка» твоя сработала!

Я посмотрела на Евгения, подошедшего к нам и стоящего сейчас за спиной Коко. Он слышал этот отчёт уже во второй раз, но его лицо всё равно сводило судорогой ярости. Однако глаза немного потеплели.

– Николя, ты просто золото, а не человек, – выдохнула я. – Теперь осталось взять главного режиссера этого спектакля. Сюда сейчас приедет официальная подмога. Нам нужно зафиксировать поимку нашего «парализованного» Вениамина. Удивительно шустрый малый для человека, который, судя по врачебным справкам, полгода с кровати не в силах подняться.

В этот момент к постоялому двору, вздымая снежную пыль, подкатила тяжелая карета. Из неё вышли двое мужчин. Старший, лет тридцати, с аккуратными усиками и холодным пронзительным взглядом, поправил портупею. Младший был удивительно на него похож, но во взгляде читалось больше любопытства, чем служебного долга.

– Вы от графини Браницкой? – я шагнула навстречу, не дожидаясь реверансов.

– Совершенно верно, сударыня, – ответил старший, вежливо приподнимая шляпу. – Александр Николаевич, управление жандармерии. Графиня была весьма... убедительна в своей записке. Мне нужно понять, какова диспозиция. Нужна ли нам дополнительная рота или мы справимся своими силами?

– Мужчин у нас достаточно, – я указала на Евгения и его друзей. – А поймать нужно одного мерзавца, который сейчас сидит внутри и ждёт взятку за украденное имущество и подложные документы. Евгений Александрович введёт вас в курс дела, а после... после нам нужно, чтобы вы официально сопроводили нас в центр, к дому на Мойке. Там незаконно удерживают детей господина Шелестова.

Жандарм изумленно приподнял бровь, переводя взгляд с меня на Евгения. У младшего и вовсе вытянулось лицо.

– Позвольте... а вы... Елизавета Вторая? – вдруг спросил он, подаваясь вперед. – Та самая, что держит в страхе половину светских сплетников Петербурга?

Я невольно усмехнулась, несмотря на весь ужас ситуации.

– Да, я Елизавета. Но сегодня я скорее «случайный» свидетель обвинения.

– Наше почтение, Елизавета Платоновна! – Александр Николаевич коротко поклонился, и в его глазах блеснул огонек искреннего уважения. – Мы наслышаны о вашей деятельности. И о том, как изящно вы решили вопрос графини Браницкой. Министр… это, конечно, между нами… но он долго еще хлопал себя по бокам, приговаривая: «Как я сам до этого не додумался?».

– Спасибо за признание, господа, но давайте перейдём к важному... Сейчас нам нужно завершить начатое. Евгений Александрович, прошу.

Евгений кивнул жандармам и подошёл к нам, его лицо, наконец, стало спокойным. Они двинулись к дверям трактира, а я осталась на улице, глядя им вслед. До развязки оставались считанные минуты, и я знала: завтрашний номер газеты будет самым громким в истории этого города. Но сейчас меня волновало только одно – чтобы маленькая Катенька и Володя поскорее оказались в объятиях отца.

***

Коко сидел в карете напротив меня, раскрасневшийся, с горящими глазами, и постоянно поправлял воображаемый воротник. Он жестикулировал так энергично, что карета, казалось, раскачивалась в такт его восторгам.

– Лиза, ты видела?! Видела, как тот жандарм вытянулся, когда ты назвала свое имя? – он восторженно хмыкнул, ударив кулаком по ладони. – А как мы их окружили? Это же готовый сюжет для романа! «Тайный игрок и похищенные ангелы». Лизавета, ты гений! Если бы не твои листовки, мы бы до завтрашнего утра этот притон вычисляли. Я смотрела на брата, и на сердце разливалось чувство полного облегчения. Дети спасены. Репутация Евгения Александровича Шелестова теперь была вне подозрений – жандармы зафиксировали всё: и поддельные документы кузена, и тайный побег Аглаи. Но в тени этой радости, как холодная змея, шевелилось воспоминание о Столпянском.

Я вспомнила его издевательскую физиономию в нашей гостиной, глумливый смех и то, как я послала негодяя... далеко и надолго, используя весь лексический арсенал разъярённой москвички двадцать первого века.

Я знала, что за дверью ставшего родным дома нас ждет финансовая катастрофа. Кредиты выкуплены, векселя в руках врага, а срок – «пара дней». Я взглянула на сияющего Николая и решила промолчать. Пусть этот мальчик побудет победителем ещё хотя бы один час. Он ехал в этом экипаже героем, и я не имела права обрушивать на него пыльную тяжесть наших долгов прямо сейчас.

– Ты молодец, Коко. Без тебя я бы не вошла в тот дом, – мягко сказала я, коснувшись его руки.

Дома нас встретил отец. Платон Сергеевич стоял в холле, опираясь на трость. Его лицо было серым от усталости, но глаза лихорадочно блестели. Я быстро моргнула ему, едва заметно качнув головой, мол, Коко ничего не знает, молчи. Отец понял мгновенно. Его губы тронула грустная, понимающая улыбка, которая терзала мне сердце острее когтей хищника.

Николай, не раздеваясь, принялся расписывать события вечера. Софья, прибежавшая на шум, всплёскивала руками. Марфутка застыла в дверях с открытым ртом. Но потом вспомнила, что никто сегодня не то что не ужинал, но даже не обедал, хлопнула себя по бокам и побежала накрывать.

История обросла подробностями: кареты летели, как птицы, жандармы сверкали эполетами, а преступники дрожали от одного взгляда мужественных спасателей. В разгар этого вдохновенного монолога в дверь постучали. Я вздрогнула.

На пороге возник генерал Почечуев. Впервые я была ему рада. И впервые увидела его не как забавного старика, а как человека дела. Мундир застёгнут на все пуговицы, осанка, будто лом проглотил, в глазах холодная сталь. Я поймала себя на мысли, что впервые искренне его уважаю.

– Простите за столь поздний визит, – пробасил он, проходя в залу. – Но дело завершено по всем канонам чести. Шелестов, при поддержке управления, лично выставил дверь в той квартире на Мойке, где я имел честь держать оборону. Видели бы вы его, Лизавета Платоновна! Он настоящий лев. Вынес детей на руках, укутав в свою шинель... Мальчик даже не проснулся, а девочка только спросила, привез ли папа конфет.

– Слава Богу, – выдохнула я, опускаясь в кресло. – А что же Аглая Николаевна? Она тоже отправилась домой к мужу? – вопрос вырвался сам собой, и я тут же пожалела о нем. Генерал замолчал, поправляя перчатку, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

– Нет, что вы, душа моя... Какое «домой»? После такого скандала и подлога... До официального разбирательства и решения Синода о разводе она отправлена под домашний арест в дом своего близкого родственника и поручителя. К дядюшке... Кстати… к вашему жениху, Аркадию Викторовичу Столпянскому.

Я застыла. Мир вокруг на мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой гостиной.

– Вот это поворот, – прошептала я, чувствуя, как внутри закипает новая холодная и расчетливая ярость. – Значит, все крысы собрались в одной норе.